fallen sky

      Туалет пах так, будто здесь годами не мыли полы, а только сплёвывали на них остатки жизни. Жёлтый свет лампочки, обмотанной липкой лентой, дрожал над раковиной, отбрасывая на стены гротескные тени. Феликс стоял на коленях и пытался не дышать, но густой воздух с привкусом дешёвого виски и мочи, смешанной с чем-то ещё более тошнотворным, всё равно пробирался в лёгкие.              Мужчина над ним тяжело дышал, впивался пальцами в волосы, как клещи. Ещё секунду. Ещё одно движение… Феликс сжался, ожидая конца, но вместо этого почувствовал, как горячая струя резко, с хрипом бьёт в горло — без предупреждения. Он рванул назад, но хватка только усилилась. А они об этом не договаривались. Сразу затошнило, но он сглотнул. Не от необходимости, а от отвращения. Закашлявшись, всё же выплюнул остатки: с шумом сгусток упал на пол, растекаясь по трещинам между плитками.              — Блядь, — прошипел мужчина, но в голосе не было ни злобы, ни удивления. Только глухое удовлетворение.              Феликс вытер губы рукавом серой кофты, ткань была грубой, воняла потом и дымом, но это лучше, чем оставлять на лице следы. Он медленно поднял голову и увидел, как с высоты мужского пояса на пол падают купюры. Голубоватые, новенькие и хрустящие. Две тысячи. Или три. Он не стал считать.              — Слышал, ты лучше, — мужчина фыркнул, поправляя ремень. Голос был жирным, как сало на сковороде, казалось, даже шкворчание можно услышать, если настроиться. — Но это так, на шестёрочку.              Феликс медленно, безрадостно ухмыльнулся. Губы блестели влагой, как и глаза. Он провёл языком по зубам, чувствуя металлический привкус и горечь.              — Может, не будь ты таким ущербным, — тихо, однако каждому слову удавалось пробиться сквозь гул бара, — то и за отсос, глядишь, платить не пришлось бы.              Мужчина замер, раскрасневшееся, потное лицо перекосилось сначала от непонимания, после — от ярости, порождённой осознанием и глухой обидой. Он протянул руку, чтобы схватить Феликса за ворот, но тот уже разворачивался, проворно избегая кары за длинный и ядовитый язык. Кулак смял купюры в комок; удар пришёлся в нос — тот хрустнул, будто яичная скорлупа. Мужчина взвыл, голова его отлетела назад, а кровь попала на зеркало, оставив мелкие брызги. Феликс не стал ждать, когда тот опомнится, шагнул через капли спермы и крови, возвращаясь в бар, где пахло не многим лучше, чем в уборной.              За стойкой кто-то смеялся. Кто-то плакал. Кто-то бил кулаком по столу, требуя выпивки. Феликс прошёл мимо, не глядя по сторонам, пока пальцы сильнее сжимали деньги. Он знал, что через минуту мужчина выползет следом, рыча и хрипя, как раненый кабан. Но это будет через минуту.              А минута — это целая жизнь.              Дверь заскрипела, как старый костный сустав, когда Феликс толкнул её плечом. «E-swee» — не лучшее место, но и не худшее. Особенно в душу запала неоновая вывеска над входом: мигала неровно, будто сердечный ритм умирающего, — то вспыхивая фиолетовым, то розовея на половине слова, оставляя только тень от «E». Воздух снаружи ощущался тяжёлым, добро пропитанным маслянистым приторным запахом — не то трансмиссионная жидкость, не то сгустившиеся остатки чьих-то эмоций, которые здесь, конкретно в этом квартале, продавали на развес и разлив: хоть орально, хоть по вене. Внутри — спёртое, липкое тепло. Музыка билась о стены низкими ударами, работая на износ. Где-то шептались, обмениваясь пакетиками с порошком или кусочками бумаги, на которых были нацарапаны координаты сделок, а Феликс упрямо плёлся к барной стойке. Каждый шаг отдавался в рёбрах тупой болью — не физической, а той, что накапливается годами, слоями, как ржавчина на брошенном металле. Он уселся на табурет спиной к залу и упёрся локтями в столешницу. Шершавое дерево под руками цепляло рукава, зато не марало застарелыми пятнами. Может, кровью, может, слезами, может, просто грязью, которая здесь никого не удивляла и была всегда неизвестного происхождения.              — Мне «Лёгкость» и «Счастье», — сипел, не поднимая головы.       Бармен, толстый лысеющий мужчина с руками, покрытыми шрамами от ожогов, кривовато оскалился, обнажая жёлтые зубы.              — Тяжёлая ночка, а? — профессиональное мгновение, и он протянул два шота, аккуратно расставленные на салфетке, которая когда-то была белой. Один мерцал золотистым, почти жидким светом, другой — молочно-жемчужным, будто внутри него таял кусочек луны.              Феликс поднял взгляд на доску над стойкой, где мелом были начертаны названия напитков. Он знал их все наизусть. «Лёгкость» — золотистая жидкость с ароматом лаванды, которая давала краткий миг покоя, как когда тебя обнимали руки человека, которого давно нет. «Счастье» — молочный, сладкий, пахнущий ванилью и обманом. Он пробовал его однажды, год назад, и тогда ему действительно показалось, будто солнце пробилось сквозь облака. На целых три минуты.              А ещё был «Восторг» — розовый, шипящий, как кислота на ране, и «Меланхолия» — чёрная, густая, как смола, которая тянула на дно, но хотя бы не врала. Что-то появлялось, что-то стиралось, порой одни и те же позиции были совершенно не похожи на самих себя, но Феликсу кажется, он перепробовал все, предлагавшиеся этим местом.              Пальцы обхватили первый шот — «Лёгкость» — и он опрокинул одним глотком. Жидкость обожгла горло теплом, растеклась по венам, отчего мышцы размякли, дыхание стало ровнее.       Хо-ро-шо.       На секунду Феликсу показалось, что он лежит на берегу моря, но то давно высохло, зато память о нём ещё осталась в ласковом песке. После пальцы вцепились в «Счастье». Молочный напиток обвёл язык сладким туманом, и на миг — всего на миг — грудь наполнилась безмятежностью, он снова смог задышать полной грудью. Уголки губ дрогнули.              Бармен кивнул, одобряя.              — Ещё? — спросил, но Феликс уже поднялся.              Он бросил на стойку несколько мятых купюр — больше, чем нужно, — и направился к выходу. Ноги были тяжёлыми, но теперь это была иная тяжесть. Не та, что давит, а та, что тянет вниз, помогая оставаться в реальности.              Дождь на улице закончился, но воздух оставался влажным, мир выплакал всё и теперь просто стонал от изнеможения. Феликс закурил, наблюдая за неоновыми отблесками, мерцавшими в лужах. Сигаретный дым смешался с туманом, и на миг ему показалось, что он растворяется тоже.       «Как я докатился до этого дерьма?»              Он не знал ответа. Да и не было его, наверное.       Что сказать? На всё воля Божья!              Феликс потянулся, давая телу приятно захрустеть от усталости, и двинулся дальше — туда, где свет фонарей становился всё тусклее, а тени — длиннее. Он устал пить. Устал от вкуса лжи на языке. Устал от того, что даже боль теперь казалась скучной. Но что делать? Ветер полз по улицам, цеплялся за углы зданий, таща за собой вонь заводских выбросов и гниющих отходов. Феликс остановился там, где земля обрывалась в ничто, и замер, глядя вниз.              Стоит наклониться — там ничего. Вернее, если всмотреться в ясную погоду, то очень-очень далеко внизу что-то да появится. А сейчас… Только облака, но не те пушистые белые, что плывут по верхним слоям Небес, а серые, тяжёлые, как вата, пропитанная копотью и упавшая в лужу. Они клубились внизу, медленные, обленившиеся, и ждали, когда кто-нибудь решится упасть, чтобы обнять и растворить. Ведь как ещё рождаются облака? Поглощением и почкованием! Феликс наклонился чуть дальше, пытаясь разглядеть что-то ещё — дно или хотя бы намёк на него. Но там была только бездна, и она не обещала ничего.              Что будет, если шагнуть?              Он представил это: как тело отделяется от клочка земли, как воздух свистит в ушах, как руки беспомощно хватают пустоту…       Не больно. Просто… бесповоротно?       Он стоял на краю, как перед открытой дверью, за которой одновременно и ждали, и нет. Эта пустота манила. Она легче, чем такая жизнь.             — Эй!              Рука схватила за запястье, пальцы впились в кожу. Феликс дёрнулся, обернувшись.              Незнакомец. Молодой, лет двадцати или сто двадцати, не больше. Лицо худое, с резкими скулами, волосы чёрные, спутанные, а одежда — поношенный плащ, когда-то, возможно, белый, теперь серый от грязи. Глаза — чёрные, но почти не пустые. В них ещё теплится огонёк чего-то! Любопытства? Страха? Или просто упрямства.              — Упадёшь ведь! — он дёрнул назад, от обрыва. — Нельзя же так близко подходить к краю. Не первый день ты тут явно.              Феликс хмыкнул, вырвав руку. Не первый, поэтому…              — А может, я как раз хочу упасть?              Парень громко кашлянул, нарочно перебивая. Потом улыбнулся уголком рта.              — Да брось, грех это. И глупо — без крыльев-то падать: голова вниз, мозги по асфальту, — он помахал рукой в сторону пропасти.              Феликс выдал смешок. Что-то в этом парне было… знакомое. Не лицо, не голос — само выражение. Оба на краю, только один ещё не понял, что упал.              — Хёнджин, — представился и протянул руку.              Феликс посмотрел на неё — ладонь узкая, с длинными пальцами, потемневшими короткими ногтями и мозолями. Он пожал её без особого энтузиазма.              — Феликс.              Хёнджин кивнул, будто это что-то значило. Феликс развернулся и пошёл прочь от обрыва, в сторону узкого мостика — двух ржавых балок, скреплённых проволокой, с досками, которые скрипели под каждым шагом. Новый знакомый посмотрел на него, потом на мир за пределами клочка земли, потом снова на него.              И пошёл следом. Ускорился, не иначе как преследуя.              Мост дрожал под ногами, внизу, сквозь щели между досками, темнела бездна — не чёрная, не синяя, а глубоко-серая, как всё остальное здесь. Феликс шёл не спеша, балансируя и не глядя вниз. Хёнджин шёл позади, то изучая спину Феликса, то ничто под ногами.              — Куда идёшь? — с любопытством поинтересовался, добравшись до следующего островка — куска земли, на котором росло массивное серое здание, нечто среднее между малоэтажкой и заброшенным храмом.              — Гуляю, — Феликс пожал плечами.              — Ночь же.              — Самое время.              Хёнджин фыркнул, но не стал спорить. Они пересекли ещё один мост: этот был из бетонных плит, местами расколотых, так что приходилось перешагивать через дыры, с которых то и дело крошились вниз мелкие осколки. Потом ещё один — верёвочный, качающийся, с досками, пугающе гнувшимися под весом, угрожая вот-вот сломаться. Феликс шёл и думал о том, как легко было бы просто остановиться посредине и разрешить мосту сделать своё гнусное дело.       Но он шёл. Почему — не знал.              Мост трепетал — внизу неблагородное ничто, которое, если пролететь, можно попасть в куда более неблагородное место. Феликс шёл, естественным образом балансируя, не глядя вниз. Хёнджин всё так же брёл позади, отказываясь отставать — ну точно преследуя, будто человек животное прикормил, и теперь то с ним до последнего. Вокруг простирался нижний слой Небес — не единая земля, а скопление парящих в воздухе клочков, соединённых между собой ржавыми мостами, верёвочными переправами, обветшалыми лифтами, которые давно уже не работали, как положено. Острова висели в воздухе, забытые Богом, на некоторых из них клубился густой ядовитый смог, окрашивающий землю в кислотно-жёлтые или грязно-зелёные оттенки. Тут и там торчали заводы — огромные механические чудовища из тёмного металла, испещрённые трубами, лесенками и платформами. Они никогда не молчали: гул машин, лязг механизмов, шипение пара — всё это сливалось в один непрерывный гомон, а когда и стон, поистине дьявольский.              Жилые кварталы на этих островах напоминали человеческие трущобы. Дома нагромождены друг на друга хаотично, их бросали сюда наугад, а после оставляли гнить как есть. Мосты были разные, где-то металлические балки, непойми кем халатно переплетённые, где-то бетонные плиты, потрескавшиеся, ну точно из остатков материалов, но самые паршивые — это верёвки, натянутые над бездной, с досками так и было — ломались в любой момент, отправляя лететь на помойку, с которой те были позаимствованы. Однако, благо, их меньше всего, что весьма по-божески. Большинство жителей передвигались по ним, не глядя вниз: давно привыкли.              Одни острова определённо жилые, другие — рабочие зоны, окутанные дымом, третьи же другие казались совершенно заброшенными, с разрушенными зданиями и скрюченными деревьями, покрытыми сажей. На земле валялись обломки то ли механизмов, то ли статуй, когда-то, возможно, величественных, теперь же они — бесформенные куски камня и металла. В воздухе запах гари и чего-то сладковатого, как гниющие фрукты, хотя деревья здесь не плодоносят.              Парк не был парком.              Это место, где земля когда-то пыталась дышать, но задохнулась под слоем смога. Деревья кривые, ветви обгорели от заводского дыма и химикатов, листья — если их можно было так назвать — висели чёрными лохмотьями. Между корнями валялись обломки и мусор, разбитые флаконы от эмоций, окурки, которые никто не убирал годами.              Феликс растянулся прямо на земле, не боясь испачкаться. Здесь всё было грязным: руки, одежда, мысли. Он закрыл глаза, но медленно открыл и уставился вверх, туда, где небо начинало светлеть.              Там, высоко-высоко, за слоем серых облаков и копоти, пряталось настоящее небо: белое, сияющее и чистое, будто его только что сотворили и ещё не успели запачкать. Оно казалось таким близким и таким далёким одновременно! Феликс длинно, с хрипотцой вздохнул, пытаясь выдохнуть всё, что скопилось внутри за годы.              Рядом раздался шорох. Хёнджин улёгся, сложил руки под голову и тоже посмотрел вверх.              — Ты за что тут? — спросил, не отрывая глаз от света.              Феликс пожал плечами.              — Пару раз пара душ не сошлась в списках.              Хёнджин вроде чихнул, вроде кашлянул, а вроде подавился смехом.              — Всего-то?              Феликс повернул голову и увидел, что тот кривовато давит улыбку. Будто забыл, как это делается правильно.              — Ну-ну, а сам-то будто не попущенный Небесами, — обиженно буркнул. — Твоя причина пребывания?              — Богохульство, — ответил таким лёгким тоном, как если это было бы самым обычным делом. — Сказал Богу в лицо, что Он — эгоистичный урод, который сидит на своём золотом троне и смотрит, как мир ниже Небесного слоя загнивает.              Феликс приподнял бровь.              — О, так ты тут всегда, получается, — подытожил. — Попрекнуть Всевышнего в условиях тоталитаризма…              Навязчивого преследователя — ведь кто он, если его компании не просили? — стало жаль. Немного.       Хёнджин повернулся на бок, опершись на локоть.              — А ты почему всё ещё здесь? — спросил, глядя на Феликса, словно тот стал загадкой, которую обязательно нужно разгадать. — Глаза могут обманывать, но ты выглядишь… выше этого дерьма.              Феликс снова пожал плечами. Ответ так-то прост, но произносить вслух не хотелось.              — Нет сил карабкаться.              — Работаешь же.              — Подсчитываю души, — Феликс сморщил нос. — Немного… понизили в должности, так сказать. Да и не только.              Он не стал уточнять, что имелось в виду под «не только». Хёнджин и сам понял. Здесь все понимали с полуслова.              — А ты кем? — из вежливости поинтересовался Феликс, хотя уже догадывался.              — На заво-оде.              Феликс не удержался — рассмеялся. Не громко, но достаточно, чтобы Хёнджин прищурился с подозрением.              — Прости, — Феликс отмахнулся, хотя смех ещё дрожал в голосе. — Не могу привыкнуть к тому, как это звучит: ангел работает на заводе.              Хёнджин поджал губы, мрачнея.              — Лучше будет звучать, если скажу, что высасываю эмоции и чувства из смертных, перерабатывая в эссенции и энергии?              Феликс скривился.              — Нет.              — А если скажу, что они кричат, а я просто стою и смотрю, как их жизненная сила, вера и прочее утекают в трубы, чтобы потом её запаковали в бутылочки для верхних небожителей? — Хёнджин говорил совершенно равнодушно.       Феликс смолчал. Так бывает. Друзья, коллеги рассказывали, слышал сполна. Но слышать это от незнакомца, лёжа на грязной земле и глядя в чистое небо, было… иначе.              Хёнджин снова завалился на спину.              — Скоро, кстати, смена начнётся, — сказал между делом. — Небо затянет тучами, видишь же? Так что, если решишь прыгать — не стоит. Мало того, что земля там внизу твёрдая, она ещё и мокрая будет.              — Спасибо за заботу.              — Не за что.              Хёнджин помолчал, потом снова повернулся к нему.              — А всё же почему домой не идёшь? — продолжил допытываться, ведь находиться здесь холодно и слишком неуютно. Не Райский Сад — не на что смотреть. — Явно не повздыхать о прошлом, смотря на то, как наверху с жиру бесятся.       Феликс оглядел нового знакомого, этот поношенный плащ, грязные руки, глаза, в которых теплился огонь, хотя давно должен был погаснуть. И понял одну вещь: Хёнджин никогда не вернётся обратно. Не потому, что не захочет, а потому, что система не прощает таких, как он. Тех, кто говорит правду в лицо и столь нагло. Зато он может говорить всё, что угодно. Главное, не в лицо высшим по рангу — так и крылья оторвать могут.              Феликс устроился на земле, глядя в небо, которое показалось как никогда болезненно недостижимым. Пальцы нервно затеребили край поношенной куртки, ткань которой давно уже превратилась в нечто около половой тряпки. Он чувствовал, как холод пробирается под одежду, как тот проникает в кости и как тело становится тяжелее с каждой минутой.              — Работа есть, но… — спазмы так не вовремя сковали горло. Феликс нервно закивал, коротко и без радости. — Тело — валюта куда более существенная, чем небесный доллар.              Хёнджин повернул голову, приподнявшись на локте. Внимательные глаза уставились на Феликса, бесцеремонно пытаясь разглядеть в нём что-то большее, чем просто очередного падшего ангела.              — Я работаю на износ, — продолжил Феликс, и голос стал тише, почти потерялся в гуле заводов, доносящемся издалека. — Подсчитываю и соотношу смерть и рождение. Каждую секунду смены — стоя. Стулья, видите ли, не положены, понижают продуктивность и расслабляют слишком. А платят… Я даже квартиру снять не могу! — скривившись в смеси праведного гнева и отвращения, он едко выплюнул: — Выселили меня.              Хёнджин нахмурился.              — А соцподдержка?              Феликс фыркнул, тыча пальцем вверх, туда, где за слоем копоти и дыма скрывались настоящие Небеса.              — Не столько проработал там, чтобы что-то накапало. А заваливаться в ночлежку… — он скривился, будто проглотил нечто горькое, или того проще: реальность на язык попала. — Извольте, я уж лучше в парке перекантуюсь.              Хёнджин вздохнул, и дыхание превратилось в белый пар в холодном воздухе. Глянул на свои руки, сжатые в кулаки, потом снова на Феликса. Если остаться на улице ночью, к утру можно и не проснуться.              — А на заводе, оказывается, не так плохо, — губы тронула полуулыбка. — Зря хаю. Жильё социальное выдаётся, платят неплохо.              Феликс резко повернулся на бок, его глаза вспыхнули, как угольки в пепле.              — Вот соль на рану сыпать, — прошипел он, — не по-божески!              Хёнджин не отвёл взгляда, смотрел на Феликса прямо и спокойно, почти выжидательно, как знал, что тот сейчас взорвётся, но готов это выдержать.              — Пойдём ко мне?       Феликс вытаращился на него.              — Так ты для этого прицепился? — резче, чем планировал, обвинил. — Поиметь меня хочешь?              — Я замёрз, так-то, — сходу признался Хёнджин. — Это наверху они в платьях своих ходят, а здесь — всё дальше от Бога и ближе к людям, — он потянулся. — Меня плащик не греет.              Феликс щурился, взглядом вовсю скользит по телу Хёнджина, по негреющей одежде, по рукам, дрожавшим не от холода, а от усталости. Он старательно пытался найти хоть что-то фальшивое, что-то, что выдало бы скрытые мотивы. Но тщетно.              — Так ты жалостливый?       Хёнджин пожал плечами, улыбнулся, но в этот раз вышла совсем уж гримаса.              — Я изначально создание, полное любви и сострадания, — с горкой иронией и долей напускной трагедии изрёк. — Просто жизнь не пощадила.              Он медленно поднялся, стряхнув с одежды налипшие грязь и сажу, и протянул руку Феликсу. Кожа потрескалась от тяжёлой работы, изнурительных будней, ведь здесь не продохнуть. Феликс с сомнением посмотрел на неё, потом на Хёнджина и наконец принял помощь. Пальцы соприкоснулись, и на мгновение ему показалось, что он чувствует что-то тёплое и непривычно живое. В этот момент реальность показалась не такой уж мрачной. Не такой безнадёжной.                     

• • • • •

                    Квартира Хёнджина была… нормальной.              Не роскошной, не сияющей божественным светом, не устланной облаками, как те покои, что Феликс помнил с верхних слоёв. Просто нормальной. Панелька — серый, мрачный, с облупившейся краской на стенах и ржавыми перилами на лестничной клетке дом, где пахло кошками, коих не водилось, и чем-то горелым. Но внутри чисто. Не стерильно, не по-небесному безупречно, а так, как может быть чисто там, где живут люди. Или те, кто уже почти опустились до людей.              — Божески, — выдохнул Феликс, оглядываясь.              И правда: здесь была гостиная. Отдельная. И кухня. И даже ванная комната, не пристроенная к туалету, не отгороженная занавеской, а настоящая, с дверью, которая закрывается! Он потянулся, коснулся стены — холодная, но не липкая от плесени, как в ночлежках, куда всё же забегал глянуть, что и как. Пол не прогибался под ногами, не скрипел, не угрожал провалиться в следующий этаж, а там и сквозь облака до самой земли. Просто деревянный паркет, потёртый, но целый.              Хёнджин хихикнул, наблюдая, как Феликс ходит по комнате, трогает мебель, будто проверяет, не иллюзия ли всё вокруг.              — Не слишком уютно, — признал, пожав плечами. — Но лучше, чем спать под дождём.              Феликс незамедлительно обернулся с нечитаемым выражением лица.              — Для нашего гетто это дворец.              Хёнджин махнул рукой в сторону стола.              — Голоден?              Еда, как и всё в квартире, была простой: какой-то густой суп, неизвестно из чего, но точно с кусками розоватого мяса, хлеб — чёрный, но свежий, и чай, который пах настоящими травами, а не химической подделкой под «Небесный аромат». Феликс не голоден, но и не сыт. Предпочитал как мог игнорировать у себя наличие столь низменного ощущения, которое, тем не менее, из раза в раз плевало в душу, являя себя. И сейчас ковырял ложкой в тарелке, наблюдая, как пар поднимается над поверхностью бульона. Он подносил ложку ко рту, жевал механически, ведь сам он, как и мысли, был где-то далеко — там, где небо ещё не покрылось сажей, где воздух не резал лёгкие, где счастье не продавалось в бутылочках, а было общественным благом и текло по венам.              — Знаешь, — ложка осталась в тарелке, — вот сижу я тут, давлюсь этим… — он запнулся, подыскивая слово, дабы не обидеть радушного хозяина, а то в квартире и впрямь теплее, чем в парке. — В общем, думаю, а там, наверху, они вообще понимают, как мы живём?              Хёнджин повёл плечом и не обиделся.              — Не вкусно?              Феликс дёрнулся, поняв, как это могло прозвучать.              — Нет-нет! — замахал руками, едва не снеся тарелку. — Вкусно. Просто… Я имею в виду, что мне приходится есть. Как человеку, — он вновь с отвращением посмотрел на свои руки, словно увидел их впервые. — Мы же ангелы. Нам не положено жевать. Не положено мёрзнуть, не положено уставать. А тут… — махнул рукой в сторону окна, за которым клубился смог, — тут приходится.              Хёнджин улыбнулся и не насмешливо, а по-человечески. Тепло.              — Пошутил, — он отпил глоток чая. — Так что там про «они знают»?              Феликс вздохнул, отодвинув тарелку.              — Жрут нектар и амброзию, купаются в блаженстве, а мы за гроши пашем, чтобы им это всё доставалось. Чтобы Небеса не рухнули, — он неизбежно поник. — А они, наверное, думают, что грехи сами по себе исчезают.              — Да плевать им на нас, — равнодушно отметил Хёнджин. — Мы для них — мусор. Отбросы. Просто ресурс, который можно использовать. Слышал, у них сейчас мода — одежда, сотканная из чистого света. Представляешь, сколько жизней на это ушло? Сколько эмоций выкачали, сколько тел выжали, чтобы они там могли ходить в своих сияющих тряпках?              Феликс молча кивнул. Ведь помнил, как это было раньше. Когда благодать просто была, как воздух, которым дышишь, не задумываясь.              — Помнишь, как раньше? — тихо спросил. — Чувствуешь себя счастливым, просто потому что ты — ангел.              Хёнджин тоже посмотрел на свои руки. Когда-то они выглядели иначе, на порядок лучше, но теперь кожа потрескалась от холода и заводских смен. Так и не скажешь, что раньше эти руки могли исцелять одним прикосновением.              — Тут благодати нечем питаться, — сказал он. — Здесь только грех, тьма и отчаяние, — кулаки сжались, но быстро расслабились. — Сейчас… сейчас я этими руками только чужую боль выгребаю.       Феликс посмотрел на него, и ясно понял, что Хёнджин не шутит.              — Помню, как один Серафим… — он обернулся к окну, — раньше проповедовал милосердие. А теперь торгует «Гневом праведным» и «Страстью» в три раза дороже рыночной цены. Милосердно!             За стеклом лишь серый пейзаж, заводские трубы, клубы дыма, которые никогда не рассеивались до конца. Никогда.              — Самое страшное — когда перестаёшь чувствовать, — Хёнджин потёр замёрзший нос. — Давишься эссенцией, пока сам становишься пустым. Я уже и не помню, какой был вкус у счастья. Настоящего.              Феликс хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.              Потому что он тоже не помнит.              Хёнджин откинулся на спинку стула, наблюдая, как Феликс медленно водит пальцами по краю стол туда-сюда, проверяет, возможно ли порезаться о деревянную грань. Или попросту не знает, куда деть руки.              — Оставайся, — предложил, подпирая голову кулаком. — Поживи здесь, пока не доползёшь до повышения.              Феликс поднял глаза.       — Меня навряд ли решат повысить.       — Тогда жди, когда меня решат уволить. Будем вместе по ночлежкам скитаться.              И как от столь щедрого предложения не смутиться? Феликс почувствовал, как лицо щедро и больно закололо. Закололо и кончики пальцев.       — Я могу отплатить.       Хёнджин смекнул, о чём речь. Никогда не был наивным. На заводе, помимо основной работы, все давно научились торговать тем, что ещё осталось — телом, временем, обрывками душ. Сейчас он рассматривал Феликса, его худощавое тело, руки в саже, шею, где виднелись следы небогоугодных дел, и чувствовал, как внутри оживает... Не желание — не совсем. Скорее, так, лукавое любопытство.              — Хорошо, — согласился, помолчав сугубо для вежливости.              Брови Феликса взлетели, губы приоткрылись.              — Не думал, что ты согласишься, — пробормотал, поймав самообладание и выйдя из ступора. — Во всяком случае, не так быстро.              Хёнджин отпил усевший остыть чай.              — Такие давно не брезгуют ничем. Выпивать, отливать эссенции на перепродажу, трахаться в перерывах между сменами… — он пожал плечами. — Я не первый год здесь, так что у меня большая часть эмоций не ощущается. Вкус притупился. Раньше, — продолжил Хёнджин, выходя из-за стола, — я ещё мог почувствовать разницу. Между «Счастьем» и «Радостью». Между «Грустью» и «Отчаянием». А теперь… — поджав губы, покачал головой. — Не то как-то. Теперь всё на один вкус или, вернее, безвкусно. Как вода. Иногда хочется чего-то настоящего, когда выжимка из людей больше не вставляет.              Феликс с тихим присвистом выдохнул, повернулся и проскользил взглядом по комнате: по дивану, разобранному в кровать, по покрывалу, которое висело криво, по лампе, отбрасывающей жёлтый или даже зеленоватый нездоровый свет. Что будет дальше понятно. И это не пугало.              Когда-то он вовсе не знал, что такое страх. А опасаясь эфемерных и абстрактных вещей, многого существенного, оказывается, не боишься.       — Тяжко с тобой, унылый.              Хёнджин, разминая повадившуюся быстро затекать спину, поплёлся к дивану, стянул с него покрывало, обнажив светлую простынь с цветочным узором. Феликс следил за ним, не шевелясь, как будто ждал разрешения. Или просто наслаждался ожиданием в тепле и тишине, редко перепадают же.              — Ты…       — Что? — Хёнджин обернулся, приостановив расстёгивание пуговиц рубашки.              — Ничего.              Феликс, наконец, встал.       Шаги выходили медленными, тяжесть усталости давила на лодыжки, приглашала просто прилечь и не подниматься. Запах дешёвого мыла и влажной ткани въелся в кожу Хёнджина, смешиваясь со слабым металлическим привкусом фабричного производства, глубоко засевшим в порах. Феликс глубоко вдохнул, прижался ближе. Пальцы Хёнджина, грубые и мозолистые — они почти царапали кожу, скользнули по шрамам на лопатках — там, где когда-то росли крылья. Они давно не выпускались, но следы остались: два грубых, неровных рубца, будто кто-то вырвал частицу сущности. Хёнджин задержался на них, проводя большими пальцами по складкам кожи, читая историю падения. «Ты прекрасен», — пробормотал Феликсу в шею. Феликс никогда не думал, что подобные слова смогут звучать так искренне на уровне столь близком к земному. «Тогда прикоснись ко мне», — в этом звуке столько отчаяния и надежды, что Хёнджин не смеет отказать. В этом ни грации, ни божественной искры — Хёнджин потянул на диван, и Феликс охотно поддался, рухнув с рваным вздохом.       Губы соприкоснулись, руки Хёнджина ощупывали линии рёбер Феликса, плоского живота. Феликс выгибался навстречу прикосновениям, дыхание сбивалось не от удовольствия, нет, от простого и сокрушительного облегчения, принесённого прикосновениями без каких-либо ожиданий. Хёнджин целовал его шею, ключицы, грудь, каждое прикосновение губ было вопросом: «Ты чувствуешь это?» Феликс в ответ часто и поверхностно дышал, пальцы перебирая тёмные волосы.       Колено Хёнджина мягко скользнуло между бёдрами Феликса, надавливая. Жар между ними медленно нарастал, ноющий, как тепло, распространяющееся по замёрзшим конечностям. Феликс позволил Хёнджину вдавить себя в едва мягкую поверхность, вес опустился непривычный, но успокаивающий. Это ещё одна сделка, ещё один способ обменять то немногое, что осталось. Зато выгодно.       Пальцы Хёнджина прошлись по углу тазобедренной кости Феликса, ушли под пояс брюк. Горячая кожа коснулась чувствительной плоти, и из губ Феликса вырывался непроизвольный стон. Он ощутил ухмылку Хёнджина на своей ключице.       Диван заскрипел, Хёнджин подвинулся, притягивая ближе. Феликс не знал, чего в самом деле хочет, в голове только: больше. Больше трения, больше тепла, больше ощущений, прежде чем ледяное онемение вновь поглотит целиком. Объятия стали крепче, нетерпеливые прикосновения выдавали отчаяние, но это по-настоящему, и впервые за много лет Феликс почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он выгнулся, когда пальцы Хёнджина, смоченные слюной, проникли внутрь. Ногти впились в простынь, обивку дивана, а бёдра задрожали. Неровное дыхание Хёнджина обожгло ухо, и это заставило Феликса невольно сжаться вокруг пальцев. «Всё ещё чувствуешь пустоту?» — прошептал Хёнджин. Феликс подавил смех — или, может быть, всхлип — Хёнджин не понял и вошёл. Осторожная бдительность позволила Феликсу ощутить сантиметр за сантиметром. Тело поначалу сопротивлялось, оставаясь неподатливым, но Хёнджин не отступал, двигался внутри, давая сполна ощутить каждую выпирающую вену.       Феликс закусил губу, смакуя медь на языке, впился пальцами в плечи Хёнджина. Растяжение жгло — не приятно, пока нет, — но под дискомфортом пульсировало нечто горячее и настойчивое. Хёнджин низко стонал, прижимаясь лбом к ключице Феликса, каждым толчком выбивая воздух из лёгких ангела. Трение сводило с ума обоих, оно было грубым и болезненным, но нечто в нём было, и было неоспоримо первозданное, не божественное, зато до приятного низменное.       Хёнджин обхватил член Феликса, сжал чуть сильнее, чем нужно, и этого оказалось достаточно, чтобы тот кончил с именем на губах. Ритм бился неровным, и Феликс всем естеством улавливал, как Хёнджин теряет самообладание с каждым прерывистым выдохом. Жар неуклонно нарастал, влажная от пота кожа липла к местам соприкосновения, дыхание смешивалось. Феликс выгнулся, гонясь за ощущениями, за чем угодно, что могло бы напомнить ему, каково это — быть живым. Тело дрожало под тяжестью удовольствия, для загруженного дня слишком яркого, но день тяжелый был у обоих. Хёнджин, прижавшись лбом к плечу Феликса, выдохнул и вошёл поглубже.       Никто из них не произнёс ни слова. Снаружи завывали заводские сирены — начиналась очередная смена, продолжался бесконечный рабский труд. В тусклом свете квартиры пока что они были всего лишь двумя телами, жаждущими тепла. Остальное неважно.       Хёнджин не сразу вытащил член, предпочитая оставаться погружённым в Феликса, лежать на нём и вдыхать аромат секса и сладкого, настоящего счастья. Не краденного и не купленного. Сердце Хёнджина билось смущающее гулко, Феликс ощущал слишком отчётливо на собственной коже и довольно чертил узоры на позвоночнике Хёнджина. Тишина тянулась едва ли неловкая, но определённо тяжёлая от невысказанного, от того, что они оба давно забыли, как это — чувствовать. И не до конца ясно, что теперь делать.              Феликс слегка пошевелился. Хёнджин, недолго полежав, позволив себе насладиться мгновением, какое, возможно, больше никогда не удастся поймать, поднял голову, прошёлся рукой вниз по боку ангела, коснулся бедра.       «Снова?» — сипло уточнил Хёнджин, задержавшись на такой острой тазобедренной косточке.              Стон Феликса оказался достаточным ответом.              Они не договаривались и не обсуждали, без лишних слов решили выжать из этой ночи всё, что возможно. Каждый стон, прикосновение, вдох — всё было неоспоримо важно, будто завтра разлучат навсегда. А может, именно так и будет. Завод не ждёт, смены не отменяют, и более того — на нижних слоях быть истинно счастливым под неофициальным запретом.       Когда всё закончилось, Феликс без сил перекатился на бок, упёршись щекой в подушку, которая пахла Хёнджином. Потом, дымом и чем-то ещё, что нельзя купить ни за какие деньги. Его любопытные пальцы, потянулись к нимбу над головой ангела. Лёгкое прикосновение — и золотой обруч забавно колыхнулся в воздухе; щелчок пальцами — и он, стеклянно хрустнув, вспыхнул тусклым светом, едва заметным в полумраке комнаты.              — Почему не снял? — поинтересовался, наблюдая, как свет играет на диване, стенах.              Хёнджин приоткрыл один глаз. Взгляд был сонным, но живым.              — Так я же ангел, — напомнил очевидное.              Пальцы снова коснулись нимба, и свет на миг стал ярче, отзываясь на прикосновение. А потом вновь померк. Как старая лампочка, выжимавшая из себя последние силы.              — Это ты почему не носишь? — Хёнджин повернулся на бок, чтобы лучше видеть слабо освещённое лицо. — Боишься украдут?              — Ага, и сдадут на святметалл, — а после, подумав, решил ответить: — Боюсь потерять, — признался, а может, отшутился. — Храню у одного знакомого. Вместе с остальным… барахлом из прошлой жизни.              Хёнджин приподнялся на локте, нимб вновь плавно заколыхался над головой.              — Так значит, у тебя было куда пойти? — ни тени осуждения, только лёгкое удивление, приправленное капелькой обиды.       Глаза Феликса блеснули в полумраке.              — У меня всегда есть куда пойти, — наклонившись, прошептал. — Но я не люблю навязываться, предпочитаю кочевать. Да и… — Феликс поколебался, протянул руку и, снова коснувшись нимба, щёлкнул по нему. — Понравился ты мне. Жалость, она как благодетель, весьма сексуальна.              Хёнджин вновь развалился на кровати.              — Оставайся, — попросил он. — Пока не захочешь уйти.              Феликс кивнул. Всё это временно. Здесь, на нижних слоях, хорошего не существует, но сейчас он может притвориться, что всё иначе.              Всё не так плохо.              Его пальцы коснулись нимба, и свет вспыхнул ярче, освещая их обоих — двух падших ангелов, которые, наконец, нашли что-то настоящее в этом проклятом мире.