В дверь стучат

Если бы Арсений мог, он бы ни за что не открыл сейчас дверь. Подсознание словно чует, что именно сегодня простой стук может не просто кардинально что-то в жизни поменять, но и сломать её, разрушить, изничтожить в труху. Простой стук, но так много последствий. Или всего одно. И Арсений знает, уверен в фатальности именно этого стука, но всё равно, шаркая едва поднимающимися ногами, бредёт в коридор, надеясь, надеясь, что стучавший всё же передумает и помилует его душу до того, как Арсений занесёт руку над щеколдой. Антон его не милует. Входит широким шагом, заносит за собой запах зимы и снега, оседают мокрые песчинки на линолеуме. Антон врывается вихрем, бурей, будаража и пугая, Арсений инстинктивно делает шаг назад и обессиленно глядит, как плотно закрывается дверь за огромной спиной. Это страшнее стука. Оказывается, это страшнее стука в дверь. — Пришёл, — озвучивает Антон мысли Арсения. «Пришёл» повторяет про себя Арсений ещё раз и пятится в сторону комнаты, подальше от проклятой двери, стук в которую сейчас всё сломает, всё перевернёт, всё испортит. — Есть ли шанс, что ты уйдёшь, если я попрошу? — тихо говорит он, потому что Антон разувается и спешно следует за ним, будто Арсению есть куда бежать в собственной промозглой квартире. Снежинки слёзками следуют с длинного плотного плаща за шагами хозяина, как направляющие стрелки в аэропорту. «Выход там». Но выхода нет. — Нет. Никаких шансов, Арсений. Я сегодня предельно решителен. Арсений видит. В каждом шаге, в каждом росчерке рукой в воздухе. В стуке в дверь. Робко поднимает глаза, скользит по краям распахнутого плаща, по тёмным жёстким штанам, по форменной пряжке с гнутыми линиями, по ряду убегающих в пояс пуговиц чёрной рубашки. По воротнику, острому кадыку и щетине. Воротник, кадык. Воротник. Нет, выше никак. Не может. — Я всё равно рискну. Антон, ради всего, что тебе дорого. Ради себя, ради чести… Уходи. Кадык единоразово ходит под кожей. Сглотнул, но раз. Не волнуется. Не боится. Арсений вот весь из страха и ужаса, из паники и отчаяния, из слёз и бурлящей крови. За этой какофонией чувств легче лёгкого скрыть трепет, только за один который Арсений может умереть. Казалось бы легче лёгкого. — Арсений… Нет, только не такой голос! Арсений не может больше пятиться, упираясь ногами в диван, падает всем весом, но головы так и не поднимает — смотрит на чёрные носки и тугие резинки штанов над ними, гипнотизирует взглядом до боли, только не поднимать глаз, только не заглядывать в бездну, только не провалиться… Антон мягко опускается на одно колено — Арсений видит, Арсений кричит внутри от ужаса, когда вместо носков — уже нашивки на карманах, а чуть выше — воротник с петлицами и всё теми же кривыми. Если бы Арсений мог, он бы зажмурился. Но глаза предательски открыты, пусть и границу щетинистого подбородка всё ещё не в состоянии преодолеть. — Пожалуйста, Арсений… — Антон понижает голос, шепчет едва слышно, но у Арсения каждый звук, каждое придыхание, как гонг, как колокол на казни, Антон не сказал ничего такого, за что его можно осудить, но Арсений видит подтекст так явно, что только за финальный выдох можно уже вытягивать запястья под наручники. — Нет… Нет, Антон! Нельзя! Нельзя! Кому как не тебе… — вырывается из Арсения, и это тоже как признание вины, как самодонос, и перед кем — перед Антоном, перед фигурой в петличках и погонах!.. Если и есть, кто более глупый — пришедший сейчас Антон или сознавшийся во всём возгласом Арсений, — так это точно он сам. Антон молчит. Молчит долго, словно подбирает слова, пока в Арсении дрожит каждая составляющая. Нельзя смотреть, нельзя говорить, нельзя закапывать себя ещё больше. Нельзя. Но как хочется. Подбородок, обветренные губы с паутинкой трещинок, ямочка под носом. Арсений бы зажмурился, Арсений бы глаза себе сейчас выколол, это ещё может его спасти, это ещё сможет его оправдать. Не видел — не виновен. Так не работает. — Я понял, что если выбирать между смертью, но во имя любви, и смертью, но просто так, я бы выбрал первое. А ты? Арсений всхлипывает. Абсолютно истерично, на высокой ноте. Крошечная, почти невидная в полумраке комнаты родинка на кончике носа, длинные ресницы, красные с мороза щёки. Мутные зелёные глаза, глядящие так внимательно, будто ложкой выковыривают мороженым всё нутро, все страхи, всю броню, оголяя и являя миру нежное, дрожащее сердце. — У нас… Есть шанс… Если ты… Сейчас… Уйдёшь. Глаза улыбаются. В Арсении уже не крик, там предсмертный вой, потому что он упал и растворился, он не зря не хотел поднимать головы, зная, что случится; что только соединившись зеркалами душ, уже не в силах будут разойтись в стороны. И жаль, что Арсений понимал это примерно с первой встречи, с первого их разговора, стоило только потеряться в лучиках морщинок от уголков глаз, как он обрёк себя на погибель. — Я скажу, что я тебя принудил. Хочется пятиться ещё больше. Хочется воткнуться спиной в стену, просочиться сквозь и вывалиться на улицу, разбиться осколками по асфальту, среди мелких частей которых невозможно будет найти ни отравляющий душу страх, ни целебную любовь. — Не смей, — шепчут пересохшие губы. Арсений их чувствует едва-едва, но не сказать он не может. — Максимум отвезут в центр реабилитации. Я возьму всё на себя, Арс. Клянусь, это будет принуждение, это будет насилие, шантаж, запугивание, я скажу всё, что угодно, мне поверят. Мне обязательно поверят. В груди птица, вырывается, клюёт внутренности до боли, пытаясь выбраться, Арсений не уверен, что в силах её удержать. Возможно, так оно и есть — он клетка, он контейнер, и только ему сейчас решать, чем он будет наполнен те остатки своей отмеренной жизни. Они смотрели друг на друга слишком громко. — Не могу… Позволить… Одному… У Антона мягкие волосы. Арсения прошибает насквозь, стоит коснуться только ореола кудрей, а Антон ласково толкается в руку, позволяет прижать ладонь к голове, коротко трётся псом и замирает в моменте. Хочется рыдать от счастья. — Нам нет пути назад, так можно я буду любить тебя хотя бы оставшееся время? — Я боюсь, — честно говорит Арсений, с ужасом глядя, как его рука опускается Антону на щеку, а тот едва поворачивается и касается невесомым поцелуем края его запястья. — Но ведь ты… — Я не знал тогда, что ты из органов. — Это хоть что-то бы изменило? Ничего. Ничего бы это не изменило. Всё решилось в первый взгляд, в тот момент и кровью были подписаны два смертных приговора. А они тогда ещё даже не коснулись друг друга ни разу. Даже не познакомились толком. — Я представил, что есть мир, где я могу тебя целовать, — вдруг шепчет Антон, не дождавшись от Арсения ответа, который им обоим и так уже понятен. — Где могу ходить с тобой за руку по улицам. Где могу обнимать не за закрытыми дверями. Где моя любовь не будет караться смертью. Арсений хочет сказать, что закрытые двери в их мире уже не помогут. Что их взгляды чувствуются в воздухе. Что их химию не заметит только слепой. Но что существует крошечная надежда — остановись они сейчас, у Антона есть шанс оправдаться. Придумать всё, что угодно – провоцировал, выводил на чистую воду, издевался, манипулировал, ломал, раскалывал проклятого содомита. Ему поверят, он правильно говорит. Людям в форме сейчас охотно верят. Большой палец цепляет корочки на губах, касается влажной внутренней стороны. Арсений вздрагивает, пытаясь руку отстранить, но чужая ладонь перехватывает запястье кольцом и удерживает на месте. Антон целует каждую фалангу, тычется носом, замирает снова. — Они же убьют тебя, — шепчет Арсений, и это больнее смерти, страшнее страха — жить и знать, что больше никогда, что больше ни за что, что не соберутся морщинки у уголков глаз, не коснутся виска сухие губы, не прошепчут интимно — Я люблю тебя, Арсений. Мне всё равно, что они со мной сделают. Сказал. Снова сказал. Руки трясёт от ужаса, губы царапают кожу, и Арсению кажется, что он попросту сходит с ума. Потому что невозможно сохранять спокойствие, занося ногу над бездной и надеясь, что следующий шаг не принесёт последствий. У них ещё есть шанс. У Антона есть шанс. Арсений ещё может всё остановить. В конце концов он всё ещё может прямо сейчас выйти в окно и спасти хотя бы одну жизнь. Самую ценную для себя жизнь. Когда Антон касается его губ, потолок и пол меняются местами. В груди колотит истерика, а щёки мгновенно становятся мокрыми. Арсений даже не пытается сдержать слёз — он и так едва держит крик. — Ты напуган, — извиняясь, шепчет Антон, отстраняясь на крошечные миллиметры. — До смерти. Но плачу от счастья, — на каждом слове Арсений снова касается влажных губ, и это самое приятное ощущение всей его жизни. Сейчас, когда он уже окончательно переступил нарисованную кровью границу, страх словно истончается за ненадобностью. Страх — он же реакция защитная, предупреждающая, как и боль. А сейчас предупреждать уже не о чем. Всё уже закончилось. Весь бег уже закончился. — Пожалуйста, прости меня за слабость. Я бы мог… — Я бы не позволил тебе остаться с этим кошмаром наедине. Антон снова касается его губами. Жадно сминает, посасывает язык, как незнакомую конфету — осторожно, пробуя, но мгновенно втягиваясь. Арсений млеет от этого безрассудства у себя во рту и чувствует, как ноги становятся ватными. — Как же сильно я этого хотел, — говорит Антон, опять не преодолевая даже сантиметра между губами. Арсению больше не страшно сказать то же самое. — Я постоянно… Постоянно представлял, — заполошно из него вырывается. — Что могу позволить себе не только смотреть. Что могу лежать с тобой так же, как позволено лежать с женщиной. Что могу касаться тех мест, которые имею права касаться только у женщин. Я сходил с ума только от этих мыслей. Я готов был принять наказание только за эти мысли. Выдыхает Антон шумно, упирается лбом Арсению в плечо. — А ты знал, что когда-то не было ничего удивительного в том, что двое мужчин могли касаться друг друга так, как сейчас дозволено касаться только мужчине с женщиной? Арсений знает только о том, что раньше на всякий случай в коридоре хранился чемоданчик с вещами — никогда не знаешь, где заканчивается мораль и начинается нарушение закона, рамки такие зыбкие, такие неуверенные, и оправдания и здравый смысл никого давно не интересуют. Сейчас же даже чемоданов не подготавливают — проку в них на том свете нет никакого. — Я хочу… Я хочу попробовать. Я хочу, чтобы ты коснулся меня, как женщины, Антон, — в Арсении кипит, в Арсении столько грязных скрытых ранее желаний, которые сейчас осознаются и показываются во всей красе. Арсений смотрит на них с лёгкой тоской — их подавление для него тайной не было. Насколько давно он уже находился за гранью, ему не было оправдания, даже не повстречайся ему Антон и не плени своими лучистыми морщинками. Рано или поздно оно бы проявило себя, а в дверь бы всё равно обязательно постучали. Но в той ветви вероятности был только страх и понимание несбыточного. А сейчас есть шанс хотя бы прочувствовать — каково это быть счастливым. — Ох, Арсений, — вибрирующим низким голосом рычит Антон, а его руки сжимаются на бёдрах Арсения, парализованного ужасом от собственной смелости. — Я сделаю всё, что ты скажешь. — Даже позволишь мне себя спасти? — грустно улыбается Арсений, зная ответ ещё до того, как Антон впечатывает его ему в губы. — Кроме этого. Тело как у ящерицы, твёрдое, бесчувственное, Антон растапливает наросший панцирь пальцами, задирает полы рубашки и выжигает клеймом свои ладони на талии. Ещё никогда простые касания не ощущались столь интимными, даже те сухие поцелуи в висок, урванные в немом страхе у жестокого мира, не разжигали в Арсении столько порока — Антон тогда целовал его в застрявшем лифте, пока был выключен свет и камеры, касался так невесомо, словно бабочка. Кажется, Арсений тогда и сошёл с ума, понимая, что как раньше уже не будет, а дорога им вдвоём в одном направлении. В том, где раздаётся нежданный стук в дверь. Собственные пальцы слепо блуждают по жёсткому воротнику, забираются под него, нащупывая липкую горячую кожу шеи и спины. В голове бьётся отчаянно — неужели, неужели, — а в животе селится самое настоящее тяжёлое возбуждение. Гнетущее, ноющее, но впервые в жизни не пугающее и не вызывающее стыд. Антон — единственный, к кому Арсений бы хотел испытывать подобное возбуждение. Непривычное к прикосновениям тело постепенно расслабляется, руки, словно сами знают, как правильно, тянут отвороты в стороны, царапают скрывающие вздымающуюся грудь пуговицы. Антон сидит на полу уже к Арсению вплотную, проникнув между ног, прижавшись к порочному желанию Арсения собственным. И даже толстые жёсткие слои ткани не способны сейчас выступить преградой в потребности вожделеть друг друга жадно и бесповоротно. Интересно, если бы они жили вместе, яростно продав общественности какое-нибудь нелепое для этого основание, но так и не коснулись бы друг друга даже обнажённой кожей запястья, у них был бы шанс на долгосрочное счастье? К сожалению, Арсений знает ответ на этот вопрос. Кажется, его непозволительные мысли слышны громкоговорителем на улице, а в глазах закона даже самый грязный, но бездушный секс не встанет и рядом с молчаливыми, но красноречивыми взглядами Арсения на Антона. Но быть счастливым, оказывается, чувство невероятное. Арсений его до этих минут не испытывал в полной мере ни разу. — Не знаю, сколько у нас будет ещё времени, но хочу успеть всё, — выдыхает Антон и бёдрами толкается вперёд, вжимая и пленяя. Арсению претит слово «эрекция», он уже не помнит, когда кончал в своей жизни без затапливающего чувства неправильности, но сейчас больше всего хочется, чтобы Антон продолжал имитировать проникновение, а от слова «фрикции» член ноет так, будто его уже мнёт грубая от мозолей ладонь Антона. Сколько ещё существует там, за границей дозволенного, способов передать свои чувства? Сколько ещё слов сказано только глазами? Как много хочется донести: поблагодарить за смелость, за решительность, за существование на земле в целом. Если исход для них всё равно будет один, какая разница, сколько противозаконного они успеют совершить до этого момента? А сколько сказанного они успеют компенсировать контактом тел и языков? Арсений и не знал, как много могут значить электрические разряды Антоновых пальцев на голой коже, как они способны донести импульсы сердца сильнее и быстрее мысли, как широко раскрывается душа под натиском бурлящих чувств, когда ощущаешь чужой пульс всем существом. Арсений оставляет робкий поцелуй Антону на шее, соль на губах оседает как родная, и это так правильно — кажется, Антон весь солёный и терпкий, и подтвердить это хочется неимоверно и как можно скорее. Влажные росчерки Антонова языка на ключицах не похожи ни на что ранее испытанное — ни на мягкие объятия душа, ни на ледяной кокон озёр, но Арсений сравнивает с ними одновременно, поражаясь, как противоречивы вспыхивающие под веками ощущения, и насколько едино то счастье, которое они приносят. Как много теряет мир, раз за разом, крошечными шажками скреп и законов, лишая себя шанса на искреннюю любовь. Возможно, поэтому такой мир им обоим не нужен. Возможно, поэтому они оба выбирают идти за руку против него, потому что только это и способно принести им счастье. От ненавязчивого тихого звука замирают оба. Смотрят глаза в глаза, касаются трепетно любовью, словно пытаясь наполнить друг друга быстрее всем скопившимся во тьме души светом. Дыханием насыщают лёгкие, а плотно сжатыми ладонями баюкают непривычное в ледяной квартире тепло. — Я люблю тебя, — шевелит губами Арсений неслышно. — Я люблю тебя, — отвечает Антон и мягко улыбается. В дверь снова стучат.