Минутку, ещё минутку...

      Жмётся щекой к чужой, влажной от испарины груди, вслушиваясь в мерное сердцебиение, устало прикрывая глаз и почти засыпая. Знает, что нельзя, но так хочется.

Ещё чуть-чуть, пожалуйста.

      Проваливаясь в сон - всего на мгновение -, дёргается. Испуганно распахивает единственное око.

О нет-нет-нет. Нельзя засыпать. Не здесь.

      Тревожные мысли скачут в измученной, гудящей голове.       Он алчет остаться и чувствовать жар тела под головой, а не холод подушек и одеял в пустых покоях.

Нужно вставать.

      Тяжело вздыхает. Вслушивается в тихое сопение недолюбовника, с которым проводит уже не первую ночь. Скользит размытым взглядом по спокойным и умиротворённым очертаниям чужого лица, по тёмной комнате с еле врывающимся светом луны.       Последний раз жмётся к горячему телу Ги, с тяжёлым сердцем отрывается от его груди. Поднимается, ощущая противный холод спальни и чувствуя неприятное покалывание в пояснице; аккуратно, дабы не разбудить, выбирается из-под тяжёлого одеяла. Трёт исцелованную выю, вдыхая лёгкий запах алкоголя, всё ещё витающий в комнате.       Шатает и жутко клонит в сон, но надо собираться, пока немец не проснулся и не увидел его.       Так будет лучше для их же отношений.       По крайней мере, так думает Ри.       Одевается на ощупь. Путая рубашки и штаны, забывая о носках.

Да и плевать на них!

      Тихо чертыхается, спотыкаясь о разбросанную - кажется, повсюду - одежду, в попытке отыскать свои сапоги.       Наконец находит первый, рядом с ложе, и чуть поодаль лежит второй. Забывая застегнуть рубашку, берёт ботфорты за голенище.       Встаёт, и голова тут же идёт кругом, то ли от резкого подъёма, то ли от выпитого алкоголя. А может всё вместе.       Смотрит на помятую кровать, на спящего на ней немца и так становится холодно, особенно внутри, что хочется обратно прижаться к горячему боку. Ещё чуть-чуть полежать рядышком. Почувствовать крупицу тепла.       Но он неуверенно, тихим призраком, приближается к выходу со страшным желанием, как ребёнок, разрыдаться.       Он давно смирился, что желает любви, что после одной - чёрт возьми, одной - ночи стал чувствительным, что сломался, что прогнулся и прогнулся под мужчину.       А вот у немца с этим точно нет проблем, плевать ему, он не помнит ничего. Даже внимания опосля не обращает.       Сколько уже раз они проводят время вместе таким образом? И сколько раз русский сбегает, как только Германия заснёт после соития?       Такой ласки в своей жизни Ри не получал никогда и ни от кого. И её так странно, непривычно получать. Он, видя всё, что происходит во дворцах и имениях. Смотря на чужих неверных родителей, слыша об изменах, не знал, что кто-то может так любить, заботиться и нежничать с кем-либо.       Тем более с ним.       На коже, фантомами, вновь чувствуется ласковые поглаживания по телу и светлым волосам, касания мягких губ, нежно проходящихся по плечам и шее; тёплых, больших ладоней, жмущих его ближе к жаркому телу. И сам холодными пальцами зарывался в огненные, пахнущие апельсинами волосы Германии. Ах, а как его целовали. Так, что и отрываться не хотелось. Будто с любовью, с желанием оставить с собой. До тягучей припухлости и боли в устах.       Воспоминания о каждой такой ночи, со странным, почти неприятным послевкусием остаётся внутри и отдаётся давлением в голове.

Наивный дурак!

      Ласка, тепло, приятные и нежные слова, касания и чувства, которые он испытывает только в это время, становятся почти разрывающими, скребущими изнутри. Германия такой только ночью, когда напьётся.       Русский уверен, что Ги и не вспоминает - или не догадывается - об этих ночах, потому что заливает в себя алкоголь до беспамятства. А Ри почти не пьёт, желает запомнить каждый такой раз, каждое касание.       Германия, шатаясь, всегда приходит к нему. Россия совсем не понимает почему, но и жаловаться он не собирается. Ему даже хорошо.       Ри желает вернуть те ощущения, но знает что просит слишком многое и слишком не выполнимое.       Спина его кривится, в носу неприятно щекочет, глаз щиплет от слёз, а горло сдавливает, не давай нормально дышать.       Почему он не заслужил немного тепла?       Оставляя у косяка обувь - стукнув невысоким каблуком, - ломается, обещает себе, что сейчас вернётся, уйдёт.       Мешкает, но шмыгая носом, подлетает назад к ложе, к немчику.       Старается невесомо лечь рядом. У самого края, даже почти падая. С трепетом и еле слышным, довольным стоном прижимается лбом к одеялу у живота Ги, чувствуя через плотную ткань исходящий от него жар. Трётся щекой. Прижимает холодные руки к себе и ластится к чужому боку.       Он просто полежит ещё минутку. Можно ведь? Всего минутку. Минутку...

***

      Проснувшись под рассветные лучи солнца, Ги уловил под боком тихое, сонное хныканье.       Провозившись с секунду, закинул одеяло на русского и придвинул его к себе поближе. «Остался…» — облегчённо мелькнуло в засыпающем сознании.