Trees

      Утро не выдалось добрым, как бы того не хотелось. Тёмные шторы скрывали за собой суету будних дней. Странно, ведь таких в его доме нет.       Он тяжело встал с дивана, на котором не помнил, как оказался, попытался нащупать телефон. Нашёл только чужой на этих мятых, накинутых кое-как простынях. На экранчике, бьющему по глазам своей яркостью, высветилось восемь утра и милая фотография. Сразу и не разберёшь после ночного дебоша, что это он, Эму и Тсукаса. Значит точно не его телефон.       Послышалось шебуршание на другой стороне дивана. Глаза невольно поднялись на холмик рядом, еле прикрытый одеялом. Человек под ним явно был раздет и мучился от холода, пытаясь во сне найти заветную теплоту. Но её он больше не получит в лице Руи. Осталось лишь одеяло, сомнительно греющее раздетого парня.       Стоило немалых усилий оторвать свой безумный взор от другого человека, взглянуть на себя и понять, что на самом себе тоже нет ни единого элемента одежды: те раскиданы по полу этой комнаты. Пока Руи разглядывал подозрительно знакомый интерьер и последствия катастрофы, в глаза попал клочок блондинистых волос.       "Блять", — вырвалось из грязного рта Камиширо, стоило ему перебороть страх от осознания, с кем в одной комнате он был полностью голым. Это Тсукаса. Его дорогой друг, с которым они вместе прошли огонь и воду, и по совместительству теперь и кровать. И от этого осознания неприятно потянуло желудок. Или это подступал отходняк после продолжительной пьянки, или тревога. Но что случилось вчера Руи не помнил, лишь сохранились в памяти обрывки начала празднования выпуска, как через некоторое время все разошлись по комнатам от скуки, а затем... какой-то странный разговор с Тсукасой.       Он не помнил его содержания, но шея странно заныла и отдала теплом при воспоминании о вчерашнем дне. Немного погодя в голову пришла и часть их ругани где-то в коридоре, а затем и какой-то смазанный поцелуй у стены, на который ранее никто из них способен не был. Алкогольный бред убивает в человеке последнюю скромность и выносит всю грязь сознания на люди, вынуждая его в будущем оправдываться за свои грешки. Вот теперь и Руи постигла та же участь. Смотря на чужое тело, к которому он даже осмелился прикоснуться слегка, глаза наполнялись пеленой, от которой не было никакого спасения: только отвернуться и закрыться, не желая больше иметь никакого отношения к этой странной картине страсти. Бедный Тсукаса: он был весь в засосах и укусах, так ярко и метко встроенных в его кожу в самых откровенных местах, даже на груди. Камиширо и подумать не мог, что на такое способен. Зачем он его так? А может это всё не он? Может, это всё такая злая шутка однокурсников: раздеть, оставить лживые отметины, а затем кинуть на кровать, чтобы потом узнать реакцию парней. Хотелось бы сейчас услышать смешок за дверью или увидеть камеры по углам, но нет. Он тронул в надежде на правду свой укус на руке, который даже выглядел максимально реалистичным. На ощупь он лишь доказал, что все их действия той ночи реальны. Но как двое парней могли подобное сделать с друг другом? Он глянул на тумбочку, на которой стояли предметы контрацепции.       Вот же ж сука. Это тоже не выглядит подставой: реалистичность выдают полуиспользованный тюбик смазки, её капли на тумбочке и пустые упаковки от презервативов.       Он схватился за голову, не желая больше видеть белый свет. Изо рта вырывалось лишь матное предложение, состоящее из повторяющихся существительных женского рода. Теперь уже и не понятно, как им быть и как быть именно Руи. Он бы выкурил всю пачку разом, напился вновь до беспамятства, если бы видел в этом смысл избавиться от воспоминаний прошедшей ночи. Но как это можно травить свой организм сильнее прежнего ради однодневного беспамятства в состоянии животного? Ощущение беспомощности нахлынуло резко, схватило по ногам и рукам, пригвоздив их к стене и оставляя без шанса выбраться. Но сидеть на кровати, обняв себя руками как маленький ребёнок, не хотелось, было глупо. Ты же не дитё малое, Руи! Надо было что-то делать, надо было что-то делать, надо...       Рядом вновь послышался шорох, пока бедный Камиширо не мог прийти в себя: он лишь хватался за голову и судорожно вспоминал все способы бегства из дома. Но повернувшийся на бок лицом к нему Тсукаса всё испортил. Это хорошенькое заспанное личико заставило сглотнуть ком в горле и чуть подвинуться к нему, прикоснуться к волосам, рассмотреть, как мило трепещут его длинные реснички, как дёргается носик от чего-то во сне. А губы... была бы воля первого ощущения сильнее рационального суждения, он бы дотронулся до них, повздыхал от мягкости и понимая, что забыл их ощущение на своих, и, может, оставил невесомый поцелуй где-то рядом. Но от этих сладких мыслей хотелось лишь быстрее вырыть себе могилу и похоронить себя живьём за игры с парнем. Он не может, нет. В нём все разочаруются. Он сам в себе разочаруется и даже уже.       Сердце неистово заколотилось от страха и отвращения. Не к Тенме, он тут ни при чём. В голову ударяют воспоминания их странной ссоры, которая закончилась так позорно и похабно. Он сполз с дивана и сел на пол рядом, желая спрятаться подальше от Тсукасы как нашкодивший малыш, на случай если тот проснётся. Как же глупо он себя ведёт, как же глуп он. Хотелось вырвать себе язык, лишь бы больше он не смел нести всякий бред, как вчера ночью, трогать то, что не нужно трогать парням, издавать те звуки, от которых хорошо только самым страшным извращенцам. Его не такому учили родители, не о том говорили учителя и религиозные книги, которые давала бабушка из раза в раз для просвещения ребёнка. Но всё напрасно: он переспал с парнем, со своим другом, на бухую голову! Позволил творить себе и ему той ночью всё, что только придёт в голову! И результат необдуманных действий сейчас валяется на полу у дивана и чувствует, как подступает тошнота. Боже, эта тошнота, это отвращение, переносящееся от тревоги на желудок нервным комом и не дающее спокойно пройти и пары шагов. Ему приходится на четвереньках ползти до ванной, где с трудом открыв крышку унитаза, выблевать всю смесь вчерашнего разочарования. И мало. После очистки ничего не проходит. Фантомное скручивание все продолжает давить, вынуждает выпить воды из-под крана и применить два пальца в рот, лишь бы угодить своему организму и психике. Но не помогает. Казалось, выходить больше нечему, наружу выливается уже одна вода из полностью очищенного желудка, но было мало. Психика всё давила на печально трясущееся тело и погружала в бочок унитаза снова и снова, пока не мутнело в глазах. И шли слёзы, они смешивались с остатками еды и придавали картине ещё большую отвратность. Длительный мазохизм не привел ни к чему хорошему: в желудке не осталось и воды, от чего организм медленно иссох и молил о пощаде, подавая болезненные пульсации.       Сил больше не было. Из горла вырывался сухой кашель, а глаза стали ужасно сухими и красными. Хотелось вырвать их и всполоснуть в проточной воде, но пальцы были грязными. И как встать после таких саморазрушающих действий? Непонятно. Он лишь нажал на смыв и опёрся о стену, в очередной раз желая просто прострелить себе голову, колени, на которых стоял ночью, горло, лишь бы не вспоминать вчерашнее. Но у памяти были на Руи другие планы: она преподносила всю мерзость в красках, о которых бедный юноша и знать не хотел.       И вот они стоят в коридоре с Тсукасой. Их разговор набирает обороты, реплики становится всё громче, а слова всё язвительнее.       Грязные руки бьют по вискам, лишь бы не продолжать вспоминать.       "Забудь, забудь, забудь, я не такой, нет!", — продолжает про себя повторять парень как молитву в самый отчаянный момент.       "Вспомни всю свою грязь, Камиширо", — отвечала ему память и продолжала свой рассказ.       И вот они уже максимально близко друг к другу, готовые сорваться с цепи непонятно почему. Причина их ссоры? Да неважно, ведь такие моменты памятью преподнесены не были. Но вот с чужих губ срывается одна глупая фраза, ставящая под сомнение весь спор.       "Да я просто люблю тебя, идиот!"       Руи сорвался. Он не знал как реагировать, что делал. Руки сами подхватили Тсукасу, прижали к ближайшей стене и вынудили приподнять голову. А затем произошёл поцелуй. Жадный, грязный, на пьяную голову. Оба не знали, как стоит себя вести в такой момент, чем лучше закончить сию фиесту, а потому ушли в ближайшую открытую комнату дома в обнимку, оставив не ожидавших подобного происшествия друзей на первом этаже.       "ПРЕКРАТИ!", — раздался крик где-то в голове или вживую в этой закрытой от мира комнате. Сердце неистово колотилось от странных ощущений, ранее не изученных учёными и не давших этому ужасу определений. Всё плохо, всё ужасно плохо. Руи готов рвать волосы на голове и бить себя по грудной клетке, лишь бы хоть что-нибудь в этом механизме пыток остановилось. И он остановился, дал передохнуть и сделать пару глотков воздуха с примесью рвоты. Отвратительно. Также отвратительно, как и то, чем он был занят.       — М-меня точно убьют родители, если узнают об этой грязи... — ещё трясущимся от физической и моральной пытки шептал Руи, часто моргая, чтобы не дать своим слезам возможности выйти наружу.       Но встать пришлось. Прошло буквально пару минут, а, может, и больше, он на слабых ногах поднялся, открыл кран и умылся. Взглянув в зеркало, он понял, какую ошибку совершил. Господи, как же плохо он выглядел, как же противно эти укусы и засосы красуются на его шее и руках, которые по локоть мокрые от воды. Лицо не имело никаких свежих черт, лишь больная усталость и блевотное истощение. И как подобное может нравиться такому прекрасному парню как Тсукаса?       В зеркало резко полетел кулак. Какую глупость он сейчас сморозил про себя? Назвал мужчину прекрасным, вот же тупость! Да так нельзя, его засмеют за такие мысли и слова все вокруг. Давно он не был изгоем и позором семьи за свои мысли и предпочтения? Новый круг издевательств пережить не сможет и не вынесет, не сможет жить с пониманием, что родители не хотят с тобой иметь дело. Что ему делать? Он уже так болезненно привык к ощущению спокойствия в обществе. Как после такого отрекаться от друзей, от Тсукасы. Как смотреть ему в глаза после произошедшего. Они же не геи, в самом деле, как до этого дошло?       Папа-настоящий-мужик сразу пригвоздит к стенке и заставит умирать как Христа спасителя, а мать на его распятии ещё помолится за упокоение и прощение всех плотских грехов.       Он переполз в ванну, снял с себя одежду с одной мыслью на уме — смыть весь позор. Смыть всё, что было оставлено ими вчера и что теперь стало клеймом. Оттереть, отодрать, оторвать с корнями, но только не ходить с этим до конца жизни.       Ледяные капли медленно падали на холодную керамику ванны, обходя стоящего парня. Стоило встать под струи, как кожу неприятно обдал холод, но оно было так мелко по сравнению с пережитой катастрофой.       "Как мы могли дойти до этого? Это же всё шутки, глупость полная! Тсукаса же не признавался мне правда в любви. Я определённо неправильно его понял", — поток оправданий въедался в голову, а кожа стала привыкать к нескончаемому морозу.       Тсукаса... что вообще произошло между ними и как всё дошло до постели?       И память вновь стала вырисовывать сюжет, как они, отойдя от основной толпы людей, говорили на тему, отдалённо напоминавшую пьяные разговоры о будущем.       — В последнее время мне кажется, что наша команда не может выкладываться на все сто процентов, как это было хотя бы год назад, — он повернулся к другу, который потупил взгляд в пол. Выражение его лица было нечитаемо в алкогольной дымке, либо сей навык был уже недоступен Камиширо под всевозможными градусами. И вот оставалось лишь смотреть на чужое плавающее перед глазами лицо и спрашивать о чужом состоянии.       — Тсукаса, всё хорошо? Ты выглядишь подавленно.       Тот, будто и не участвовал в диалоге пару минут назад, вскинул голову и поднял свои потерянные глаза на Камиширо. Казалось, что алкоголь действует на людей как спасение от страха и смущения, побудитель к раскрепощению, но не для него.       — М... я? Я нормально, не переживай. Ты говорил что-то про группу. Извини, я прослушал, можешь...       Не успел Тсукаса договорить эту клишированную отмазку, как его лицо нагло повернули, вынуждая смотреть в глаза и отвечать максимально прямо.       — Не ври мне.       Медленное пьяное дыхание, томный взгляд, близость губ при тусклом освещении. Руи и подумать не мог, как много глупых намёков оставил для Тсукасы, вёл максимально по-гейски, провоцировал. Господи, какой позор он испытывал, сидя в ванной, хватаясь за волосы и борясь с отвращением и слезами.       Тсукаса вырвался и пробурчал что-то из разряда "я в порядке", уже собирался двинуться к людям обратно, но его руки были нагло перехвачены. Эти выпады, так несвойственные трезвому Камиширо, застали в врасплох, выбили любые слова из рта и заставили молча смотреть на друга и внимать его властным речам.       — Я вижу, что нет. Тсукаса, пожалуйста, не беги от меня, а выскажись. Я с ума сойду такими темпами, если не узнаю причину твоего поведения.       И вот он снова вырывается, удаётся из-за физического превосходства, и смотрит суровым взглядом в ответ, пытаясь одержать победу и в этом сражении. Но четно.       — Не лезь, я сам разберусь.       И с этого момента алкоголь и страх бьют в голову вместе, создавая диссонанс в моральных устоях. Их совокупность вынуждает действовать резко, напролом и меньше контролировать слова.       — Ты издеваешься прямо сейчас?! Я же нормально тебе сказал, не вынуждай меня волноваться из-за своего дрянного поведения. А что делаешь ты? Отталкиваешь и посылаешь!       Выждав паузу и отдышавшись от пламенной речи, он завершает монолог броскостью.       — Ты пиздец как изменился. Знай, я не собираюсь ждать всю жизнь, когда ты разрешишь дотронуться до тебя или узнать переживания. У меня тоже есть предел. Не хочешь говорить - валяй, но на меня можешь больше не рассчитывать.       И он отстранился, хотя до этого так напирал морально и физически, фактически пригвоздив к стене страдающего Тсукасу. А тому и сказать было нечего: на него вылили всё что могли, собираясь оставить вот так в темноте на перепутье комнат. Захотелось плакать, вжаться в угол у закрыться от всех и навсегда.       Губы сжались в узкую полосу, страдали от того, как сильно те были сдавлены зубами. В темноте не было понятно до конца, выступила ли кровь от такого напора.       — Да потому что я люблю тебя придурок! — вырвалось из его рта, когда Камиширо сделал несколько уверенных шагов назад. Ужас, показавшийся в глазах обоих, отсутствие фраз и молитва о том, что все слова — лишь шутка, сон, глупая выдумка происходящего. Всё, что неизменно следовало за ними и до стены, в которую оказался вжат Тсукаса и около которой произошел их первый жадный и жалкий поцелуй, и до комнаты, в которой они провели ночь.       Он сжал кран до боли в ладони и повернул в неизвестном направлении. Горячая вода хлынула сильным потоком на голову и тело, заставила рефлекторно вздрогнуть и шикнул от боли. Но температуру он не поменял. Лишь продолжал чувствовать, как немеют его конечности от кипятка, который переставал чувствоваться с каждой секундой. Казалось, что при выходе из душа на теле не останется живого места, ведь уже при одном взгляде на конечности на них виднелись багровые следы ожогов. Минута в кипятке. Две. Три. Казалось, именно такая температура и сможет помочь начать жизнь заново, забыть те стоны, отдающиеся звоном в ушах, шлепки кожа о кожу и мутный взгляд напротив, наполненный слезами вожделения.       "Ах, Руи!" — началась симфония в голове вновь, ставшая причиной ещё большего гнева на самого себя и нового ожога. Но кипяток уже казался холодным, тело привыкло к экстремальной температуре. Лишь пар выдавал ужас происходящего. От повторяющихся деталей их бурной ночи казалось, что происходящее с ним сейчас в душе — малая цена за проведенный стыд этой ночью. Мало, мало, мало!       Голова трещала. Хотелось вырвать виски, промыть их в кипятке точно также как и остальное тело и оставить сушиться, а, может, и выкинуть насовсем и закупиться новой парой. Эти воспоминания, от которых противно-приятно тянуло низ живота, лишь сильнее злили, от чего на глазах выступали слёзы. Еще секунда воспоминаний и он сидел, вжавшись в свои колени, и тихо пускал слёзы из сухих глаз, понимая, какую ошибку совершил.       Надо было остаться дома, надо было избегать Тсукасу, избегать алкоголя, избегать любви и наивных желаний. Его никто не поймёт. Всю жизнь ему вдалбливали родители, что жизнь с мужчиной — не жизнь, лишь пошлая грязь с гадкой примесью позорной клички "пидор". Родители не поймут, родители против пидоров, родители христиане, родители несчастные алкаши с пустыми моральными установками, родители его убьют.       — Руи!       Голос прозвучал слишком реально, будто не из сна или фантазий, а где-то за стенкой. Это заставило приподнять голову и раскрыть в растерянности глаза.       — Руи, какого чёрта ты тут творишь?!       Теперь он точно попал. Теперь всё точно плохо. Перед ним стоял Тсукаса. Живой, не иллюзорный. Его ступор можно понять: не каждый день врываешься в ванную комнату, из которой валит пар, а среди всего этого мертвячего дыма сидит твой близкий человек, смахивающий на облезлый труп, побывавший в чане с кипятком или кислотой.       Но секунда сомнений и парень сорвался вперёд к крану, вырубил его и распахнул дверь, заставляя все признаки неосознанного самоубийства покинуть комнату. И это всё без единого взгляда на голое тело.       Руи не смел и слова вставить, думая, как будет оправдываться за всё произошедшее, молчал, опускал глаза, растерянно бегая ими по каплям на белом мраморе. А те лишь бежали вдаль и кричали "разбирайся сам, идиот!". Да кому он врал, последнее истинное волнение ушло с ним под ручку с инстинктом самосохранения, остался лишь глупый обман памяти.       — Какого хрена... ты!       Руи был готов получить удар за содеянное, выслушать множество оскорблений и угроз, но Тсукаса лишь упал рядом, вцепившись в ванну и склонил голову. Лишь через пару минут, собрав в себе силы, он сумел вслед поднять глаза на странно всхлипывающего Тсукасу, он понял, что с другом случилось: он плакал. По бедным векам с тёмными кругами текли слёзы, как тогда, ночью, в коридоре за минуту до роковой ошибки.       — Тсукаса? — нарушилась тишина, иногда прерываемая лишь каплями слёз о пол и воды на низ ванны.       Его грустные глаза поднялись на измученное лицо парня напротив. Взгляды встретились, показывая минутное представление боли, пережитой и хранившейся в душе так долго. Все проблемы невзаимной любви, непринятия себя, боязнь отречения от близких, разочарования в самом себе. Множество проблем, не имеющих смысла на словах и лишь читаемых в трескающемся на мелкие саднящие осколки зеркале души.       — Я так за тебя испугался...

***

      — И... что нам делать дальше? — спросил Руи, с трудом поднимая глаза на парня вне ванной. Сам он так и не выбрался, отдав предпочтение прохладной воде, заботливо набранной другом.       Тот сидел и стучал пальцами по колену, с трудом представляя их дальнейший путь.       — Придурок ты, жить. И уж явно не калечить себя до смерти, — он поднял глаза на друга, вид которого не сулил ничего хорошего. Весь израненный, трясущийся, с раскрасневшимися глазами то ли от температуры, то ли от слёз. На шее и руках виднелась облезавшая кожа, выделявшаяся белым на красном.       — Я и не собирался умирать... оно само получилось, — он погрузился сильнее под воду, то ли от того, что на него голого смотрел друг, который едва сам успел трусы нацепить, то ли от стыда за свои действия. Мысли становились тише, милосерднее, когда рядом сидел Тсукаса. Он выстроился стеной, защищающей от нападков осознания своей ориентации, мыслей о позоре и дальнейшей расправе над ним родителей.       — А что же это тогда за выходка такая?! Это от того, что я вчера тебе... — парень проглотил последнее слово, казавшееся таким громким и стыдным в моменте. Он уже жалел обо всём: о том, что организовал в своём доме эту глупую вечеринку, поддался влиянию парочек на диванах, начал разговор с Руи и, конечно, признался ему. О сексе и речи быть не могло, это было опрометчивое решение, требующее после себя оправданий и ответственности. Тяжело и страшно дальше думать, что может последовать за подобным актом. Он кинул голову себе на колени и взялся за пряди волос, безутешно и нервно прокручивая их в пальцах. Малую долю успокоения это давало, но последствия непримиримо ведут к концу света.       — Я просто... мне тяжело смириться с тем, что произошло. С тем, что сказал ты, выкинул я. Это все так глупо и неправильно... мы оба парни, состоим в одной труппе, нам нельзя так поступать..       — Почему?       Вопрос поставил в ступор: почему? Ответы лежат на поверхности. Они так логичны и предсказуемы, что известны любому гомофобному взрослому.       — С меня шкуру сдерут дома.       — Уверен? — раздалось через громкую минуту. Казалось, сказать больше нечего. Как-то подбодрить тоже не находилось слов, а всё это было так нужно.       — Да.       На голову осторожно легла рука. Она мягко потрепала пышащие жаром волосы.       — Я уверен, что мы сможем с этим что-то сделать, Руи. Только скажи мне... ты жалеешь?       Жалеет ли он? О да, определённо. Им не следовало этого делать, не следовало видеться вчера, на прошлой неделе, когда договаривались о вечеринке, несколько лет назад в парке! Не было бы ничего подобного, не стань они так близки. Но отменять то, что процесс был приятен, нельзя. Стоны, неумелые движения рукой и бёдрами, губами и языком. Это всё создавало особое чувство вожделения внутри и заставляло заливаться краской сильнее чем от кипятка. Ах, нельзя и отрицать, как приятно было проводить с ним время, ночи, выступления, ночёвки. Все его взгляды и улыбки так сильно радовали глаз и направляли ударную волну прямо в сердце. Да, ему нравилось проводить с ним время, нравилось ставить сценки, нравились его внимание и прикосновения. Боже, можно ли считать, что ему он нравится или это чувства, относящиеся только к близкой дружбе?       — Я... не знаю.       Выпалил он, а сам корил себя за глупую отмазку. Как же можно врать об этом, точно понимая свои чувства? Свою жалость. А жалость ли это? Чувствуя тупое возбуждение и колючее биения сердца, так и не скажешь.       — Я не знаю, что чувствую. Сказать честно, мне тупо страшно, — он сделал вдох, прерывистый, жалкий. Продолжил. — Мои родители... не той закалки. Они не примут, схватят за шкирку и похоронят заживо, если психбольница не поможет.       — Вот как.       Звук того, как стучат чужие пальцы о ледяную плитку возобновился. Тенма явно думал, старался найти способ в закромах своей памяти. Успешные ли? Кто знает.       Но вот он резко схватил его руку, прижал к своей голой мокрой груди и не отпускал из своих рук.       — Мы справимся со всем. Только дай мне надежду на наше будущее. Я правда люблю тебя, лю-       Однако его резко перебили, накрыв свободной рукой его рот. Ещё неостывшая кожа жалила, от чего парень вскрикнул и задрожал. Странно, но Руи нашёл это милым.       Спокойствие не приходило, лишь глупая наивная надежда от чужих слов и на замену ей сразу коварный ужас, напоминающий дрожью в теле, с кем он живёт под одной крышей и вынужден разговаривать, улыбаться, создавать ощущение значимости их в своей жизни и...       Зрачки без устали дрожали в глазницах, вырисовывая в жёлтых омутах все известные ему ныне расправы, но стоило чужим рукам перехватить его руки и прижать к себе вновь — его драма нашла свой резкий конец. Поцелуй. Ещё один. Множество мелких чмоков на тыльной и внутренней сторонах ладоней, все поочереди, лишь бы успокоить и привести друга в чувства. Больно было в голове называть всё ещё его своим другом, но раз того требуют время и парень — Тсукаса станет.       Руи оставалось лишь смотреть на то, как его руки целуют, прижимают к себе, тянут к лицу и обрамляют ими его. Сквозь чужие закрытые от удовольствия глаза читалась ещё не закончившаяся волна беспокойства, проявляющаяся в беглом дыхании через рот.       — Тсукаса... перестань, это смущает.       — Но это же помогает, да? — Тсукаса не мог скрыть улыбки, даруя возлюбленному то, о чем мечтал столько времени. Каждая встреча сопровождалась мыслями о том, как хотелось бы взять его за руку, чмокнуть куда угодно, лишь бы ощутить это прикосновение губ о кожу.       — Помогает... — бездумно сорвалось с его губ и образовало слабую улыбку на его лице. Уже нестрашна была температура, пар, ожоги. Все мазохистские игры казались мелочью, когда на тебя так нежно с нотками переживаний смотрит человек, который тебе явно не безразличен. Может, и нравится. Может, ты его и любишь.       — Только скажи, — продолжил Камиширо, уже чуть смущаясь и пытаясь выбрать правильные слова, — кто в тот момент был... сверху?       — Сверху? Не знаю. Может, и поочереди.       По виду Тенмы было понятно, как данная тема была ему безразлична. Кажется, что играй он той ночью распутную девушку, то нисколько не пожалел бы о подобной судьбе, когда его касался именно Камиширо. Но, к сожалению, это не избавило от тяжести на душе и головной боли.       Кто? А если не он. Выходит, он отдался своему другу как жалкий пидор в любом клубе, как ему и сулили родители. Заднеприводный сын, позор семьи в четвертой степени.       — Если честно, то мне будет легче думать, что сверху был я. Иначе мои мысли сожрут меня быстрее, ха-ха...       Смотреть на этого грустного бедолагу Тсукасе было невозможно больно. Боже, для него это не играло роли, в отличии от Руи. Тот так сжался, истерически смеялся и бегал глазами по полу, что хотелось уступить и сделать так, как он хочет. Только бы любимый не чувствовал себя так отвратно.       — Хорошо, будем считать, что ты был сверху. Если тебе будет проще, то и в будущем можем... так делать. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Во всех смыслах.       Чужие слова успокоили, будто в бушующем несколько часов шторме появилось чистая лазурь и проглянулось небо, способное убаюкать остальные негодные волны. Вот какого это, когда тебя слушают и любят, не желая навредить.       — Нет-нет, мы сможем... решить это в моменте, думаю.       Две улыбки встретились, обменялись добрым светом и оставили на душе парней приятную теплоту. Возможно, всё будет хорошо.