жвалы

— Канши-сан… канш- Она не договаривает: обращение сбивается то ли стоном, то ли писком, когда Эс сжимает зубы на её плече крепче, до явного следа и когда под краем юбки слегка впивается ногтями в нежную кожу бёдер. Он прижимается к Муу со спины. — Эс… Ему нравится, как звучит из её уст его имя. Он ведёт языком по её шее, прижимается губами и чувствует, как она интуитивно пытается свести ноги сильнее. Под робой и какой-то простенькой майкой он, когда поднимает руку, перечитывает кончиками пальцев рёбра, прежде чем мягко сжать в них мягкую грудь. — Эс! — Мне прекратить? Он прекратит, если она скажет, даже если у самого между ног уже тепло и мокро, и даже если по ней видно, что она точно хочет. Муу мнётся. Эс оттягивает и немного приспускает боковую сторону её трусов прямо под юбкой; сгоняет ткань с подвздошной косточки, гладит низ живота. — Боишься, больно сделаю? — А разве… нет? Мне уже больно! Ты кусаешься! — Прости. Эс проводит по красноватому следу от зубов языком, будто бы извинительно; зацеловывает суховатыми обшелушенными губами. Правда, когда он руки пытается убрать, Муу за них вдруг хватается. Роняет тихо-тихо: — … я хочу. Но только если ты будешь нежным, а не кусаться как собака! Эс усмехается. Всегда такая прямолинейная — и за это её куснуть хочется лишь сильнее; но он идёт на поводу, сдерживается, чтобы получить этот условный и почти формальный доступ к близости. — Хорошо, Муу. Эс ведёт по мягкому лобку, под ткань белья. Её ноготки впиваются в его запястье. Он замирает. Чего она опять капризничает? — … перчатки снимите. И… не раздевайте, пока сами одеты. … вот оно как. Здесь он тоже понимает, в чём дело, но уступать не хочет уже из принципа: не может же абсолютно всё быть так, как хочет она? У Эс тоже есть предпочтения, между прочим. Он отвечает: — Тут уже или так, или можешь идти. Тем более, что твои капризы… Муу впивается сильнее. Вот как уже? Она против малейшего укуса, но его готова расцарапать в кровь, если хоть что-то вдруг идёт не по её? Она будто предчувствует слова Эс, и это лишь сильнее подначивает его сказать вслух: — … отбивают желание тем сильнее, чем чаще они звучат. Эс убирает руку с её груди, из-под одежды, лишь чтобы подцепить её ошейник. Пальцы руки, с которой он так и не снял перчатку, спускает ниже, нажимает слегка — так, чтобы её дёрнуло слегка; он знает где её задеть — и как вздрагивают коленки, если потом скользнуть дальше и прижать эти пальцы плотно-плотно ко входу в лоно. — … Э… Эс! Т-ты… А звучит-то как обиженно. Влага чувствуется даже через перчатки, которые он якобы должен был снять. — Что? Между прочим, если бы я только захотел… Муу то ли всхлипывает, то ли нечто похожее на писк издаёт. Подушечками пальцев он чувствует, как она напрягает нутро. Даже при касании снаружи такие вещи ощущаются. Эс на ухо ей почти шепчет: — Я теперь думаю, та же Махиру бы меня слу- — … прекрати! Это… Эс на колючей усмешке чуть тянет зубами за серьгу в её ухе. Очаровательно похожа на ракушку. — … это… это-о-о… — Как скажешь, Муу. Он ведь и правда убирает руки; от себя он её не толкает, только перчатку не знает, обо что вытереть, но никак, совершенно никак больше принцессу не держит: ну и чего она стоит? По сбившемуся дыханию он слышит, что она будто бы вот-вот собирается расхныкаться. Эс сам делает шаг назад, и Муу сразу же, как только слышит стук его каблука, разворачивается и смотрит — красивыми светлыми глазами с застывшими в уголках слезинками, картинка картинкой. И щурится, и вдруг — хватает за грудки, и огрызается: — … канши-сан. Вы… Эс мягко кладёт руку на её запястье. — … вы ублюдок. Вы… Она всхлипывает так ещё. Эс, в принципе, переборщил в методах постановки 004 на место, так что готов немного обтечь. (Она невероятно красива, когда так зло и обиженно царапает его грудь и смотрит на него с искрами из глаз, и щёлкает пчелиными жвальцами.) — … если вы смеете называть при Муу других девушек… то валите к ним! Её рука, стягивающая ткань его рубашки, немного дрожит, когда он своей — её коготочками расцарапанной, кстати, — мягко это её запястье сжимает, сам ногтем едва стукает по браслетику из прозрачно-розоватого бисера. Махиру, которую он так некстати упомянул, и сделала? Эс смотрит ей в глаза; она смотрит в ответ. Её дыхание медленно изменяется, пока он не предпринимает примерно ничего, что было бы дальше этого браслетика. — Н… нет, — немного сипло выдыхает она. — Н-нет… канши-сан, вы… правда думаете про… Эс чуть клонит голову набок. — Вы же… просто жестоко пошутили? Канши-сан? Эс не отвечает. Да, он пошутил, но теперь ему интересно кое-что ещё. В плане, что ещё скажет принцесса, запертая в башне наедине с драконом. — К-канши-сан… — её голос звучит совсем тихо, прежде чем вновь подняться до восклицаний: — Эс! Теперь — тянет будто к себе. Она почти рычит, и таким Эс её голос ранее никогда не слышал. — Эс!!! Ты… правда… смотришь на других? Или ты… — … хмх? В ней что-то трескается. Её плечи трясутся; она почти съёживается, прячет взгляд. — … Эс, пожалу- — … легко же ты сама на манипуляции ведёшься. Муу замирает и медленно поднимает взгляд. — То есть… ты сказал это..? — Чтобы увидеть твою реакцию, — отстранённо едва объясняет он. — Если бы я и правда засматривался на кого-то ещё, ты бы уже зна- Эс впервые получает пощёчину от заключённой — и это оказывается так неожиданно, что он едва отшатывается. Ладонь рефлекторно тянется к зудящей после хлёсткого удара щеке. — Я хочу, чтобы вы извинились. Эс медленно моргает. 004 выглядит… уверенно. Она, пока говорит, сжимает кулаки: — Если Муу и вправду ваша девушка, если вы любите Муу… вы извинитесь и больше никогда не посмеете даже шутить о таком! … её правда это что ли так задело? Эс никогда и не сомневался, что ей быть в чужой жизни первой и главной чрезмерно важно, но чтобы настолько?.. Ха-ха… с другой стороны, здесь как будто есть ещё одна социальная условность: какая-то навроде той, чтоб за что-то извиняться. Она же назвала себя его девушкой?.. (Она ему ещё нужна. Не так сильно, как он нужен ей: потому что недолюбленная избалованная девчонка и надзиратель Милграм на одной ступеньке и рядом не стояли; потому что жизнь одной зависит от воли другого; потому что Эс может назвать Махиру красивой, сделать ей пару подарков и завтра же поставить на её грудь каблук, а Муу руководит разве что аутичным огузком-живодёром; потому что по нему пока что не видно, а у Муу уже по ноге подтекает, Муу-чан вся из себя — клубничная сахарная вата, персиковый йогурт, пузырёк bubble gum на губах модельки с обложки модного журнала, — и не хочет ни чтобы больно, ни чтобы смущающе, а потом дёргает коленками и все эти сложносочинённые образы, закачанные в его голову в период гибернации, сходятся в простое: ну, Муу-чан очень хочет, чтобы надзиратель её носил на руках, руки ей целовал, желания исполнял и иногда поёбывал, но это когда она свистнет и как укажет. А он в принципе видел эти сны и стоит такой же растёкшийся и не хочет ни Махиру, ни кого-то ещё. Муу пересыщена эмоциями и красивая. Она скорее любопытная, чем надоедливая, так? Она нужна ему меньше, чем ей нужен он, и на то причин много настолько, что все и не перечислишь. и всё-таки нужна.) — … хах, ну… прости? Это не может звучать более виновато, даже если он постарается, так что он и не старается особо. Муу делает шаг навстречу снова, медленно прикрывает веки со светлыми и пушистыми-пушистыми ресницами, тоненькими ладошками своими вдруг ловит его по обе щеки и смотрит. — Канши-са-а-ан. А сделаете тогда так, как хочу я? Чтобы это было настоящее извинение. Эс не может понять, почему по коже спускается холодок, когда она коготками ведёт вниз по шее и расстёгивает верхнюю пуговицу его рубашки. (… а что ты, ха-ха, хочешь-то, сучка хитровыебанная?..) В её смешке лёгкая нервозность смещается в какую-то совершенно иную, едва осязаемую дрожь. Как будто воткнула опять ему в рот тот странный леденец в кислой шипящей обсыпке, а на деле — царапнула ключицы, потянула за связку ключей, как за трос гильотины, коснулась губами губ и размазала по ним приторный на запах бледно-розовый блеск. «Надзиратель даст Муу люминайзер, если Муу у него попросит?» Она запускает пальцы под ремень и, едва ли успев завершить поцелуй, дёргает бляшку так, что та едва ли не отлетает. Тихо-тихо, гипнотически вкладывает ему в зубы вместо кости: — … сделай, как Муу попросила. Иначе, — она его ладонь берёт в свою, кладёт себе на грудь — где жёстко, — Муу тебя не простит. Эс скалится на неё уязвлённым отравленным щенком, Эс хочет наступить ей на ногу, толкнуть, свалить на пол, вдавить коленом, укусить, нашипеть, пустить по её коже трещины и бросить — подобно тому, как пчелиная королева делала это со многими. Эс собирает на острие языка десятки слов, которые он ни за что не сказал бы никому, и тем более женщине, и даже если она последняя сука; но стук рассыпавшегося по полу прозрачно-розоватого бисера отражается в его голове белым шумом. Шум замолкает через секунду, когда в её нежном выдохе он всё ещё слышит обиду и не осязает в ней ничего притворного. Эс срывается на неё, не разрывая опоясывающей его шею цепи. А как ты, ха-ха, хочешь, Муу? Как изволите, чтобы принцессу танцевали? Будучи собакой — как собака не кусаться, будучи всё ещё надзирателем — не грубить до невозможности оборзевшей заключённой, будучи Эс — не сожрать с потрохами кого-то, кто вырвал только что из него огромный кусок, а Эс даже не может понять, из какой части тела. Бисерина хрустит под каблуком, когда он наступает в ответ и сталкивает её на кровать спиной, и оружия тяжелее, чем просто над ней нависнуть, у него нет и сегодня не будет. Интересно, принцессе подушка-то мягкая достаточно? Про Эс речи не идёт. Её светлые волосы по этой подушке рассыпаются, тихо звенят серёжки-ракушки. Он ставит колено между её тонких раскинутых ног, выпрямляет спину и исцарапанной рукой вытягивает ремень из шлёвок, осознавая, что уже даже ударить им её или придушить не хочет, расстёгивает шорты; расстёгивает рубашку и не сводит с неё глаз. Она поднимает стопы на край кровати, даже не разувшись. Он лучше вне её взгляда постирает простынь, чем снимет с её ноги туфлю. Шорты он сбрасывает, рубашку скидывает на пол к ним же, стягивает с рук, конечно же, коне-е-ечно же, как хочет Муу, перчатки. Он не ощущает собственной резкости: он понимает, что царапнул сам себя, пока раздевался, уже в моменте, когда опускается на её бедро обнажённым межножьем и подтягивает на своё колено тощий и абсолютно одетый зад — юбка вот только задирается. Трусов она у него может заказывать столько, сколько хочет, и он двумя руками, педантично и уверенно, как бумажку, которую разок кинул прямо в Джекалопа, разрывает их по боковому шву. В кои-то веки они просто белые. Эс сдвигает ткань в сторону, проводит подушечкой пальца аккуратно-аккуратно, чтоб не докопаться никак, снизу-вверх по тёплому и скользкому междуножью, этой же рукой задирает и робу со всеми ремешками и поясками, и нижнюю майку, тоже белую; вот теперь он склоняется, сжимает в руках едва-едва ниже талии, даже языком вместо того, чтобы резать — лижет от солнечного сплетения вверх и оставляет под грудью, где родинка, такой отчётливый поцелуй, чтобы потом в его же душе стояла, на себя смотрела — и как же так, взгляд теперь не за родинку цепляется и даже не за нежно-розовые ореолы и — соски маленькие, ещё немного и будут похожи на рассыпавшийся по полу бисер. Она окатила его ледяной водой этой первой расстёгнутой пуговицей, чтобы теперь он нашёл себя ошпаренным. Муу же помнит, как у них было впервые? Только они были одетые, и Эс казалось таким смешным ребячеством, что она пытается ещё разок повалить его на себя и чтобы он, будто бы имитируя стандартный половой акт, снова толкнул своими бёдрами её. Канши-са-а-ан знает её любимый ритм, знает, как правильно нажать или потереть клитор, знает, когда стоит толкнуться в неё пальцами и прижать ладонь сильнее, нажимая немного вверх. Он всё это складывает рядом со своими бумажками, только в отдельную стопку, которая у неё лежит на стуле между ног. «Шизоёбство» © Момосе и попытки обдумывать содержимое её слов, пришедшееся на время аккурат после очередного пожирания принцессы, привели его к идее, будто бы это такой невидимый алтарь для Кусуноки Муу: информация бесконечно затопляет Эс, а Муу вообще, кажется, ни о чём не думает, если это не еда, обнимашки, косметика-ноготочки или «чтоб я больше про эту швабру (опционально любая девчонка, с которой Эс заговорил)!.. ггхххх!!!»; Муу — самая будто бы глупая девчонка из всех, которые тут есть. Ну так ебал бы Махиру свою, к слову упомянутую, раз она послушная, или сложил бы дырявые йены на выкорчеванное пузо прекрасной остывающей Юно; начал бы себя с потрохами жрать и попросил бы Котоко надеть на него намордник; только он правда пошутил к своему огромному сожалению: он складывает рациональные алгоритмы, как правильно трахать принцесс, на алтарь, которого принцесса не увидит никогда, даже если очень захочет. И самое отвратительное, что он совершенно не понимает, почему вообще это делает. Почему он лает, но не кусает, почему он рявкнуть может хоть про другую девчонку, хоть про то, что выбирает, кому из мужской половины дать за щеку, а потом его к вечеру опять несёт позвать к себе заключённую 004; почему Кусуноки Муу вообще можно хотя бы треть того, что ему хватает расхлябанности ей позволять. Она вплетает пальцы в его волосы, когда он целует её шею и сдерживается, чтобы не укусить, хотя он любит кусаться. Он же перед ней извиняется, ха-ха, так что сегодня так, как хочет она. Он же правильно угадывает, как хочет Муу? — Эс, — роняет она тихо; её зов звучит будто бы через толщу воды. Он приостанавливается. Его бедро перепачкано в её секрете, и он её запачкал тоже; её грудь и шея в пятнах, потому что так надо выражать страсть; на её животе следы от его ногтей — с одной стороны, потому что он, если честно, и сам не особо заметил, как начал ласкать её рукой. Она снова берёт его голову в ладони так, будто уже её отсекла. Улыбается, раскрасневшаяся и с покусанными губами. — … у тебя… руки сильные. Ты знал?.. Следы от ногтей могут потемнеть. — Эс, я тебя люблю. «Эс, закончи так, как мне нравится.» («Эс, ответь, что ты любишь Муу тоже!») … ей нравится, когда он вот так — обхватывает её руками, тычется в плечо носом и жмётся грудью к груди. И когда, что бы она ни говорила, вжимает зубы в её плечо сразу же, как её ноги задрожат и вырвется сдавленный голос. Она снова расцарапает его спину в кровь.

= = =

— Вы сами правда не едите? Да, Муу. Все «вкусняшки» он распихал по кабинету для того, чтобы ты ходила в его плаще и подтаскивала, как крыска. Её голое бедро, шелковистое после душа, прижимается к его, и она палочками хаотично перемешивает лапшу в картонном боксе. Она хмыкает тихонько — он не ответил ведь ей, только зыркнул. — У вас завтра допрос… чей? Я не очень интересуюсь ими… обычно. — Котоко. — … а, она. Муу цепляет на палочки комок лапши. — Будет неприятненько, думаю. Она вам всякое, что вам не нравится, говорит. Эс смотрит то на Муу, то на сомен, который она всё никак не начёт жевать. К чему вообще это всё? — Канши-сан, хотите, я после него вам что-нибудь приятное сделаю? Ну хотя бы успокаивающий чай. Муу наконец принимается жевать. Эс прикрывает глаза. — После этого допроса у меня пара дней на решение и… до следующего этапа, Муу. — Пара дней же… Господи, Муу, ну хотя бы прожуй сначала. — Хочу провести их один. Муу проглатывает с трудом. Это он тоже прекрасно слышит. — А поче- — Можешь переночевать здесь. Она ощущается немного растерянно. Эс не смотрит на неё больше, но ловит себя на том, что знает уже очень и очень многое. И прежде, чем она начала бы заговаривать ему зубы, он опускается виском на её плечо и добавляет: — Если обойдёшься без лишних вопросов. … зато милосердно предложить ему угоститься, когда наешься сама, не запрещено. Быть может, в этот раз он даже согласится, принцесса.