Юбка и сигареты

…

Lee Minho:

Нам стоит расстаться. Ты хороший партнёр, хороший друг. Но мне сложно от того, что я не могу приехать к тебе в любой момент. Что ты не можешь быть рядом, когда очень нужен. Звонки и переписки — это здорово. Но не жизнь. Я не могу так дальше. Мне правда сложно.

Hannie: я всё понимаю. я и сам хотел поговорить о… о том, какие у нас вообще планы, но не знал, как начать разговор.

Lee Minho:

Давай останемся хорошими друзьями? Я не хочу терять тебя полностью.

Hannie: давай.

Lee Minho:

И давай поддерживать общение? Пиши, когда взбредёт в голову. Мне всегда приятно услышать твой голос или прочитать несколько слов о том, как у тебя дела.

Hannie: ты тоже, ирино :) Минхо погасил экран, прижал смартфон к груди и уставился в потолок, будто там должен был появиться ответ. Два года отношений закончились за пятнадцать минут переписки. Даже не с лязгом, не с драмой — просто бульк и на дно. Причём, инициатором был он сам. Минхо. Как когда-то первым предложил встречаться — только тогда с сердцем в горле и ладонями липкими от волнения. А сейчас — с ледяной пустотой под рёбрами и желанием всё это закончить до того, как станет совсем невыносимо. Они не виделись больше месяца. Хотя раньше — каждые две недели стабильно. А поначалу вообще как по расписанию: каждую субботу и воскресенье, не дай бог пропустить. Отпуска подбирали под графики друг друга, планировали всё до мелочей, как два педантичных пенсионера. Но потом — у Джисона завал, у Минхо — хаос и карнавал в отчётах. Конец года, бухгалтерский трэш, когда цифры лезут в глаза даже во сне. Он считал капитал, сводил балансы, бронировал расходы и мечтал о том дне, когда всё это канет в лету и можно будет снова дышать. Когда, наконец, отчёты были сданы, формуляры улетели в налоговую, а из смартфона завибрировал голос Джисона под бой курантов, Минхо понял одну вещь: он больше не может. Вот просто — не может. И не потому, что разлюбил. А потому что слишком долго держался за отношения, в которых остался один. Тот месяц без Джисона оказался самым честным временем за все два года. Никаких иллюзий. Минхо впервые признался себе: он одинок. Всегда был. Даже когда у него вроде как был кто-то. Даже в самых здоровых, стабильных отношениях. Потому что к Джисону нельзя было просто приехать после тяжёлого дня и спрятаться в его шее, вдохнуть родной запах, переплестись руками и просто молчать. Вместо этого — видеозвонки, смайлики, «потерпи ещё чуть-чуть». Два года он жил на обрывках: на редких свиданиях, сексе по памяти и нежности, которую приходилось выжимать из переписок, как пасту из почти пустого тюбика. Так жили два года. Но ещё десять так не протянешь. Минхо понял: он ёбнется быстрее, чем привыкнет. Прекращать общение после скандалов, оров, взаимного уничтожения и сжигания мостов — удобно. Обесценил, перечеркнул чёрным по цветному, похоронил в памяти как недоразумение и пошёл дальше. Не скучаешь, потому что скучать, по сути, не по чему. Плюс, блокировка во всех соцсетях — и всё, человека как будто не было. Удобненько. Но у них не было ничего из этого списка. Ни криков, ни драк, ни больных манипуляций с подтекстом «если ты меня любишь — докажи». Лишь здоровая, честная любовь. Без драмы. Только вот крылья, на которых она держалась, оказались связаны стяжками расстояния. И стали удавкой. Минхо всё ещё любил Джисона. Именно поэтому предложил остаться друзьями. Не потому, что не мог отпустить — а потому, что хотел спасти хоть что-то. Хоть крошку от того, что между ними было. Хоть фантомную боль в пальцах — вместо полного онемения. Познакомились они ещё на первом курсе. Оба поступили на бухгалтерский учёт и налогообложение — романтика, что говорить. Четыре года пролетели почти без взаимодействия. Были просто фоном друг для друга: подписка в Инстаграме, пара раз помочь с домашкой, редкие лайки на фотках. Не больше. Потом — диплом. И после диплома Минхо решил выдохнуть. Не мчаться сразу на работу, а дать себе глоток воздуха. О Джисоне с тех пор не слышал вообще ничего, кроме слуха, что тот куда-то съебал из Кореи. И ладно. У всех своя дорога. Минхо тем временем катался по Японии: Токио, Йокогама, Киото, Осака, Фукуока — он хотел всё и сразу. А потом, в каком-то кафешном переулке Фукуоки, между рамэном и дождём, Минхо получил сообщение. han jisung: привет! вижу по сторис, ты сейчас в моём городке. не хочешь встретиться? покажу тебе все местные достопримечательности :) С Джисоном всегда было легко общаться — ну как, они не сидели вместе за одной партой и не делились детскими травмами, но по сравнению с остальными однокурсниками-зомби он хотя бы отвечал в чатах. Поэтому Минхо и согласился на прогулку в Японии: не шататься же одному, как идиот. Правда, Джисон с университета и Джисон из Японии — два совершенно разных человека. Там он был тихим задротом, тут — внезапно прокачанный красавчик, у которого плечи, шутки и даже волосы — всё на уровне. Минхо, разумеется, впечатлился. Ну, а как иначе — когда ты одинокий и уставший, а перед тобой стоит человек, который не только разговаривает, но и делает это весело. Месяц переписок, и Джисон уже в Сеуле, у Минхо дома, как ни в чём не бывало. Оказалось, он не работал по специальности (да ладно?), зато уже с подросткового возраста кодил как чёрт, работал в крутой IT-компании и, между прочим, в свободное время делал каверы. То есть, конечно. Он был из тех, кто и в огонь, и в воду, и в TikTok, и в Logic Pro. Всесторонний, интересный, чертовски умный — равно охуенный собеседник. Минхо, как водится, влюбился по уши. А когда Джисон приехал — решил: всё, беру, упаковываю, несу в дом. Начав отношения, Минхо не думал, что расстояние станет препятствием. Казалось, достаточно звонков, сообщений, встреч — по выходным, в отпусках. Первые полгода было охуенно: легко, уютно, надёжно — не жизнь, а фанфик. Даже лучше, чем в любых его прошлых отношениях. Но потом стало сложнее. Всё упиралось в деньги. Деньги не бесконечные, перелёты стоят больших денег — сюрприз! Ждать дешёвых билетов, как играть в лотерею — шанс один на миллион, куча нервов и сил потраченных впустую. Но Минхо продолжал верить, как ебаный игроман — отношения с таким человеком, как Джисон, требовали жертв. Джисон был лучшим. Во всём. Знал, как любить — делом, словом, вниманием. Если Минхо было плохо, он откладывал всё, чтобы быть на связи. Говорил ровно столько, сколько нужно: чуть-чуть поддержки, потом — отрезвляющая оплеуха, советы, и в довесок — мини-комедийный стендап, чтобы Минхо не рухнул окончательно. Даже в постели он был лучше всех. Потому что никто — никто — не трахался как Джисон. Он умел гладить, обнимать, метаться по простыням и стонать так хорошо, что сносило башню. Он даже дышал красиво. Кто вообще дышит красиво? Джисон. Конечно. Потом был ещё один год. Минхо убеждал себя, что так можно жить — спать, обнимая самого себя, гладя щеку в пустоте, смотреть старые видео, ловить запах с одежды, которая давно потеряла тепло. А когда Джисон приезжал — отдавался ему весь, без остатка. Но один честный декабрь сказал: «Бро, ты в одиночку — всегда был и будешь». Расстояние — сука. О будущем можно было забыть: свадьбы нет, детей нет, сковороду вместе не купите и ипотеку на двушку в жопе мира не возьмёте. Даже просто быть рядом — из области научной фантастики. После расставания Минхо не знал, как вообще жить. Ну правда. Как стереть Джисона из памяти, если он буквально встроился в нейросеть мозга? Каждое его «Ирино-о» звучало теперь как проклятый припев любовной песни. Секс? Не вспоминаем. Бессмысленно. Никто не сможет повторить этот уровень. Минхо стал бегать. От мыслей. От Джисона. От себя. Помогало — ненадолго. Все говорят: «На земле восемь миллиардов человек», но вот беда — не Джисон же. Чтобы не тонуть в ностальгии, Минхо стал заниматься всем сразу: друзья, книги, тренажёрка. Полный комплект «не думаю о бывшем». Одна подруга посоветовала ван найт стенд: «Знаешь одного парня — знаешь всех, так что просто кайфуй от секса и жди, пока на тебя с неба свалится очередной такой Джисон». Кто-то бы сказал, что это путь слабаков. Но Минхо считал иначе — слабые живут надеждой. А сильные делают, даже если не могут. Попробовал через три месяца. Спойлер: не помогло. Всё не то. Не так дышит. Не так касается. Не так смотрит. Грязные следы, блядь. После — хуже, чем до. А потом — конечно! — написал Джисон. Сковороду выбирал. Минхо чуть не лопнул от чувства вины. Типа он изменщик, хотя они уже как бы не вместе. Парадокс, но реальность. Решил: всё, завязываю. Ни секс, ни отношения — только жвачка. Джисон терпеть не мог запах сигарет. Прямо взбеситься мог с полоборота. Минхо сначала перешёл на айкос — типа, компромисс, технологии, все дела. Но нет. Джисон продолжал закатывать глаза, как будто его только что обрызгали кислотой. В итоге — пришлось бросить. Совсем. Без драмы, просто ад, ад и ещё раз ад. Минхо спасался жвачками — жевал, как проклятый. Они были повсюду: в карманах, сумках, куртках, даже в обуви, наверное, завалялась одна. Археологи найдут и скажут: «Вот он, след великого отказа от никотина во имя любви». Ирония? Эти жвачки до сих пор где-то валялись — в демисезонке или в пальто, которое он больше не носил, потому что «слишком Джисоновое». Теперь у него новая «жвачка». Помогало не от никотина, а от воспоминаний. Минхо записался на любительский бокс. Суббота, пот, перчатки, крик тренера — чистая терапия. Лупишь грушу — и будто бы бьёшь по всем «я скучаю» и «а помнишь, как ты пел мне под гитару». Работает лучше, чем Джисон с его охуительными историями. И вроде всё было норм. До того момента, пока не пришло сообщение. Hannie: хочешь прикол? меня из местного отдела переводят в сеульский. сейчас делают упор на развитие корейских филиалов, а в сеуле как раз новый r&d отдел. мне предложили возглавить команду. платить больше будут, часть затрат на переезд покрывается фирмой. если справлюсь, зафиксируют на должности. с одной стороны — почти три года в японии коту под хвост, а с другой… прикольно. ближе к вам всем. Минхо перечитал сообщения раз шесть. Первый — просто, чтобы убедиться, что не глючит. Второй — чтобы удостовериться, что не шиза от бесконечных недосыпов и лошадиных нагрузок. Остальные — от чистой и ничем не приправленной злобы на самого себя. Это, блядь, действительно происходило. Джисон возвращался спустя три года в Сеул, когда все их отношения прожил в проклятой Японии. Если бы Минхо потерпел всего полгода, они бы сейчас, может, радовались тому, что наконец-то смогут быть вместе и строили бы планы на оставшееся лето и грядущую осень. А так… Так Минхо чуть не швырнул смартфон в стену, потому что вся эта ситуация была настолько ебанутой, что даже пиздец стоял рядом и курил от зависти. С момента расставания они не виделись уже шесть месяцев. Минхо не искал встречи, не думал, что она когда-то вновь произойдет, и не готовился к ней. А теперь при одной мысли, что они могут пересечься, его мозг выдавал один единственный исход: пустить себе в висок пулю. Всю неделю с момента внезапного «хочешь прикол?» он спал через раз — либо три часа на батарейках, либо вообще никак. Пытался крутить в голове разные сценарии, где он всё-таки не пускает себе в висок пулю, и задавался одним единственным вопросом: «А есть ли хоть какой-то смысл в попытках вернуть отношения?» И каждый раз упирался лбом в стену. В стену, которую выстроил между ними Джисон, потому что он даже намека не дал, даже ебучей точки в переписке не поставил. Просто был. Где-то. Например, в сторис с фотографиями кофе, новыми каверами и селфи, и в не менее редких переписках ни о чём. Джисон спалил сковороду, не выключив конфорку и съебавшись в душ; чуть не провтыкал важный дедлайн, потому что ноутбук выдал синий экран смерти; была поездка с коллегами в Токио — бухнуть и поорать в караоке. И ни одна из этих крупиц информации не давала Минхо ничего. Просто… пустота. А теперь он: «К вам ближе». «К вам» — это значило к их компании. Хотя изначально это была компания Минхо, которую в своё время Джисон просто взял и аккуратно раздвинул, чтобы втиснуться. Два с половиной года назад, если точнее. Как кусок Лего, который не подходит, но ты всё равно его пихаешь, потому что вроде бы сойдёт. Хёнджин учился на бухгалтера, но через год сказал «нахуй цифры», перевёлся на графический дизайн и, в общем, ни разу не пожалел. С ним комплектом шёл Феликс — ветеринар, спасатель сельского скота, святой покровитель Бурёнок и лучший друг с младшей школы. Их дружба выдержала всё — драки, ссоры, марафоны по аниме и манге, и даже один раз — ночь на одной подушке. Чан — бывший товаровед, ныне мастер тату и пирсинга, с руками от бога и заёбами от чёрта. В компанию попал через Хёнджина, когда тот решил проткнуть себе уши и пришёл с довольной рожей: «Смотрите, кого нашёл!» — и вот тебе новый игрок для вечеров Uno. Ханна — его младшая сестра, говорила на испанском как на родном и лупила локтями за фразы типа «а как будет на испанском ‘я тебя в рот ебал? ’» Такие, как Чанбин, обычно исправляли проёбы таких, как Минхо: консультировали по вопросам корпоративных финансов, налогообложения, управления активами, долговых обязательств и прочей финансовой ебанины. Чанбин — человек с лицом сурового мужика и душой плюшевого мишки. С Минхо пересёкся на практике: тот — бух, этот — по налогам. Сдружились на перекурах и пиве после смен. Девушка Чанбина, Черён, — деми-шеф-де-парти, и если не запомнить её должность (шефиня в каком-то из тысячи цехов крутого французского ресторана), она выжжет её на лбу раскалённой вилкой. Сынмин — человек-случайность. Когда-то подрабатывал в кафе рядом с универом — так в вечера Uno и влился. Сейчас толкал стройматериалы как менеджер, но вообще-то инженер, и если вдруг нужен расчёт несущей балки — это к нему. У их компании был общий чат. Так, чисто для виду. Никаких задушевных бесед, никаких откровений в три утра — только логистика и случайные мемы, которые протухали неделями без ответа. Этот чат был скорее доской объявлений: «пьем в эту пятницу?», «у меня дача свободна», «чей-то день рождения, алё». Договаривались через него о встречах — точнее, пытались. Потому что собрать всех в одном месте было задачей уровня «поймай покемона в метро в час пик». У Сынмина стабильно смена, у Феликса обязательно рожает какая-то Бурёнка Надежда, у Чанбина суд, у Чана клиент, у Ханны экзамен, у Минхо — моральный упадок. Короче, цирк с расписанием. Последний раз они собирались… чёрт его знает. Ноябрь? Октябрь? До войны? В другой жизни? И вот в этот мёртвый, как почтовый ящик отца, чат, внезапно прилетело сообщение. Минхо посмотрел на экран как на оживший труп. Потому что оживший чат — это либо катастрофа, либо свадьба. И учитывая, что никто не собирался жениться, он готовился к худшему. Hannie: салют. у меня для вас хорошие новости: я возвращаюсь в сеул. надеюсь, что с концами. как насчёт того, чтобы потусить вместе? я бы хотел пойти на барбекю… И вот, черт возьми, чат снова ожил. Как бы это было не странно — минута молчания, а потом сразу такой фурор, как будто это не был тот же самый занудный чат, где полгода назад обсуждали, что «надо бы собраться вместе, как в студенчестве». Хёнджин с Феликсом согласились почти одновременно, будто только и ждали момента. Чанбин ответил спустя час, что, мол, постарается урегулировать все дела в ближайшее время — понятно, что тот не сказал ничего, кроме: «Чтобы вы жрали меньше пива, дебилы». Черён сразу вставила свои пять копеек, мол, будет зависеть от «него» — да, конечно, от одной машины на двоих, как же. Общественный транспорт, по её мнению, можно было бы сжигать прямо на глазах. Сынмин же вдруг начал выёживаться с рабочими выходными, но Чанбин быстро вбросил идею поменяться сменами, чтобы «не было лишних причин сгореть на работе». Чан сдался только поздно вечером, предложив барбекю у себя на даче, и тут Ханна не выдержала: «Это не твоя дача, дебил, а деда». Минхо, конечно, вообще всё это пропустил мимо ушей, всё-таки чувствовал, как неохотно отвечал: «Приеду». Он смотрел в экран как на очередное письмо от налоговой: «Вы забыли дописать нолик и весь отчёт полетел в тартарары. Будьте добры, пришлите новый отчёт в течение трёх дней, иначе мы заблокируем счёт фирмы к хуям собачим. С уважением, Национальный Банк Южной Кореи». И вроде бы ничего страшного, он всё ещё успевает всё исправить, но рука всё равно вспотела. Он не сразу ответил, потому что — ну, а что тут ответишь? «Рад твоему возвращению, давай устроим коллективную психотерапию под мясо и соус самджан»? Или «Я только начал забывать, какого хрена ты возвращаешься в Корею»? «Приеду» вышло сухо. Ровно настолько, насколько позволяло чувство, будто тебя заживо размотали на тонкие полоски, аккуратно свернули обратно и теперь любуются — какой красивый, компактный, почти как новый. Вся эта барбекю-история уже звучала как сценарий катастрофы. Соберутся все — и начнутся невинные вопросы, подколы, взгляды через плечо. А потом Джисон появится: со стильной причёской, с доброй улыбкой, с каким-нибудь охуенно невзначайным «Ирино, ты всё такой же…». Такой же какой? Жалкий? Смешной? Или, может, всё ещё любимый, но уже без гарантий? Минхо наверняка знал, что будет так — проходили, как Юн Дон Джу из года в год на литературе. Минхо знал себя. Знал, что не сможет просто сидеть и пить, делая вид, будто этот человек когда-то не был всем. Он даже уже представлял, как будет репетировать перед водительским зеркалом свои реакции: лёгкий смех, немного брови вверх, чуть прищур: «Конечно всё в прошлом, Хани. Конечно я не хочу ощутить свой член в твоей заднице, что ты?». А внутри всё равно будет скручиваться в бантик из фольги и разогреваться на максималке, потому что всё, что связано с этим человеком, было пожаром. Он закурил и высунулся наружу через окно, стряхивая прохожим на головы пепел. Хотелось выпить. Или уснуть до следующего года. Или отменить всё, сославшись на температуру и внутренний пиздец. Но «приеду» уже сказано. Слова вообще — страшная вещь. Как воробей: вылетит — хер поймаешь. Дни до вечера барбекю пролетали перед глазами Минхо, как стекляшки крутящегося калейдоскопа, все чёрно-белые только. Мысль слиться не покидала голову, жужжа самой заебучей мухой. На работе становилось сложнее не в квадрате, а в кубе, потому что фокусироваться нужно было на цифрах, а не на мыслях о Джисоне. А они возвращались и харкали в лицо, как бы не выпихивал их за дверь и не слал, кидаясь тапками, на хуй. Последние два месяца Минхо целенаправленно не следил за соцсетями Джисона, поэтому и понятия не имел, как он сейчас выглядит. А хотелось бы, потому что если он явится в очередных новых шмотках с новыми татуировками (и, как всегда, на показ), Минхо можно будет сразу упаковывать в белую рубашку и тележку с красно-синими мигалками. Виу-виу — везут сумасшедшего, слышите? Несмотря на однообразие дней, они действительно прошли быстро, пока не наступил тот самый. Во внутреннем календарике Минхо он отмечен красным маркером и словами «пиздец», «сука», «блядь». Внешний вид Джисона до сих пор известен лишь приблизительно: как всегда, аккуратно пострижен, одетый так, будто не к комарам и жукам в гости, а сразу на неделю моды собрался, и, сука, нереально красивый. Чтобы он не менял в своей внешности — цвет волос, количество татуировок, серёжки в проколах — одно останется неизменным: его невозможно красивая рожа. Пухлые губы, слегка приоткрытые, взгляд — игриво-весёлый или похуистически-игривый — и щёки, которые хотелось мять в руках, как антистресс. Приехав на дачу, Минхо ещё минут пятнадцать сидел в машине, репетируя перед зеркалом все необходимые физиономии. Перед зеркалом — не сложно, а вот попробуй теперь перед Джисоном — сразу глаза разбегутся, не зная, где остановиться. Затем его нашла Ханна — постучала локтем в окно, крикнула «Ты чё тут сидишь, придурок? Заезжай во двор» так громко, что к воротам выбежали все. Вместе с Джисоном. Он стоял у ворот — тот самый, каким Минхо его помнил: чуть сутулый, руки в карманах джинсов, взгляд — полушутливый, полувыжидающий. Будто Минхо опоздал не на полчаса, а на пару жизней. И смотрел на него Джисон так, будто увидел лохнесское чудовище. Хотя, если быть честным, Минхо и выглядел соответствующе. Ебучку обсыпало прыщами — хронический недосып, кофе литрами и привычка ковырять лицо перед зумом сделали своё дело. Чёлка жирная: каждую полминуту поправлял её своей культёй, будто от этого зависел мировой баланс. А мешки под глазами и вовсе просились на базар — килограмм хорошей картошки туда влез бы без труда. Минхо и сам бы на себя пялился. Но только в полночь. При выключенном свете. И с лёгким похмельем. Заехав во двор, он вылез из машины, чувствуя себя как минимум выпускником академии неловких движений. Джисон продолжал пялиться, не двигаясь с места. Минхо шёл к компании, как к сцене с микрофоном: вот-вот начнётся стендап под названием «Как проебать отношения на расстоянии и всё ещё хотеть этого человека». — Ты жив? — спросил Джисон, когда тот подошёл ближе. Остальные, благо, успели к этому моменту поздороваться и запиздить его руку пожатиями, поэтому разговор начинался без лишних ушей и неловкости. Мысленно Минхо был даже немного рад тому, что Джисон говорил с ним как раньше. Будто не было ни отношений, ни расставания. Будто они подростками по-дружески вкушали секс и не более. — Сложно сказать, — пожал плечами Минхо. — На грани зомби-режима. Ждите нулевого пациента и зачинщика апокалипсиса. — Ну и выглядишь ты, как зомби, — Джисон скривился рассмеявшись. Минхо же рассматривал его волосы, качнувшиеся в такт смешку. Снова отрастил, накрутил, наверное, на бигуди — волнистые. У Минхо было ощущение, будто его сейчас тоже накручивали — на раскалённые бигуди. Такие, которыми ещё его мать пользовалась, противясь технологиям. Вмиг стало чуть жарче, чем должно было, и органы сжались. Будто сдавили до состояния лепёшки под компрессором, а затем хуйнули летающей тарелкой за атмосферу — к инопланетянам, среди которых ему, видимо, и суждено было блуждать ебанутым одиночкой с дипломом по саморазъёбу. — Что, работа тебя ебёт как последнего? — Уже давно не ебёт. Просто динамит, — Минхо хмыкнул. — А ты… — он замялся, не зная, какие слова будут более правильными: «красивый» — звучало слишком по-идиотски, «громкий» — неправда, «мой» — давно неактуально. — Как всегда хорошо выглядишь, — выдал Минхо и сам себя мысленно укусил за язык. Джисону он открыто пиздел, как дешёвый блогер на рекламной интеграции — потому что выглядел он не хорошо, нет — охуенно, и тут даже слепой бы ослеп во второй раз от эстетики. Одетый в большой, чёрный свитер мелкой вязки с V-образным вырезом — из-под ткани выглядывали острые ключицы, там, где было несколько бисерных подвесок, выпирал красивый кадык. У Минхо над ухом устраивал сольный концерт комар, а он слышал сирену неотложки. Виу-виу — из дурдома выехали и скоро упакуют. — Ага, — усмехнулся Джисон. — Ну, хоть ты не стал молчаливым философом. А то я боялся, приедешь весь такой… дзен. С кружкой матчи. И осознанностью. — Угораешь? — фыркнул Минхо. — У меня всё ещё агрессия на йогурты без сахара. Пауза. Не тянущая, не душная — просто… момент, когда оба немного не понимали, куда деть руки. Минхо снова поправил чёлку. — Ладно, — сказал Джисон, — пошли уже. Ханна тебя чуть не зажарила за то, что ты опоздал. Сказала, если не приедешь, она приедет к тебе и разобьёт окна. — Классика. — Минхо шагнул рядом. — Как ты вообще сюда добрался? У тебя же ни прав, ни машины. — А у тебя ни мозга, ни логики, но ты как-то живёшь, — буркнул Джисон. И всё. Вот оно — простое, бытовое, почти как раньше. С подъёбами, переглядами и внутренним желанием притормозить время хоть на пару минут. Или разогнать до следующего перерождения — вдруг тогда повезёт больше. Вечер по классике начался с того, что у кого-то не получалось разжечь мангал. Причём этот кто-то — естественно, Минхо, который уверял, что умеет, потому что в детстве поджигал учебники. Видимо, знания и тогда не особо горели, потому что через пятнадцать минут возни, трёх сгоревших спичек, двух обожжённых пальцев и одного нервного тика к нему подошёл Чан — человек, у которого дома три вида соевого соуса и чёткий график полива кактусов — и мягко, но бесцеремонно выдернул у него спички. — У тебя скорее брови загорятся, чем этот костёр, Херлок Шолмс, — хмыкнул он. Минхо фыркнул, поджал губы и, как побитая шавка, пошёл искать сочувствие. С сочувствием вышло хуёвенько — все были заняты: кто швырялся соевыми сосисками, кто подставлял шею для комаров. Джисон, конечно, тоже не остался без внимания — он, как и всегда, сливался с ландшафтом, только не в стиле «просто стоит тихо», а в стиле «будто местный диджей, ведущий и модель с билборда в одном лице». Смеялся, болтал, подмигивал — Минхо уже начинало подташнивать от того, как сильно его к этому тянуло. Хотелось, блядь, швырнуть тапком и поцеловать одновременно. Потом Сынмин притащил плед, Феликс — колонку, и началась вечерняя часть: музыка, вино в пластиковых стаканах и шутки уровня «кто последний — тот женится». Минхо сидел рядом с Ханной, слушал вполуха, пил быстро — чтобы расслабиться, не думать, не смотреть на Джисона, который снова глянул на него. Он мысленно начал рыться в причинах. Штаны наизнанку? Вино на футболке? Или просто аура? Он ещё успел трижды промахнуться мимо своего рта чипсами, пока кто-то не предложил ту самую игру. Ну, ту самую. Ту, после которой у кого-то по-любому проснутся комплексы, у кого-то — либидо, а у всех вместе — мысль, что это охуенная идея. — Только без этой вашей хуйни с «поцелуй того, кто справа», — сразу заявил Минхо. — Я сегодня чисто за унижение. Кто не скажет правду — в костёр. Или целует уголь. — Мы поняли, у тебя больная неделя, — отмахнулась Ханна. — Садись, Херлок Шолмс. Он сел. По диагонали — Джисон. Не специально, просто других мест не было. Или были, но, знаете, жопа сама выбрала, мозг не при делах. Или… судьба? Ладно, хватит, Шекспир, убейся. И всё. Свет от фонаря мигал, как нервный тик, Черён уже устроилась на плече Чанбина, воздух наполнялся запахом дыма, шампуров и старых чувств, и вот они уже потянулись к первой карте. Минхо сделал глоток — и почувствовал, как в горле царапает что-то большее, чем алкоголь. Назревал пиздец. Или хороший вечер. Кто разберёт их теперь. Первая карта ушла Черён по приказу пустой бутылки. «Правда», — зачитала она с ленивой улыбкой женщины, прожившей шесть лет с Чанбином без предложения быть женой, но с правом регулярно пиздить его штаны и худи. — Правда ли, что ты хотела сбежать со своим преподавателем по актёрскому, когда тебе было семнадцать? — спросил Чан. — Ха, — Черён откинулась назад. — Хотела, но оказалось, что он гей, а ещё охуенно ссыт в уши. Я ушла из театралки и больше никогда его не видела. Кстати, сбежать он хотел в Лос-Анджелес. Не хухры вам мухры, — она приподняла брови, мол, «прикиньте, чё было» и хлебнула вина. — То есть, если бы не его ориентация, ты бы щас в Лос-Анджелесе мыла посуду с шестью детьми? — уточнил Чанбин. — Семью, — поправила Черён и тяжело вздохнула. — Этот уебан хотел семерых детей. Теперь я сомневаюсь, что завести, а не ебать. Дальше были Чанбин и Хёнджин. Второму попалась правда, Феликс спросил, правда ли, что его первый секс случился, пока Хёнджин был на созвоне с лучшим другом. Лучших друзей кроме него самого у Хёнджина не было, поэтому все поняли, что вопрос — очередной повод поделиться охуительной историей из прошлого. История была реально охуительной, даже Минхо отвлёкся от разглядывания Джисона. А затем ему выпала карта «действие». — Ага, ну давайте, — сказал Минхо, кидая карту обратно. — Если что-то типа «Скажи, кого из присутствующих ты бы трахнул, и поцелуй его», то напоминаю — уголь всё ещё горячий, а губы у вас не стальные. Засмеялись. Минхо тоже — нервно, быстро, как будто выкашливал часть себя. Посмотрел мельком на Джисона — улыбался, красный, как помидор, и метался взглядом по нему, но зрительного контакта избегал. На секунду Минхо показалось, что они подумали об одном и том же. Потом на минуту. А затем он поправил культёй чёлку, спустился от инопланетян назад на Землю и сделал два глотка: один — из стаканчика, второй — из реальности. Заданием для Минхо оказалось взобраться на стул и спеть любимую песню. С видом Херлока Шолмса он пытался вспомнить реальную песню, а не жужжащее над ухом, как самая заебучая муха «Джисон, Хани, Сони». Следующая тянула Ханна. Карта — «действие», Сынмин тут же крикнул: «Передай свою одежду тому, кто напротив». Хёнджин и Феликс повалились со смеху друг на друга, вслед только и хотелось, что крикнуть «Поебитесь тут ещё, хотя бы для статистики». — Ну охуенно, — вздохнула Ханна и встала. — Джисон, поздравляю, теперь это твоя юбка. Минхо отчётливо слышал слова и мог бы сделать морфологический разбор каждого прямо здесь и сейчас. Но почему-то их смысл не дошёл сразу. По голове будто въебало летающей тарелкой, хотя вероятнее и ближе к действительности был третий стакан вина. К слову, это же вино и стало ему той самой мелкой и невидимой рыбной косточкой поперёк горла, когда Джисон вернулся из уборной в юбке. Джисон в юбке. В юбке, блядь! В той самой юбке, которая на Ханне выглядела почти как одеяние служительницы храма, а на нём — как что-то из секс-шопа. Или из влажных фантазий Минхо, потому что этот чёртов кусок ткани с чёрными ремешками подчёркивал все его кинки: упругие бёдра, на которых отлично ложились его ладони, а ещё лучше — смотрелись следы от шлепков; тонкую талию и её изгибы; Джисона, блядь, подчёркивал, потому что он — живое, охмелевшее и неуверенно стоящее на ногах воплощение всех кинков Минхо. Слово «секс» стояло рядом и делало в вульгарно-красном блокнотике записи, чтобы знать своё истинное значение. Джисон, отдать должное, делал всё, чтобы выглядеть как можно более естественно. Проблема была в том, что ему это, блядь, не удавалось вообще. Вот он поправил пояс — пальцы легко уцепились за пряжку, а Минхо показалось, что он на секунду забыл, как зовут его мать. Вот он посмеялся с шуточного подката, который выкинул Сынмин, а Минхо показалось, что ему въебали пряжкой юбки по морде. Каким же больным ублюдком Минхо ощутил себя в этот момент. Пялится, представляя, как бы задрал эту юбку, чуть ли не пускает слюни и ревнует бывшего к другу, ещё и гетеросексуальному. Тут и с алкоголем стоило притормозить — чем больше вина, тем меньше адекватности. Не хватало начать приставать до того, как они бы нормально поговорили. А они поговорят, потому что витать в неопределённом вакууме как псих-одиночка Минхо не нравилось. Он любил ясность — не во всём, но в большинстве: в мыслях (явление крайне редкое, но приятное), в отчётах стажёров, в таблицах, в отношениях. В их с Джисоном отношениях нихуя сейчас не ясно. Слова «давай расстанемся?» и «хорошо» прозвучали полгода назад. Точка, точка и ещё раз точка, никаких запятых, никаких тире. Конец. Но если начать разбираться? Минхо предложил закончить отношения из-за расстояния — паузы он в рот ебал, потому что вроде всё ещё в отношениях, а вроде трахаетесь с кем попало под предлогом «всё равно сейчас не вместе». Но ведь расстояния больше не было. Джисон вернулся в Сеул, планировал закрепиться в своём отделе — и закрепится, потому что Джисон своего всегда добивался. Препятствий сейчас, если разобрать да разложить, не было. Только если Джисон уже кого-то себе нашёл. Минхо наблюдал за тем, как Джисон садится обратно: как поджал ногу и как край юбки полез по бёдрам вверх. Сантиметра на три, может, четыре, но каждый из них — это минус один год жизни Минхо. Потому что бёдра и гладкие ноги, которые хотелось целовать до потери пульса. Потому что изгиб талии. Потому что… он помнил, как эти бёдра сжимались у него на плечах. Помнил, как Джисон издавал эти тихие, сжатые стоны, будто не хотел — но хотел, ещё как. Потому что он физическое воплощение всех его кинков и соперник слову «секс». Пожар, в котором Минхо сгорал с мазохистским удовольствием, и который он не хотел делить ни с кем другим. Ситуация — пиздец и ёбнешься. Минхо не должно волновать, спал ли с кем-то Джисон за это время — сам не знал, как говорить с ним о «возвращении», когда… Минхо чуть не закатил глаза, вспоминая тот день и того парня, после которого он ещё час стоял в душе. Охуенная у подруги была методика, что уж там говорить, только подходила она сильным, а Минхо нихуя не сильный. Его выкинуло из вакуума в реальность, наверное, не меньше, чем через десять минут. Феликс тянул карту. Та самая игра ещё жила, как таракан после ядерной зимы — бессмысленная, но настойчивая. И если в начале всем было весело, то сейчас у большинства уже начинали закрываться глаза и заедать от зевоты челюсти. У Минхо заедала челюсть от напряжения. Не только в башке, кстати, но и в джинсах тоже было напряжно. Игра ещё полчаса помялась в предсмертных судорогах, но уже было понятно — все на пределе. Чан сказал: «Давайте сворачиваться» — ещё бы, у человека с тремя видами соевого соуса и четким графиком полива кактусов давно должен был быть отбой. Хёнджин и Феликс полезли в смартфоны, с чего-то бесконечно угорая. Чанбин потянулся за водой, аккуратно переложив полуспящую Черён на подушки подвесного кресла. Типичный барбекю-конец: горячо, пьяно и никто не хочет первым признаться, что заебался. — Кто в душ? — спросила Ханна. — Он в доме. Если будете экономно, то горячей воды хватит на всех. — Я после Хёнджина, — крикнул Феликс, подымаясь с места. — Я спать. Мне пофиг где, только не рядом с вами всеми, — пробурчал Сынмин и покатился по земле к дому. Минхо молчал, стоял во входном проёме и просто… смотрел. Как Джисон встал, потянулся (сука, потянулся!), как засмеялся на что-то, сказанное Чаном. И снова — ни взгляда на Минхо. Ни намёка. Ни зацепки, за которую можно ухватиться, чтобы сказать: «Давай поговорим, а? Ну, скажи хоть что-то, блядь, я тебя всё ещё…» …хочу так, что подташнивает. …так, что ноги слабеют, как у школьника, когда он впервые трогает чью-то руку. …так, что за один твой смешок готов отдать лёгкое, почку и остатки самоуважения. И это, блядь, было страшно. Потому что рядом все свои. Потому что это должно было пройти. Потому что он обещал себе — ещё тогда, полгода назад — что не будет возвращаться к тому, что прожгло ему грудную клетку до кости. Но, кажется, нихуя не прожглось. Просто тлело. До вечера вроде этого. Минхо остался на улице. Не из добрых побуждений, а потому что если бы пошёл в душ с этим градусом желания, то, возможно, пришлось бы объяснять, почему он стонет в ванной, как будто в рекламе геля для душа и во время обряда экзорцизма. Минхо собрал пластиковые стаканы, перевернул мангал, сбросил остатки углей в ведро, полил водой. Мясо, салфетки, пластиковая вилка, пережившая больше, чем его отношения, — туда же. Он крутился по двору минут двадцать, пока не понял, что делает всё слишком тщательно. Не убирается — спасается. Стыдно, блядь. Двадцать шесть лет, а прячется от бывшего, как школьница от симпатичного препода на перемене. Минхо сел на ступеньки, достал сигарету. Он давно не курил. Ради Джисона, конечно. Но на этой неделе сорвался — не в смысле «снова ломка от нагрянувших воспоминаний», а в смысле «только потому, что пиздец полный», а этот вечер уверенно тикал к эпицентру. Затянулся. Горько, резко. Горло дёрнуло, как будто оно тоже было против, но кому какое дело. Вдох. Выдох. Пауза. И тут — скрип входной двери. — Ты опять куришь? — послышалось со спины. — А ты опять спрашиваешь очевидные вещи? — ответил Минхо, не поворачивая головы. Джисон вышел босиком, в футболке, всё ещё, сука, в юбке, и его волосы были чуть влажными от душа. Пиздец. Не человек, а квест «Останься спокойным, если сможешь». Он подошёл ближе, сел рядом. Не впритык, но достаточно, чтобы воздух между ними наэлектризовался, как перед грозой. — Ты был напряжен за столом, — Джисон поджал губы, криво усмехнулся. — Рад, что заметил. Твои провокации дали результат. Минхо укусил себя за язык. Вот этого говорить точно не стоило до того, как они бы обсудили всё нормально… — Скажи честно: ты специально сейчас здесь? Рядом со мной. Нормальному человеку стоило бы молчать в тряпочку, но Минхо ненормальный — летающая в космосе тарелка с дипломом по саморазъёбу, помним. — Может быть, — Джисон повернул голову и уставился на него с той же улыбкой, на которой блядовали бесы. — Ты скучал? Блядь. Ну вот это нечестно. Минхо молчал. Он мог бы сказать ещё что-то язвительное, отшутиться, съехать — но Джисон смотрел так, будто знал ответ. Будто хотел его услышать вслух. Будто не боялся. А Минхо боялся. Потому что стоило признать — и всё снова потечёт. Всё разъебёт, как весенний потоп старую плотину. Потому что он слишком долго молчал, слишком долго держал это в горле, скучал, и теперь оно горело сигаретным дымом и желаниями, которые не выговариваются безнаказанно. — Джисон. — Я? — Заткнись. И вот тут всё пошло к хуям. Потому что Минхо развернулся. Потому что он потушил сигарету об край ступени. Потому что в следующую секунду он схватил Джисона за шею — не жёстко, не резко, но так, будто больше не мог не трогать. Джисон выдохнул — тихо, будто не удивился. Будто ждал. Будто знал. И это, блядь, ещё хуже. Он знал, чем это закончится от начала, пока Минхо хватался за остатки адекватности. Поцелуй случился — не киношный. Нихуя не красивый. Минхо промахнулся вначале, зацепился губами за щёку, среагировал поздно, резко перехватил, дёрнулся ближе, вдавился в губы с тем самым желанием, с которым срывают упаковку с давно желаемого, давно запрещённого. С той обречённостью, с которой падаешь в воду, когда больше не можешь держаться на поверхности. Джисон не отстранился. Он приоткрыл рот. Принял. Ответил. Спокойно, плавно, как будто всё происходящее — не пиздец по всем фронтам, а долгожданное возвращение к точке, где оба когда-то были живыми. Минхо сжал пальцами его шею, другой рукой опустился к краю юбки. Мягкая, чуть влажная кожа ощущалась так правильно, что хотелось только мять, гладить, пошлёпывать и ловить Джисоновы вздохи. Ему нравилось — чертовски просто — когда мяли и шлёпали бёдра, ягодицы, когда целовали их долго и трепетно. И когда держали за шею, слабо душа — нравилось. Поэтому Минхо продолжал, добиваясь первого, рваного полувздоха-полустона. Он сам почти мычал от напряжения — в голове, в штанах, во всём теле. Всё звенело. Всё горело. Он отстранился первым. Полусекунда. Глоток из реальности. Лоб к его лбу. Закрытые глаза. — Это… — начал Минхо, но не закончил. Потому что не знал, как это назвать. Возвращением? Срывом? Ошибкой? Желанием, которое просто выползло из-под кожи и сказало: «Мне поебать на твоё ‘мы расстались’»? — Я знаю, — выдохнул Джисон, едва слышно. — Всё нормально. И это «всё нормально» добило. Потому что было, сука, всё, кроме нормально. Нормально — неправильное слово, не это ожидалось услышать. «Охуенно» или «иди на хуй», но не «нормально». Что это вообще значило конкретно сейчас? Минхо ещё не успел выдохнуть, собраться с мыслями, сказать что-то, что не «я так соскучился» и «пожалуйста, позволь снова быть для тебя», как Джисон перехватил его за подбородок и поцеловал уже сам. Мягко? Нет, нихуя. Резко, будто говоря «теперь моя очередь», говоря «ну давай, разжигай, раз начал». И Минхо разжёг. Потому что у Минхо щёлкнуло. Щёлк, и всё, здравствуйте, здравствуйте, вот он, крах моральных установок и всех «сначала поговорим», потому что он вжался в него обратно, сильнее, глубже, уже с глухим стонами в горле и болью в пальцах, которые вцепились в ткань юбки. Юбки, блядь. Джисон реально был в юбке. Чуть приподнять — и вновь ощутишь: эти ноги, эту кожу, этот знакомый изгиб, от которого разум идёт на хуй с чемоданами и запиской «дальше без меня». Минхо дёрнулся, перехватив Джисона под бёдра — и тот обвил его корпус ногами, как по заказу. Вписался, как влитой, потому что всегда влитой. Сделал плавно, будто знал, что понесут, что нежно и любя, будто хотел этого — не с дивана, не с кровати, а вот так: грязно, улично, в два часа ночи, когда все внутри уже храпят в обнимку с пледами или смывают последний плевок мочалки. Капот машины был холодным. Минхо почти не думал — просто положил Джисона, бережно, как дорогую ювелирку на полку, но неровно — так, как укладывают кого-то, кого больше не в силах держать на руках, потому что всё тело трясёт от желания. Футболка быстро упала на траву, а юбка задралась ещё выше, обнажив низ полностью. Джисон был без белья. Он действительно знал, чем их разговор на крыльце закончится. Минхо коснулся внутренней стороны бедра, сжал не то до побеления, не то до красноты — разберёшь тут в темноте — и упал губами в шею. Джисон выгнулся, сжато, смято выдохнул, процедив сквозь зубы: — Пиздец, я по те… — Я знаю, — он мазнул языком, втянул родной запах кожи. Хотел промолчать. — Я тоже по тебе соскучился… …но сказал, вытолкнул хриплое из себя, потому что не помещалось больше внутри. Потому что было взаимным. Потому что всё, что происходило сейчас, было предначертано и неизбежно от начала. И пиздец как желанно. Капот под Джисоном тянул скрипучую песню — пора смазать, что ли?.. Мысли размывались, пока Минхо вылизывал его шею и ключицы. Пока закреплял каждое «я скучал» и «как же я, блядь, тебя люблю» укусами и засосами. Пока вздохи звучали лучшими симфониями, а мировые композиторы тихо курили в сторонке и перечитывали ноты на листочках. Минхо отстранился лишь на секунду — чтобы скинуть надоедливую кожанку — и вернулся: с кожей, пропитанной жаром, и желанием. Не тем, что теснилось в джинсах и требовало разрядки, — желанием любить, делать приятно, слышать стоны, вздохи, чувствовать трепет в каждом содрогающемся касании. Он скользнул от татуировки на груди ниже, целуя по пути всё, до чего дотягивался: рёбра, живот, изгиб бедра, колени. На них задержался особенно долго, вылизывая, расцеловывая. Джисон уже не дышал ровно, сдерживал стоны, кусал губу, будто тишина могла спасти от того, что между ними творилось. Поднявшись, Минхо заправил чёлку ему за ухо, мазнул носом по щеке и застыл так — лбом ко лбу. — У тебя был кто-то за это время? — спросил он мягко, осторожно и не для того, чтобы потешить или в край разъебать своё эго — ему нужно было знать, как обращаться с Джисоном. — Это имеет значение? — Скорее для тебя, чем для меня, — Минхо опустил руку на внутреннюю сторону его бедра, погладил с нажимом и чуть задел пальцами промежность, напоминая. — Не было. Минхо ощутил, как тяжесть спала с его плеч и головы. Никто не касался Джисона, никто не испытывал того же безумия и пожара, которые испытывал каждый раз он. Вместе с этим стало и нежно до состояния невозможно, и совестно, что хотелось открутить себе член и прикрепить новый, чистый. Нащупав в кармане джинсов ключи от машины, Минхо быстро отыскал в бардачке полупустой тюбик смазки и пачку презервативов с потёртой упаковкой. Они валялись там ещё с тех времён, когда им сносило крышу по дороге в аэропорт и приходилось останавливаться на какой-нибудь заброшенной парковке, чтобы просто быть друг для друга. Так и не решился прибрать их за полгода — слава богу. Спрятав ключи, Минхо задержался на Джисоне взглядом: растрёпанный, ранимо-прекрасный, с задранной юбкой и покрасневшей от жара кожей. Его невозможно было не хотеть. Но гораздо страшнее — хотелось любить. Минхо опустился, подхватил ладонью колено и медленно развел ноги, будто раскрывал что-то святое. Святого сейчас, конечно, было мало — одно богохульство: в движениях, звуках, даже в том, где они этим собирались заняться. Под коленными чашечками — щебень, в воздухе — дух ретро-кино и дешёвая бульварная романтика. В любой момент кто-то мог выйти покурить или проветриться, а они в живописной позе: Джисон с задранной юбкой и Минхо со смазкой на пальцах и родными бёдрами на своих плечах. И как же было на самом деле похуй. Пальцы легли в основание ягодицы, провели с нажимом, почти дрожащей жадностью — и вошли. Сначала один — медленно, осторожно, растягивая стенки круговыми движениями. Потом второй. Медленно, с паузами, чтобы Джисон привык, чтобы каждый мускул на его лице дёргался не от боли, а от одного лишь удовольствия. Минхо следил за выражением, смотрел неотрывно в глаза, и там было всё: напряжение, смущённое вожделение, затравленная любовь, слова «люблю» и «хочу». Продолжая двигаться пальцами, Минхо привстал и взял член Джисона в кулак. — Минхо, я сейчас, блядь, сдохну… — простонал Джисон, откинув голову, потому что знал, что сейчас будет. Джисон не любил минет, говорил, что от него сложнее кончить, и проще просто дрочка. Оказалось, что Минхо мастер пихать за щёку — в их первый раз Джисон метался по простыням, царапал плечи и душил сжатыми вокруг талии ногами, а через две минуты кончил с протяжным и тихим «бля-ядь». Потом Минхо делал для него это каждый раз, часто совмещая с пальцами. Потому что смотреть в закатывающиеся глаза было лучше просмотра любого кино — ретро, ужастика или сопливой романтики. Потому что голова приятно кружилась от недостатка кислорода и возбуждения. Потому что, блядь, самое большое удовольствие не собственная разрядка, а удовольствие любимого человека. Минхо накрыл головку лёгким поцелуем, выпустил, сплюнув, и принял почти полностью, начиная работать горлом. А когда Джисон убрал с его мокрого лба чёлку и оставил пальцы сжатыми на макушке, ему сорвало все тормоза. Никаких «стоп», никаких «продлить», лишь быстрое, ритмичное, выбрасывающее тарелкой за атмосферу чувство. — Минхо, ГосподиБлядь, ты… — Джисон опустил взгляд, столкнулся с его — мутным, и промямлил что-то нечленораздельное, заскрипел пальцами по капоту и выгнулся, часто задышав. По правде, Минхо очень сомневался в том, что выглядел со своей позиции хотя бы на троечку: всё те же базарные мешки, слюна, стекающая по подбородку, глаза набекрень. До уровня секс дотягивало с трудом, в отличие от Джисона, змеёй извивающегося на капоте. Минхо, конечно, пытался выглядеть контролирующее, но контроль заканчивался там, где начинались его прикосновения. Всё ещё точные — по плечам, по голове, по вискам и скулам. Они казались подготовкой к хирургической операции — только вместо скальпеля были пальцы, и вместо шрама — холодок вдоль позвоночника. — Бля-ядь, ты… Минхо ощутил на языке горечь и сладость одновременно. Потому что Джисон сначала сжался вокруг его пальцев, а затем обмяк. Потому что Джисон смог простонать его имя после. Потому что Джисон, сука, другие «потому что» тут больше нихуя не значили так же, как и то, что их могли застукать в любой момент. Минхо поднялся медленно, будто боялся спугнуть хрупкий момент между кульминацией и продолжением. Джисон лежал, дыша неглубоко, с приоткрытым ртом, словно и сам не до конца верил, что всё это происходит. Минхо склонился, обнял за талию и мягко поцеловал. Не как обычно — не голодно, не жадно, — а так, будто возвращал кусочки самого себя, оставленные в Джисоне за все эти месяцы. Поцелуй был тёплый, открытый, почти застенчивый. Джисон отвечал, сжав ладонями его лицо, прижимаясь лбом, пока дыхание вновь не синхронизировалось. Минхо знал: он мог бы так остаться — просто целовать, гладить, шептать что-то между вдохами. Но Джисон провёл пальцами по его спине, задержался на поясе и притянул ближе, проговорив одними губами: — Пожалуйста. И это «пожалуйста» не было мольбой — было доверием. Минхо опустил взгляд, поцеловал его снова — в уголок рта, в щеку, в шею. Потом приспустил штаны и бельё, достал презерватив, разорвал упаковку зубами и раскатал по длине: торопливо и суетливо — терпеть уже было невозможно. Сжал ладонью бедро Джисона, провёл по внутренней стороне, снова проверяя, всё ли в порядке. Пальцами ещё раз прошёлся по разогретому входу, прежде чем направить в него свой член. Вошёл медленно. Миллиметр за миллиметром, замирая, чтобы дать Джисону время. На его губах дрогнула судорога дыхания — не от боли, а от слишком долгого ожидания. Минхо остановился, склонился, подложил руку под спину, прижался лбом ко лбу: — Порядок? — Да. Только… двигайся, — голос сорвался сдавленным шепотом. И Минхо двинулся, постепенно наращивая темп. Джисон то жался к нему, то отстранялся, пытаясь ухватиться за гладкую поверхность капота. По его шее скатывался пот, и Минхо замер — провёл языком по солоноватой коже, растягивая удовольствие, лишь бы не сорваться от того, как всё ещё было узко. Стоны звучали — громкие и тихие, сдавленно-застенчивые и откровенные. Откровеннее, чем любые слова. И холодный металл капота внезапно оказался идеальной метафорой: снаружи — всё по плану, а внутри — плавится. Минхо уже не понимал, от чего жарче: от трения тел, от того, как Джисон выдыхал его имя между грубыми толчками, или от факта, что так хорошо ему не было будто никогда. Джисон вздрагивал всем телом, его ноги соскальзывали, и Минхо подхватывал его под поясницу, не отпуская ни на миллиметр, будто мог вжать в себя — до костей, до центра, до тишины в голове. Как последнюю каплю смысла. — Сука-а, — выдохнул Джисон, запрокинув голову, когда Минхо нашёл нужный угол. Дрожал, цеплялся за него, будто если отпустит — наступят пиздец и конец света. — Я с тобой. Дыши, — прошептал Минхо, ускоряясь, и это прозвучало так, будто не просто «я», а всё, что у него было, отдавал в этот момент. И это было правдой. Не пафосной фразой из дешёвой мелодрамы, а настоящим обещанием — в каждом толчке, в каждом обрывистом вздохе и взгляде, в каждом касании, которое пробирало до мурашек. Всё остальное отвалилось, осталась только кожа, звуки и это грёбаное чувство, будто ты не просто хочешь — а держишь, чтобы не развалился. Джисон кончил во второй раз и первым — коротко, резко, будто взорвался изнутри. Выгнулся, сжался так, что Минхо чуть не выронил дыхание, и через секунду сам кончил, сдавленно простонав, уткнувшись лицом в его плечо. Словно хотел там остаться — в этом пьяном, дрожащем «вместе». Зависли. Никаких слов, только тяжёлое, с хрипотцой, дыхание. Минхо медленно вышел, вытер Джисону живот, снял и выкинул презерватив — в траву или под колесо, похуй. Натянул штаны, поправил чёлку — для хоть какого-то, блядь, баланса в мире — и уткнулся Джисону в грудь, обвив руками талию. Минхо дышал так, будто только вынырнул из-под воды. Тёрся о ключицу, как мартовский кот об косяк, и не мог насытиться. Джисон гладил его по затылку — неторопливо, без слов. Просто был рядом. Просто дышал. — Я такой идиот, Хани, — сказал Минхо, не поднимая головы. — Я думал, что разойтись будет легче для нас обоих. Что, если отпущу, ты наконец выдохнешь. А потом… ты был в моих мыслях всё это время. А когда ты написал, что возвращаешься… Честно — думал, что ёбнусь. Он не хотел этого признавать, но тогда сердце заскулило так, будто Джисон не билет в Корею взял, а прямо в его грудную клетку вломился обратно. Минхо привык, что чувства возвращаются в виде запаха рубашки, голоса на записи, старой кружки. Но не в виде живого Джисона, находящегося теперь где-то поблизости. — Я думал уехать из Японии ещё до расставания, — тихо ответил Джисон. — Но держался за своё место. Боялся, что, если уеду, ты подумаешь, что это из-за тебя. А потом ты написал «нам стоит расстаться», и это место вообще перестало иметь смысл. Я начал расспрашивать о других филиалах, говорил с директором. Очень боялся не успеть. Когда ты приехал… было похуй, дзен ты или не дзен, но страшно, что отпустил. А потом я заметил, как ты смотришь на меня. Всё так же. Ставлю сотку, что даже прыщей не заметил. Минхо приподнял голову. Посмотрел на него — так, будто впервые. Он и правда не заметил прыщей. Заметил только родинку на ключице, которая еле видна в полумраке. И тень усталости под глазами, и то, как по-детски он всё ещё закидывает волосы назад, когда волнуется. — Подожди, — сказал он вдруг, медленно. — Ты переехал… не просто так? Не просто «предложили возглавить новый отдел»? Джисон отвёл взгляд, закинул волосы, но кивнул. Минхо почувствовал, будто в грудной клетке щёлкнуло. Как замок, который долго не мог открыться, а теперь слетел к хуям и с громким треском. Он честно не верил, что это возможно. Что кто-то когда-то… может ради него. Не случайно. Не потому что удобно. А потому что хочет быть рядом. Он медленно провёл рукой по его щеке, прижался лбом. Губы едва коснулись кожи — не как поцелуй, а как «спасибо» и «прости». Минхо глубоко выдохнул, собираясь сказать то, что могло сейчас всё испортить. — Я… — начал он, чуть отстраняясь, чтобы видеть его лицо. — Переспал один раз с кем-то за эти месяцы. Это было ни о чём. Но я не хочу от тебя это скрывать. У меня прям ощущение, будто изменил тебе. И как будто прямо сейчас тоже, пока ты рядом, добрый и тёплый, а я вот с этим говном внутри… — Ирино, — перебил Джисон спокойно. Мягко, будто дует на ссадину. — Всё нормально. Просто… не рассказывай. Не вспоминай. Мне не совсем пофиг, но достаточно, чтобы не ебать себе голову. Ты был не со мной — и ты не обязан был быть. Окей? Минхо замер. Он реально был готов ко всему: к тому, что Джисон взвоет, влепит затрещину, назовёт ублюдком. Что исчезнет, оставив за собой тишину и разъёбаное что угодно — сердце, боковое зеркало, глаз или сразу оба. Но вместо этого его накрыло — не злостью, а каким-то невыносимо ласковым светом, в котором можно было жить. В нём, в Джисоне, было столько спокойной любви, что Минхо чуть не заплакал. Хотел обнять его за лодыжки, за уши, за дыхание. Целовать, пока не отпустит. Себя он, может, и не простит — но Джисон простил. Без громких слов, без сцен, просто так. Потому что умел держать баланс. Потому что был не просто любимым, а домом. — Блядь, — выдохнул он, и в голосе было всё: растерянность, нежность, охуевание от счастья. — Можно снова быть твоим? Джисон улыбнулся. Не как в кино. По-настоящему — чуть уставшей, родной улыбкой. — Можно, — сказал он.