Не время любить

Два часа дня, а на улице уже почти сумерки. Жарко, пасмурно и влажно. Подняв глаза к едва виднеющемуся за смогом и гнетущими тучами мутному белому диску, Чан машинально поправил плотно прилегающий к лицу респиратор. Лишь бы дождь не пошел. С каждым месяцем становилось все хуже. Световой день постепенно уменьшался, и если раньше Чан мог выходить на вылазки в такое время — сейчас у него оставалось от силы пару часов, прежде чем грязно-серое небо потяжелеет и опустится еще ниже, погружая город, а точнее то, что от него осталось, в удушливую тьму. Так что он перехватил рюкзак поудобнее и ускорил шаг. Лето только начиналось, если верить тем немногим, кто до сих пор зачем-то вел исчисление дней, и по всем законам дни должны были становиться длиннее, но, судя по всему, прошлые законы больше не работали. Становилось только жарче, а ливни все чаще превращались в шторма, разрушающие слабые попытки людей отстроить хоть что-то. Серый, будто выцветший пейзаж опустевших улиц и покрытые черной плесенью развалины разбавляли только яркие обертки сваленного в кучи мусора, которые ветер растаскивал по углам, кружил в воздухе, как опавшие листья, которых никто не видел уже два с лишним года. Зелени не осталось. Из природы давно выкачали весь цвет и жизнь. Остался только пластик. Чан знал эту улицу и несколько прилегающих кварталов довольно хорошо. Его группа обосновалась здесь пару месяцев назад, так как рядом находился промышленный склад, который разграбили не до конца, и пока всем хватало еды, он принял решение оставаться в этом хотя бы относительно-безопасном районе. Дорога к складу шла мимо больницы, спешно переоборудованной в полевой госпиталь с палатками на улице — к текущему моменту все это давно пустовало, лекарства там можно было даже не искать, медицинские учреждения выгребли подчистую самыми первыми. Возле больницы теснилось несколько мелких магазинов, церковь и крытый бассейн. Еще неподалеку располагался вход в метро, но туда бы не сунулся никто, кому жизнь была дорога — тоннели затопило полностью. Юркнув в переулок, Чан обошел мелкую выгоревшую дотла фастфуд забегаловку с разбитыми окнами и свернул к бассейну. Через главный вход туда было не попасть — ручки двойных металлических дверей обматывали толстые цепи, но Чан знал другой путь внутрь через парковку. Настороженно прислушиваясь, он поднялся по лестнице на самый верх, где находился вход в раздевалки, сауны и непосредственно зал бассейна. По привычке прошел через мужскую и вышел к душевым. Конечно тут как и везде не было электричества, давным давно не осталось ни капли воды. Все выпили. Но здесь все еще можно было найти крайне полезную в хозяйстве хлорку. Кроме того… Сбоку раздался едва различимый шорох, и Чан машинально вскинул руку, разворачиваясь к источнику звука, но не успел — его все-таки застали врасплох. Первый удар он заблокировал, второй прилетел в бочину, зато ему удалось схватить противника за запястье и потянуть на себя. Напротив блеснули черные шальные глаза, а в следующую секунду их обладатель ударил головой, и Чан на мгновение потерял ориентацию в пространстве, выпуская тонкое запястье из рук. Тот, кто напал на него, попытался немного разорвать дистанцию, чтобы не оказаться в захвате, но Чан успел вцепиться в капюшон и дернуть на себя так сильно, что тот захрипел. Капюшон слетел с бритой почти под ноль головы, и парень, зло рыкнув, наудачу ударил острым локтем назад, попав аккурат под дых, благо Чан уже ожидал чего-то подобного, потому сгруппировался, игнорируя боль, развернул того лицом к себе и, ухватив за грудки, сильно приложил спиной о зеркало. Осколки со звоном посыпались на пол. На узком лице напротив растянулась полубезумная улыбка. — Чтоб… — закончить фразу Чан не успел, потому что парень, не глядя пошарив рукой, нащупал на раковине длинный острый осколок и ударил наотмашь, явно пытаясь распороть брюхо и заставив отшатнуться от себя. Чан выставил руки вперед и попятился — это могло закончиться очень плохо. Одно неосторожное движение, даже колотая рана — это все бесценные медикаменты, которые кому-то будут стоить жизни. — Послушай, — он предпринял еще одну слабую попытку, но парень вдруг резко припал к полу и крутанулся, делая подсечку и сшибая Чана навзничь так легко, будто тот не был почти вдвое больше. Благо он упал не на осколки, хоть и хорошенько приложился плечом об угол какого-то шкафчика. Зажмурившись от боли, он не успел среагировать, как парнишка молниеносно забрался на него сверху и прижал лезвие к горлу. Все застыло. Остался только излишне отчетливый из-за респиратора звук сбитого дыхания. Парень самодовольно приподнял бровь, чуть приблизив худое заостренное лицо. Холод стекла посылал мурашки по позвоночнику. Этот псих продолжал давить, и Чан ощущал, как острый как бритва край режет кожу. Любое резкое движение — и стекло распорет артерию. И тогда он сделал последнее, что ему оставалось — полностью расслабился, обмяк, сдаваясь на милость победителя. Улыбка на лице напротив стала шире. Парень наклонился еще ниже, оперевшись на вторую руку возле чановой головы. — Принес? — черные и горящие, словно тлеющие угольки, глаза нетерпеливо бегали по его лицу. Медленно подняв раскрытые ладони на уровень плеч, Чан осторожно скользнул одной в нагрудный карман и извлек оттуда две цилиндрических сменных кассеты для респиратора. На мгновение лицо напротив просветлело, а затем он торопливо забрал кассеты и спрятал в один из множества карманов на холщовых штанах. — Супер, — он закусил пухлую нижнюю губу, — хороший песик. А вот твоя награда. Раздвинув бедра шире, он опустился на пах и с нажимом двинул тазом, беззастенчиво потираясь о него. — М-мх, — Чан машинально переместил ладони на его талию, пока не забираясь руками под толстовку, только слегка придерживая, — может сначала уберешь это? Он указал глазами на лезвие. — Может, — тот едко усмехнулся, — но кажется тебя это заводит, нет? Смотри. Оторвав осколок от шеи, тот поднес его на уровень глаз, и Чан увидел в отражении свою шею, по которой от тонкого пореза вниз к затылку шли два безупречно ровных красных подтека. — Ты порезал меня. — И что? — безразлично пожал плечами он. — Царапина. Мы не сегодня завтра сдохнем, не все ли равно? Хочешь, порежь меня тоже? С этими словами он приглашающе протянул лезвие. Больной ублюдок. Чан выбил осколок из его руки так, что тот со звоном отлетел в дальний угол комнаты, а потом сел, крепче обхватывая узкую талию, сильнее прижимая его к себе. Приближаясь к хоть и изможденному, но все же невероятно красивому лицу. Больной ублюдок, без которого жить невозможно. Его звали Хенджин. Они встретились случайно, обшаривая заброшенную парикмахерскую, через несколько дней после того, как Чан привел свою группу в город. Чану нужны были острые ножницы и полотенца для приближающихся родов одной из его подопечных, Хенджину — окислитель. Никто из них не ожидал наткнуться на другого выжившего, но они мгновенно поняли, что представляют друг для друга угрозу. Чан не знал, принадлежит ли Хенджин к другой группе и если да, не возникнет ли у той группы желания покуситься на имеющиеся у них ресурсы. Не знал, мародер ли он или убийца. А учитывая их крайне уязвимое положение, излишнее доверие могло обойтись чрезвычайно дорого. Хенджин тоже не знал ничего, а потому напал первым. И дрался он совершенно как сумасшедший. Может не слишком умело, но яростно. Они чуть не убили друг друга тогда. Чан отделался уродливым шрамом на бедре, а Хенджин едва не был задушен. Единственная причина, по которой Чан в тот раз остановился, — его глаза. Когда он душил его, в них было такое странное выражение, которое он ни тогда ни после не смог себе объяснить — в них появилось сочувствие. Ни страх, ни злость. Сочувствие. Как будто он знал что-то такое, что могло позволить ему в той ситуации жалеть собственного убийцу. В ту первую встречу Чан даже не увидел его лица — он не носил респиратор, но носил что-то вроде черного тканого платка, обматывающего голову, нижнюю часть лица и нос. Видно было только глаза. Когда Чан неожиданно ослабил хватку и отпустил его, перестав душить, тот не стал мешкать и испытывать судьбу, и очень быстро удалился, признав право победителя. Только вопросительно указал на банку с окислителем, на что Чан безразлично махнул рукой, мол, забирай. Через несколько дней судьба свела их снова в супермаркете, но в этот раз они не дрались, только обошли друг друга по широкой дуге, бросая неприязненные косые взгляды, как сделали бы бродячие псы на незнакомой территории. В тот раз у Хенджина было открыто лицо, и Чан слегка растерялся — оно оказалось почти кукольным. Неожиданно красивым. Почему-то из-за бритой головы он неосознанно представлял себе грубоватое, отталкивающее лицо, которое прежде можно было встретить у мелких хулиганов из каких-нибудь вшивых уличных банд. Поэтому реальность удивила его так сильно. Его лицо оказалось узким и маленьким, идеально симметричным. Привлекательным. И его губы… Тогда он не понял, почему пялится так внимательно. Понял позже. Встретившись в третий раз, Чан, посмеиваясь над превратностями судьбы, попытался поздороваться, но парнишка только хмуро зыркнул в ответ и поспешил удалиться, пробуждая еще больше любопытства. А после той встречи, Чан и сам не понял, как это произошло, он стал неосознанно выискивать его на улицах. Прислушиваться, не доносятся ли из зданий поблизости звуки, не видно ли в темных переулках знакомого силуэта. Конечно, он не искал его специально, но… Зачем? Ему же даже сказать было нечего. Да и едва ли тот парень вообще захотел бы говорить. Однако госпожа удача распорядилась так, что вскоре шанс поговорить им все же представился. Даже не зная, что находятся в одном здании, они обшаривали торговый центр, когда снаружи началась гроза. Они встретились у входа и сразу подозрительно уставились друг на друга, но все же оба заключили, что это лишь случайность и никто никого не преследовал. На улицу выходить было самоубийством — из-за серы дождь жег кожу как кислота, а под таким ливнем они бы за секунду промокли до нитки. Домой никто бы из них уже не дошел. Поэтому они принялись ждать. Не говорили, нет. Просто сидели в фойе у выхода. Хенджин, чьего имени Чан тогда не знал, что-то писал или рисовал в небольшом блокноте, иногда останавливая пустой взгляд на буйстве стихии за окном и полностью игнорируя постороннее присутствие, а Чан воспользовался возможностью как следует рассмотреть его самого. В тот день его лицо снова было открыто, что было не слишком разумно, учитывая количество мелкой пыли в воздухе и токсичные испарения после дождя. Примерно того же возраста, худой, весь угловатый, но подкачанный и очень плавно двигающийся. И неожиданно хорошо дерущийся, как оказалось. Его преимущество заключалось не в силе, а в ловкости и, что-то подсказывало Чану, в недюжинном уме. Хоть и с некоторыми особенностями. Да, он проиграл в той первой схватке, но чановой прямой силе и боевому опыту было довольно сложно что-то противопоставить, особенно без подготовки. Уже тогда в голову закралась мысль, что, возможно, дерись они постоянно, Хенджин бы заучил его приемы и смог бы найти к нему подход. Так оно впоследствии и оказалось. Кислотная буря длилась несколько часов. И за эти несколько часов пристального наблюдения Чан понял, что изучает его тело так внимательно не потому, что он интересен ему как противник. Будь он посообразительнее, он бы понял это еще во время их первой схватки. Тяжелые времена давно отучили его ходить вокруг да около, поэтому в какой-то момент он просто прямо спросил: — Что ты хочешь за то, чтобы я тебя трахнул? Карандаш замер на листке. Несколько секунд Хенджин смотрел перед собой, потом медленно повернулся к Чану. Его губы задрожали, и на мгновение Чан испугался, что обидел его, но тот вдруг звонко расхохотался, запрокинув голову. Он смеялся так хорошо и легко, вот только глаза его были совершенно стеклянными, слепо уставившимися в пространство, как будто его мозг одновременно обрабатывал две совершенно разные эмоции. Чану стало не по себе. Что-то с этим парнем было не так. — У тебя этого нет, — его смех оборвался так же резко, как начался. — Так что… трахни себя сам. Впрочем, — он лукаво улыбнулся, растянув яркие малиновые губы, — за пару банок консерв и литр чистой воды я согласен на это посмотреть. — Как тебя зовут? Его улыбка медленно погасла. Немного помешкав, он неуверенно пожал плечом, будто не знал собственного имени, и все же ответил: — Хенджин. — Приятно познакомиться, Хенджин. После этого они пересекались еще несколько раз. Судьба упрямо сводила их снова и снова, и в какой-то момент Чан понял, что хочет оставить Хенджину какую-то возможность связаться с ним, если что-то будет нужно или… если он все же передумает. Побродив по окрестностям, он остановил выбор на здании пустующего бассейна. Едва ли кто-то забрел бы туда случайно, брать там было практически нечего, да и само здание оказалось настолько большим, что можно было не бояться быть услышанными с улицы. Он показал это место Хенджину, показал, как найти спрятанный за сломанным насосом на дне бассейна блокнот, в котором можно оставлять друг другу послания, и они снова расстались. На протяжении следующих двух недель Чан приходил туда через день. Проверял блокнот, но кроме его собственной строчки «у тебя все хорошо?» там не появлялось больше ничего. Как назло, случайно встречаться они тоже перестали. Через три недели Чан начал думать, что пора бы уже оставить надежду. Хенджин мог запросто уйти в другой район в поисках необходимых припасов или вовсе отправиться на север, на континент, как делали многие другие. Глупо было так ждать его, совершенно постороннего человека, тратить время, когда у Чана своих забот был полон рот. Пару дней он не ходил на их место, а когда пришел снова, обнаружил в блокноте неровную строку карандашом: «мы можем встретиться? пожалуйста». Сразу взволновался, ответил, что будет ждать каждый день с двух до трех, и даже прошатался в пустом бассейне пару часов, пиная разбитую и осыпавшуюся плитку, в надежде, что его визави появится, но Хенджин в тот день так и не пришел. Зато пришел на следующий. С первого взгляда на него стало понятно — что-то неуловимо изменилось. Чан даже не мог сказать, в чем конкретно дело, но вся его аура стала другой. Куда более тяжелой, беспокойной. Он тогда отчеканил без предисловий: — Ты сказал, что готов платить за секс. Я согласен. Мне нужны кассеты для респиратора. По одной… — он задумался на секунду, — нет, по две кассеты за каждый раз. Тебе это подходит? Что-то случилось, и из-за этого он передумал. По нему было видно, что-то значимое произошло, неясно хорошее или плохое. Впрочем, ничего хорошего в последнее время ни с кем из них не случалось вовсе, так что… Отчасти Чан был даже рад: во-первых, потому что он все-таки согласился, а во-вторых, потому что выяснилось, что Хенджин все-таки использует респиратор. Это уж точно была не чанова забота, но те, кто дышал отравленным воздухом, как правило через несколько месяцев выхаркивали свои легкие. Обидно бы вышло, произойди это с обладателем такого симпатичного личика. Вместо ответа Чан молча достал две запечатанные кассеты из рюкзака и бросил ему. Так все и произошло. Какое-то время спустя Чан понял, что это был его единственный шанс узнать Хенджина, но он упустил его, потому что был слишком занят тем, что в эйфории толкался в его узкую, почти наверняка девственную задницу. Заговори он с ним тогда, прояви хотя бы каплю сопереживания, черт, да хотя бы простой человечности и немного внимания — возможно Хенджин бы немного открылся ему, так как был тогда уязвим. Но Чан не думал о нем в тот момент, он думал только о себе. Думать о нем он начал гораздо позже, тогда, когда Хенджину это оказалось больше не нужно. Он взял его прямо там, стоя, прижав его лицом к холодной плитке, только слегка приспустив штаны и задрав куртку. В тот первый раз Хенджин даже не был возбужден, только едва-едва потвердел уже ближе к концу. Но он не позволил Чану никак помочь себе, только слабо улыбнулся уголками губ и сказал: — Не нужно. Это задело. Чан хоть и думал в первую очередь о своем удовольствии, но все же старался сделать так, чтобы не ему одному было хорошо, и оставался осторожен, чтобы не навредить. А Хенджин отнесся к произошедшему очень утилитарно: без радости, но и без какой-то неприязни или обиды, с почти безэмоциональным, усталым выражением лица, с которым он мог бы, например, перетаскивать тяжелые коробки на жаре. Он не изображал из себя жертву, хотя именно этого Чан почему-то ожидал от него в текущей ситуации — что он начнет заламывать пальцы и клясть его на чем свет стоит, а потом расплачется от того, каким несправедливым стал мир. Но нет. Он не жаловался, хотя ему скорее всего было больно, и не пытался стоически перетерпеть — делал все, что требовалось, подмахивал бедрами, послушно менял позы, даже постанывал, и все равно, его будто не было там. Чан кончил дважды, видимо, по одному за каждую кассету. Оба раза ему на поясницу, на изгиб круглых ягодиц и аккуратные ямочки над ними, на которые неотрывно смотрел все время пока вколачивался в крепкое миниатюрное тело, прижавшись лбом к его спине. Сразу после этого Хенджин равнодушно уточнил, все ли это, и когда Чан кивнул ему, вытерся, оделся и ушел, сказав на прощание только: — Если захочешь, я снова буду тут через два дня. И неуверенно улыбнулся. А Чан остался в пустом и гулком зале бассейна один. Присел на бортик без единой мысли в голове, уставился на свои трясущиеся руки. Он вдруг почувствовал себя так, будто только что забрал жизнь. Будто надругался над тем, к кому не имел права даже притрагиваться, вот как это ощущалось. Его тело оказалось совершенным, превзошло даже самые смелые фантазии, но овладев им, Чан не почувствовал никакого удовлетворения. Никакой победы. Да, ему было здорово в процессе, но после… все, что ему осталось — это ощущение, будто от него самого откололся огромный кусок, а по оставшемуся фасаду пошли глубокие трещины. И врезавшаяся в память грустная улыбка на искусанных губах. Он покупал секс не впервые. Такое теперь происходило сплошь и рядом — ни у кого не осталось времени и роскоши доверия. С теми, кто встречался ему прежде, он делил тепло максимум на несколько часов, после чего они прощались и шли каждый своей дорогой. Это устраивало всех. Это напоминало, что они еще живы. Но в этот раз все было иначе. Возможно потому, что Хенджин на самом деле продал не то, что Чан хотел получить. Тем не менее, через два дня он снова пришел в бассейн и все повторилось опять. А потом еще через два дня. И снова. И с каждым разом от Чана оставалось все меньше и меньше. Но остановиться он не мог. Понемногу они начали привыкать друг к другу. Привыкать так, как можно привыкнуть к больному зубу, который лишь иногда сводит с ума острой болью, но все остальное время лишь тупо саднит. Хенджин не был готов получать удовольствие от происходящего, все также избегал чужих рук, но понемногу Чан сдвигал его границы, вынуждал подпустить себя ближе. Еще ближе. Они переместились в раздевалку, где было чуть прохладнее и куда Чан притащил матрас, который нашел в одном из массажных кабинетов. Все чаще он предпочитал брать Хенджина лежа, лицом к лицу. Все чаще он раздевал его, чтобы иметь возможность смотреть на него. Прикасаться к нему. Хенджин никакого ответного интереса не проявлял. Чан даже ни разу не снимал респиратора, невзирая на то, что когда они трахались, кассеты сгорали с удвоенной скоростью. Постепенно тело Хенджина привыкло к Чану. Он стал возбуждаться, когда Чан брал его жестко, когда в их сексе было немного борьбы, немного угрозы. Чан не возражал. Это пришлось по вкусу им обоим. В четвертый или пятый раз Чану впервые удалось заставить его кончить. Он тогда дрожал всем телом, хватая воздух яркими безумно улыбающимися губами, пока Чан, оставаясь полностью внутри и закинув его длинные ноги себе на плечи, быстро и сильно дрочил ему. После этого он кончал каждый раз. После этого начал даже сам проявлять инициативу, хватаясь за Чана будто в нужде, царапая ногтями плечи и спину, сжимая в ладонях влажные волосы. Кусаясь. Их секс стал постепенно ожесточаться все сильнее. И хоть за все время Чан никогда не брал его силой, временами это ощущалось именно так. Хенджин не сопротивлялся, не кривился от отвращения и, конечно же, не плакал. Ничего подобного. Они трахались как животные. Как те, кто в ближайшем будущем обречен на смерть. Без защиты, без какой-то осторожности, без сожалений. Со взаимной жестокостью и злой разрушительной жаждой друг к другу. Чану казалось, они оба обрели то, в чем нуждались отчаянно. Оба хотели этого. Вот только временами Хенджин смотрел на него так, словно испытывал презрение. А может, Чан видел в его глазах свои чувства к самому себе за то, как обошелся с ним. Они почти не разговаривали. Слабые попытки Чана завязать беседу до или после всегда пресекались Хенджином либо переходом к основному действию, либо тем, что он просто уходил, оставляя Чана разговаривать с пустотой. Чан заключил, что это его наказание за то, что он изначально не увидел в Хенджине человека, лишь красивое тело. Красивым телом без намека на личность он для него и остался. Вот только… Все это было одной большой ложью. В черных глазах оказалось намешано столько всего, что даже заглядывать туда было страшно — вдруг затянет. Но что-то в глубине души подталкивало к этому. Хенджин производил впечатление безумца, совершенно безбашенного поехавшего ублюдка. Тем не менее, иногда в его взгляде проскальзывало то, что он усиленно прятал, что-то такое, от чего Чану всегда становилось не по себе. Если бы его попросили описать это, он бы сказал, что так смотрит человек, который знает и понимает куда больше, чем хотел бы, больше, чем способен выдержать. Узнать его хотелось все сильнее. В какой-то момент эта потребность стала основной, затмевающей все остальное. В его отношении начали появляться разные странные мысли вроде: «не слишком ли он худой?», «есть ли ему где ночевать?», «безопасно ли там?». Кто-то приглядывает за ним, пока он спит? Ответ на этот вопрос Чан знал наверняка. Нет. Хенджин был изгоем. Одиночкой. Об этом говорили все его повадки. Его абсолютная неспособность доверять и открываться. Хотя… возможно дело было в том, что Чан не заслужил никакого доверия. Однажды он решил проследить за ним, чтобы выяснить, где находится его убежище, но был чертовски быстро раскрыт. Хенджин подошел к нему и сказал негромко: — Пойдешь за мной еще раз и больше меня не увидишь. Конечно, Хенджин оказался слишком умен, чтобы не понять, что значат все эти изменения. Чан привязался к нему. Пристрастился. То, что изначально начиналось как быстрый перепих в обмен на ресурсы, стало… чем-то иным. Чем-то, чему в этом мире места больше не было. Чан стал брать с собой немного еды и воды, правда решился впервые отдать их ему далеко не сразу. Когда в руках Хенджина вместе с двумя кассетами оказался энергетический батончик, он недоуменно уставился на Чана: — Такого в уговоре не было. — Знаю, — он ответил небрежно, — у меня… был лишний. Возьми. Ложь. Ничего лишнего ни у кого не было. После того, как кислотные дожди отравили землю и водоемы, а все растения и большинство животных погибли, оставив людей доедать то, что осталось, оставив их доживать свой короткий век в нужде, страхе и голоде, ничего лишнего больше просто не могло существовать. За этот батончик на улицах могли убить. Как и за кассеты, ставшие ценой его тела. Он не отказался. В текущих условиях отказался бы только полный идиот. А он идиотом точно не был. Когда Хенджин засопливился и закашлял из-за простуды, Чан принес ему и лекарства, и тот снова принял их. С подозрительностью, без каких-то восторженных благодарностей, но все же принял. Им обоим было давно ясно, что происходит. Чан пытался заботиться в слабой надежде как-то расположить Хенджина к себе. Пытался сделать шажок в сторону близости не физической, но эмоциональной, вот только Хенджин этого желания не разделял. Его не интересовала ни близость с Чаном, ни Чан сам по себе. От этого на душе было погано. Но Чан понимал, что кроме себя винить некого. Появилась даже мысль изменить условия бартера, но что он мог бы попросить? Разговоров вместо секса? Совместных вылазок за консервами в последние оставшиеся неразворованными магазины? Объятий? Чего? Однажды он все же попытался поднять эту тему, и Хенджин, криво улыбнувшись, ответил ему: — Если тебя что-то не устраивает, то этот раз будет последним. Страх, который Чан испытал, услышав это, был удушающим. Поэтому он продолжал разрушать себя, как наверняка разрушил и его. От фасада камня на камне не осталось, все границы осколками осыпались вниз. И что-то истомное в сердцевине, в самой сути, истекало кровью в безнадежном стремлении к нему. Хенджин худел все сильнее, словно вообще не ел ничего кроме того, что приносил Чан, а долгая простуда его так и не прошла до конца, оставив после себя влажный кашель, который нет-нет да и прорывался, несмотря на то, как Хенджин старательно его сдерживал. И Чан уже не мог отделаться от мысли, что он — та болезнь, которая терзает его. Но прекратить все даже после этого оказался не способен — слишком боялся, что без кассет и хоть какой-то еды Хенджин загнется. Вина жрала Чана поедом. Поэтому сейчас, когда Хенджин снова качнулся на нем, недвусмысленно демонстрируя намерение и роняя тихие истомные выдохи, нетерпеливо потираясь о его член, вместо удовольствия Чан ощущал только вязкий и горький ком в горле. Узкие ладони легли на грудь, сжали ткань, чуть царапнув кожу, когда он слегка прогнул поясницу и стал тереться сильнее. Требовательнее. — Хочу сразу, — он облизал губы, мутно глядя вниз, — полностью. Чан сам приучил его к этой боли. Теперь он без нее не мог. Как не мог и Чан. Без боли. Без него. Ладони забрались под истрепавшуюся ткань его футболки под расстегнутой кожаной курткой, задрали ее до ключиц. Подушечки пальцев ощупали отчетливо выпирающие ребра, впалый живот. У него не осталось никакого жира, поэтому он начал терять мышечную массу. Судя по обветренным пересохшим губам, он и пил недостаточно. Холодные пальцы торопливо скользнули за пояс джинс, пытаясь расстегнуть тугую пуговицу, но Чан накрыл его руку ладонью. — Стой, — проговорил он, — я хочу побыть так немного. Хенджин растянул губы в широкой улыбке, но та быстро пропала, сменившись легким недовольством, будто он случайно выбрал не ту эмоцию. — Только недолго. Потянувшись к валяющемуся неподалеку рюкзаку, Чан достал бутылку питьевой воды, открыл и поднес к его рту. — Попей, у тебя голос хрипит. В миндалевидных глазах мелькнуло какое-то подозрение, но сопротивляться он все же не стал, сделал несколько крупных глотков, пока Чан держал для него бутылку. — Как твой кашель? — Прошел, — без колебаний соврал он, неприкрыто пытаясь отделаться. Чан тихо выдохнул и, отставив воду в сторону, крепко обнял его, пряча лицо у груди. Дела шли паршиво. — Мне тяжело сидеть так, — он недовольно заерзал, — я хочу двигаться. Трахни меня. Сильно. Пожалуйста? Я хочу, чтобы ты снова кончил внутрь. А еще, чтобы ты использовал пальцы, как тогд… Он вдруг закашлялся, сначала сдавленно, но потом тяжело, не сдержавшись. Чан знал, что так будет после того, как он попьет. И он слушал, как влажно хрипит и булькает в его груди. В легких. Дела шли… хуже некуда. Чан зажмурился, стиснув зубы. Спину прошиб холодный пот. Он знал этот звук. Уже слышал его прежде. Этот чокнутый не использовал респиратор и кассеты, которые получал. Не использовал все это время. Куда он девал их? Продавал кому-то? Но что могло быть ценнее, чем воздух? И почему он сразу не попросил этого у Чана?.. Не еда, он был слишком худым. Не вода. Вряд ли какие-то вещи. И не лекарства, потому что его состояние оставляло желать лучшего. Неужели… наркотики? В этом все дело? Он пытался сбежать от реальности настолько отчаянно, что подсел на какую-то дрянь, которая разрушала его разум и толкала его все дальше и дальше к безумию?.. Отстранившись, Чан наклонил его вперед и запустил ладонь под куртку, массируя подрагивающую спину. В этой позе кашель проходил чуть быстрее и был не таким болезненным. Еще лучше было бы дать ему выпить теплого, да где же его взять. С трудом восстановив дыхание и поднявшись, Хенджин насмешливо произнес: — Упси-и, кажется я тебя обманул, — он нервно захихикал, — может надо как следует пропотеть, как думаешь?.. — Идем со мной, — проговорил Чан не своим голосом, — присоединись к моей группе и тебе помогут. Хотя бы… попробуют помочь. Ты больше не будешь один. — С чего ты взял, что я один? Губы сжались. Чан чувствовал безысходность, потому что сейчас он долбился в стену, которую сам же заставил его возвести. — Хватит паясничать. Я серьезно. — Я тоже, — он будто бы обиделся. С губ слетел тяжелый выдох. — Прошу, Хенджин… Я смогу дать все, что тебе нужно. Хрипло рассмеявшись, Хенджин отодвинул его, отстранил от себя, упершись узкой ладонью в грудь. — Тебе-то, — в стеклянных черных глазах не было и намека на улыбку, — откуда знать, что мне нужно? Чан застыл, не в силах оторвать взгляд от его лица. Такие резкие перемены в его настроении пугали по-настоящему. Тот продолжил: — Чем обещать «все», лучше скажи, что ты попросишь взамен. Ничего. Ничего, клянусь. Только живи. Губы Чана шевельнулись, но не вымолвили ни звука. Хенджин склонил голову набок, сощурившись. — Мне правда интересно, — на дне его глаз вспыхнул недобрый огонек, — какой будет цена. Я буду обслуживать всех мужчин в твоей группе для поднятия морального духа? Или ты хочешь, чтобы я стал твоей личной полностью зависимой от тебя безропотной дыркой? Воздух вышибло из легких. Слова полоснули безжалостно, как лезвие по горлу, лишая дара речи, оставляя захлебываться виной и осознанием, что на самом деле все это — заслуженно. Он сам дал ему причины думать подобным образом. Больно. Почему так больно?.. Хенджин… в какой-то степени был прав. Чан хотел его себе. Сглотнув, он склонил голову, пытаясь скрыть, как сильно по нему ударило это предположение. Прежде он не осознавал, что как бы он ни старался, что бы ни делал, дорога к Хенджину для него может быть закрыта навсегда. А может он все понял уже давно, но изо всех сил старался не думать об этом. О том, что не все можно исправить. — Если ты не хочешь, обещаю, я больше никогда не притронусь к тебе. Но пожалуйста… — голос подвел его, — идем со мной. Повисла гнетущая тишина. Немного отклонившись назад, Хенджин внимательно рассматривал его. Изучал. Наблюдал за жалкими попытками проглотить эмоции вместе с комом в горле. Затем осторожно потянулся рукой, и Чан вздрогнул, когда щелкнули зажимы респиратора возле уха. — Можно? — он спросил негромко. Ответом стал короткий кивок. Высвободив ремешок, Хенджин аккуратно стянул респиратор и с неподдельным интересом уставился на его лицо распахнутыми глазами. Первый же вдох, и Чан чуть не закашлялся, чудом удержался — воздух был загрязнен настолько, что дышать женным газом из выхлопной трубы было бы и то полезнее. Отложив маску в сторону, Хенджин потянулся к нему снова. Тонкие холодные пальцы нерешительно коснулись щеки, погладили по скуле. Дотронулись до губ. По шее пробежали мурашки. Его лицо оставалось задумчивым и сосредоточенным, будто он просчитывал и тщательно взвешивал что-то в уме. Их взгляды пересеклись. Сейчас он смотрел так, будто был старше Чана минимум вдвое. — Тебе не следовало давать этим чувствам волю, — сказал он тихо, без какой-либо насмешки или издевки. Что?.. Чан ошеломленно уставился в ответ, но вместо объяснений Хенджин приблизился к нему и, придержав лицо ладонью и поглаживая по щеке большим пальцем, нежно прикоснулся теплыми сухими губами к его рту. Что-то внутри вздрогнуло и пришло в движение, будто пробудившись ото сна. Ожив. Взволновавшись ярким трепетом. Охотно отзываясь на несмелые, полные любопытства и сомнений прикосновения его мягких губ. Вот чего Чану так отчаянно хотелось, вот что было ему необходимо. Близость. Жаль, что он понял это так поздно. Не до конца веря, что это не очередная безумная выходка, он ответил. Конечно ответил. Робко и осторожно, но все же… ответил. Чувствуя, как заходится сердце, втянул носом воздух. От Хенджина приятно пахло чем-то свежим, вроде травы или фруктов, пахло так, как не могло пахнуть в принципе, чем-то уже давно забытым, утраченным и оттого еще более драгоценным. Он пах как жизнь. Природа. Как-то, что люди не смогли сохранить. Как-то, что Чан не смог сохранить сам. Губы двигались медленно, нежно лаская, ничего не прося и не требуя, только отдавая. Очень непривычно для них обоих. Но иначе было бы неправильно. На языке появился его вкус, учащенное дыхание невесомо, словно перышко, оседало на влажной коже. Пульс бился в ушах, под ребрами щекотало, а от непривычной нехватки кислорода кружилась голова. От такого необходимого тепла кружилась голова. От такой нежности. Чан отстранился лишь на мгновение, чтобы набрать в грудь чуть воздуха, но сразу же встретился с темным внимательным взглядом. Хенджин все еще ждал ответа. — Не ты ли сказал, — Чан шепнул ему, — что мы все равно умрем не сегодня завтра? Тогда почему нет? Он промолчал. Однако неозвученное отразилось в его глазах. Именно поэтому. Потому что один из нас уйдет раньше. И ты знаешь, кто. Произносить такое вслух было слишком страшно. Поэтому Хенджин снова спрятал эту часть себя и вытащил на свет ту, что защищала его. Сказал совсем другим, почти хамоватым тоном: — Так ты трахнешь меня или я могу забирать кассеты и проваливать? Понуро качнув головой, Чан подобрал респиратор и прижал к его носу и рту, но Хенджин сразу засопротивлялся, пытаясь вывернуться, засучил тонкими руками, пресекая тщетные попытки застегнуть на себе ремешок. — Я не хочу, — плаксиво заупрямился он, отталкивая чужие ладони, — Не надо… — Да почему не надо? — Чан повысил голос. — Неужели ты, блять, не понимаешь, чем это все кончится? — Ты… — проговорил он сбивчиво и вдруг взглянул как-то совсем уязвимо, — ты не сможешь больше поцеловать меня. Руки замерли. Была ли это отговорка или же манипуляция, одно постепенно становилось ясно — он не хотел, чтобы его спасали. Не нуждался в помощи и не принимал ее, руководствуясь причинами, которые для Чана навсегда останутся загадкой. Существовал ли хоть малейший шанс, что Хенджин говорил это искренне? Чан не понимал его совершенно. Не заметил он и двойного смысла, вложенного в эти слова. Хенджин знал уже тогда. — Пожалуйста? Хотя бы еще раз. Рядом с ним сердце ныло так невыносимо. Сдавшись и отложив респиратор в сторону, Чан погладил его по щеке, прикоснулся к коротким колючим волосам на затылке, и снова притянул ближе. Губы влажно встретились вновь. Холодные руки легли на плечи, забрались под ворот футболки, принося приятную прохладу. Им хотелось чувствовать друг друга. Терять дыхание на вдохе, когда язык юрко проскальзывает в рот и ласкает, заставляя желать большего, заставляя придвигаться теснее и мелко подрагивать от волнительного трепета. Они целовались самозабвенно, позволив себе ненадолго позабыть о конце света. Хенджин непривычно робел, Чан же оставался с ним так нежен и бережен, как только был способен. И сам льнул к нему с глухой тоской, с сожалением, с неутолимой жаждой. Он понимал, что сам роет себе могилу. Чувства разрастались внутри, заполняли пустоту, распускались завораживающими цветами, но красота их была обманчива. Стоило угаснуть зародившему их теплу, как гибкие стебли удавкой обвились бы вокруг шеи и лишили бы его всего. Включая желание жить. Он понимал это. Но сейчас эта плата уже не казалась слишком высокой. Подхватив Хенджина под поясницу, Чан поменял их местами, укладывая его на свою куртку и склоняясь сверху, грудь к груди. Они чувствовали сердцебиение друг друга, делили дыхание. В черных глазах в кои-то веки появилось что-то, хотя бы отдаленно напоминающее покой. Чан прижался лбом к его лбу. — Что ты хочешь за то, чтобы пойти со мной? — прошептал неслышно. Хенджин фыркнул. — У тебя этого нет, — он выдохнул. — А я не хочу никуда идти. Поглаживая его по кромке уха, Чан ощущал мягкое неглубокое дыхание на своих губах. — Почему? — Потому что цветы цветут в Антарктиде, — рассеянно ответил он. Понятнее не стало. Все же его мозг действительно работал иначе. Чан отстранился и посмотрел на его лицо. — Что это значит? Хенджин хотел ответить, но снова тяжело закашлялся и смог продолжить только когда приступ унялся, а сам он отхлебнул немного воды. — Ничего. Уже ничего… — он помолчал, — Это значит только… что возможно мы заслужили все, что с нами происходит. Все, что происходит с миром. — И чем же ты, — Чан вдруг ощутил раздражение, которое скорее всего было продиктовано бессилием, — вот конкретно ты, заслужил то, что происходит с миром? Может ты владел заводами и огромными производствами, которые жгли тонны ресурсов как щепки? Выбросы отходов и нефти в океан на твоей совести? Или может бомбы сбросили по твоей указке, а? Чан прикусил язык, потому что следующим в его голове возник вопрос: «Чем ты заслужил то, что я сделал с тобой?» Хенджин не ответил. Потому что все эти вопросы уже ничего не значили, и искать на них ответы смысла не было. Как не было и смысла убиваться о превратностях судьбы и несправедливости жизни. Да, жизнь чертовски несправделива. Но это все еще жизнь. — Могу я попросить тебя об услуге? — через какое-то время нарушил тишину Хенджин. — Все что угодно. — Хорошо, — он выдохнул с облегчением и уткнулся ему в шею благодарным поцелуем, — я скажу тебе, когда придет время. За следующие два дня Чан почти сожрал себя живьем. Он ходил на вылазки, ремонтировал в очередной раз развалившийся сарай для инструментов, о чем-то с кем-то договаривался, но сам был будто в горячечном бреду. В его голове билась только одна мысль. Как спасти Хенджина? Перебрав все немногочисленные варианты, он в конечном итоге пришел к выводу, что другой опции кроме присоединения его к группе буквально не существует. Хенджину требовалось обследование, нужен был уход и лекарства. Еще неизвестно, насколько все было запущено. Оставалась ли еще возможность хоть что-то сделать. Как сильно Хенджин старался делать вид, что все в порядке? Чан попытался утешить себя тем, что все-таки заставил его взять респиратор, получив таким образом небольшую отсрочку, но эта надежда была слабой. Как он мог убедить его изменить решение? Никак. Так звучал короткий ответ. Даже той толики информации, которую Чан по крупицам собрал о нем к текущему моменту, было достаточно для того, чтобы сделать вывод — на его решения невозможно повлиять. Поэтому Чан видел только один вариант. Принудить. Сделать это против его воли. На следующей их встрече, когда он будет меньше всего готов, скрутить его, связать ему руки и отвести сюда. Запереть его в карантинной зоне лазарета. Пролечить принудительно. Хотя бы попытаться помочь. Чан полностью отдавал себе отчет в том, что Хенджин возненавидит его за это. Но если это означало, что он будет жить — Чан готов был посадить его на цепь и стать его злейшим врагом. Когда он направился в бассейн в следующий раз, в рюкзаке под привычными кассетами, дневным пайком и бутылкой воды лежали строительные стяжки. Он все же решился. Пришел заранее, все подготовил, тщательно продумал, в какой момент нужно будет отвлечь Хенджина, чтобы сделать все быстро и с минимальными рисками. Мандраж усиливался по мере приближения назначенного времени. Но Хенджин не пришел. Ни через час, ни через два. Он не оставил никакой записки. Искусав все губы, Чан прождал его до самого вечера, но тот так и не появился. Тогда он спрятал кассеты, паек и воду в тайник, оставил в блокноте сообщение, что будет ждать его каждый день, и вернулся к своим. На следующий день все повторилось. Хенджин не пришел, а запасы остались нетронутыми. Чан отправился в город искать его. Вслепую, наугад, без разницы, он был на пределе. В ужасе. Его настигло осознание, что он уже мог опоздать. Что что-то могло произойти за те два дня с их последней встречи. Что Хенджин мог догадаться, что он собирается сделать и просто сбежать. Или… потерять сознание в какой-нибудь подворотне и стать добычей мародеров, или попасть под кислотный ливень. Или он мог просто… умереть. Задохнуться. Так как выменял свою возможность дышать на что-то более значимое. Четыре дня прошли в этой агонии. Он не ел, почти не спал и не сидел на месте ни минуты. Все валилось из рук, а голова трещала так, что хотелось отсечь ее к чертовой матери. Он обыскал шесть ближайших секторов по четыре квартала, каждое здание, в которое смог попасть, с первого этажа до последнего. Ничего. Кроме разбойничьих шаек, которые ему каким-то чудом удавалось обходить стороной. А под утро на пятый день, когда он расчерчивал новые зоны на карте и отмечал здания, которые уже обыскал, он вдруг ощутил что-то странное. Как будто внутри натянулась до предела и лопнула струна. И все эмоции: страх, боль, волнение, вина — просто исчезли. Осталась только пустота. Он ошарашенно смотрел перед собой, не замечая, как на карту капают слезы, размывая проведенные ручкой по линейке линии. Что… что это было?.. Образовавшуюся внутри пустоту стала постепенно заполнять другая эмоция. Печаль. Горечь утраты. Словно его сердце почему-то решило, что все кончено. — Нет, — он прошептал, помотав головой, — нет. Он сорвался с места, не дожидаясь рассвета. Задыхаясь бежал по темным улицам до тошноты, до рвоты. Словно пытался обогнать время. Но время как всегда было быстрей. Легкие горели от отравленного воздуха, на языке появился отчетливый металлический привкус, но ему было плевать. Он влетел в задние бассейна и поднялся по лестнице наверх, ожидая увидеть все что угодно. Ожидая найти его там мертвым или умирающим. Захлебнувшимся кровью или отъехавшим от передоза. Все эти картины сменялись перед глазами так, будто он терял его уже десятки раз. Но зал бассейна оказался совершенно пустым. Даже в тусклом свете, едва проникающем сквозь витражные окна, это было отчетливо видно. Никто не ждал его здесь. Слабо мерещился знакомый свежий травяной запах, но скорее всего он был лишь галлюцинацией изможденного мозга. Как и все остальное, что он ощутил. Обессиленно опустившись на корточки, Чан закрыл голову руками. Это медленно уничтожало его. Он молил вселенную и всех известных ему богов о втором шансе. О крохотной возможности найти его живым, заговорить с ним еще хотя бы раз. Попросить у него прощения. Ради этого он готов был отдать все что угодно. Но вселенная, как это часто бывает, оказалась глуха к его просьбам. Несколько минут он просидел так, пытаясь унять тошноту и силясь сделать хотя бы один нормальный вдох. Потом пошатываясь поднялся и пошел к тайнику. И когда подошел ближе, то сразу понял — он был здесь. Плитка оказалась сдвинута в сторону, как будто ему не хватило сил, чтобы закрыть тайник как следует и замаскировать его. На покрытом трещинами кафеле остались кровавые отпечатки. Ощущая, как деревенеет тело, Чан поднял плитку и вытащил пластиковую крышку сломанного насоса. На запакованных пайках и бутылках воды с кассетами, что он приносил ему каждый день, лежал респиратор. Хенджин вернулся только чтобы отдать его. Неслушающейся рукой он достал втиснутый между бутылок блокнот. Открыл. Первые две страницы были вырваны. У Хенджина получилось не сразу. На третьей было неровно написано: «Спасибо, что был рядом. Не нужно больше искать меня. Последняя услуга. Возьми кассеты. И надень респиратор.» Ниже шла строчка адреса. Причем Чан был уверен, что уже искал там. В голове эхом повторялось произнесенное его голосом: «спасибо», «спасибо», «спасибо»… Спасибо? Лучше бы он его проклял. От отвращения к себе скручивало желудок. Нетрудно было догадаться, что эта записка — его прощание. Почему он ушел? Почему не позволил Чану остаться с ним до конца?.. Не дал даже попрощаться? Взяв респиратор, он поднял его выше и, уловив знакомый запах, уткнулся в него лицом, вдыхая. Легкие наполнились чистым воздухом. Чан перевернул маску и озадаченно уставился на кассету — индикатор горел зеленым, кассета не была израсходована даже на четверть. Эти несколько дней Хенджин не пользовался им. Должно быть, он надел его только тогда, когда Чан заставил, но потом снял. Упрямец. Он отрешенно уставился на маску в своих руках. Надеть? А зачем?.. — Раз ты не стал, может мне тоже не стоит? — проговорил он, обращаясь к пустоте, и бросил маску обратно в тайник. Сгреб в рюкзак все кассеты, взял блокнот и отправился искать. Нужное здание оказалось не так уж далеко, буквально в паре кварталов в сторону кинотеатра. Это был обычный жилой дом на шесть квартир, по две на этаже, но, едва взглянув на строку в блокноте, он понял, где ошибся. Четвертый этаж трехэтажного здания. Мансарда. Внутри подъезда лестницы не обнаружилось, зато нашлась пожарная на балконе одной из квартир. Подтянувшись на руках и взобравшись на крышу, он юркнул в диагональное приоткрытое окно, которое явно использовалась в качестве входа, и оказался внутри. Сразу понял, что место верное. Пахло здесь также, как от него. Прямоугольная комнатка оказалась совсем крохотной, разделенной пополам тонкой гипсокартонной перегородкой. Тут даже распрямиться полностью не выходило — голова задевала скошенную крышу. Зато из-за наклонных окон в комнату проникало много света. В углу на полу лежало скомканное тонкое одеяло и подушка, рядом несколько стопок старой одежды, а вся перегородка возле этого сомнительной комфортности спального места оказалась увешана приклеенными скотчем карандашными рисунками. Он даже не знал, что Хенджин рисует. Большинство из них изображали растения и цветы, но на некоторых — таких насчитывалось около десятка — были очень реалистично изображены темные глаза, в которых Чан с удивлением узнал свои. Ни носа, ни рта, только глаза. Скорее всего это было связано с тем, что Чан снял респиратор лишь однажды. На двух рисунках его глаза перечеркивали жирные кресты, как будто Хенджин разозлился после того, как закончил рисовать, и принялся остервенело чиркать поверх из раза в раз, пока бумага не порвалась. Чан сильно ранил его тогда, ведь так?.. Остальные он не закрасил. Их выражение менялось от рисунка к рисунку, слева направо. На первых безразличный взгляд даже не был направлен на рисующего, словно его присутствие не имело никакого значения. Где-то выражение казалось жестоким и отстраненным, где-то просто холодным. Потом глаза стали смотреть на художника. Первый из таких рисунков запечатлел липкий масляный взгляд, полный похоти, вожделения столь животного и низменного, что хотелось отвернуться, лишь бы не быть объектом этого взгляда, тем, на кого смотрят вот так. Но с каждым последующим наброском в глазах все отчетливее проступало неравнодушие. Сомнение. Вина. Тепло. Волнение. Привязанность. Это… действительно было настолько заметно? Потерев лицо в попытке взять себя в руки, он шагнул за перегородку и остановился как вкопанный. Конечно, его не было здесь. Ни его, ни его тела. В этой части комнаты стояло два письменных стола, заваленных какими-то бумажками и книгами. На одном из них располагался медицинского вида аппарат, толстые трубки от которого тянулись к странной конструкции у стены. Два неровных конуса из плотной полупрозрачной пленки около метра высотой. И за одним из них Чан отчетливо видел что-то зеленое. Невозможно. На ватных ногах он подошел ближе и аккуратно отодвинул край пленки. Под парниковым куполом росло деревце. Совсем маленькое, еще только саженец, но уже с плотной и ярко-зеленой листвой, напоминающей зонтики из пяти остроконечных листков. Каштан?.. Увидеть нечто подобное после почти трех лет кислотных дождей было сродни чуду. Но… как ему вообще это удалось? Неужели он вырастил его из семечка?.. Из-под пленки отчетливо пахнуло свежестью молодой зеленой листвы. Вот откуда был этот запах. Чан прикрыл зазор и отшатнулся назад. Нет. Нет. На табурете возле парников лежала записная книжка в тряпичном васильковом переплете. Чан подобрал ее и открыл на закладке, на самой последней странице. Там была только одна фраза. «Все было не зря.» Перелистнув на несколько страниц назад, Чан прочел: «Минни чувствует себя хорошо, наконец-то получает достаточно воды. А вот Сонни совсем квелый. Все никак не оправится после бракованного фильтра. Но я нашел удобрение, надеюсь, это ему поможет.» Минни, Сонни? Он что, дал имена деревьям?.. Что ж… это было похоже на Хенджина. Следующая запись на той же странице была датирована через два дня после предыдущей. «Сонни не становится лучше. Листья начинают гнить и опадают. Я не понимаю, что я делаю не так. Принес два мешка чернозема, вроде запечатанные, почва должна быть в порядке. Но пересаживать все равно страшно.» Кажется это было что-то вроде его дневника. Остановился ли Чан? Ему ниже падать было уже некуда, он делал вещи намного страшнее. «Пересадка прошла хорошо… кажется? Я очень боюсь, что сделал Сонни только хуже. Чистая вода опять заканчивается, завтра снова пойду искать.» То, как он писал об этих деревьях… наводило на определенные мысли. Казалось, он в некотором роде очеловечил их. Наверное забота о них, о чем-то живом, помогала ему самому держаться. О Чане, кстати, там не упоминалось ни разу. Вероятно потому, что эти деревья были ему друзьями, а Чан нет. «Все очень плохо. Бедный Сонни. Что я наделал… Не знаю, может пакет был поврежден, но с землей что-то не так. Она стала пахнуть странно. И листьев почти не осталось. Попробую пересадить снова.» Далее шла пауза в три дня. «Все налаживается, кажется Сонни намного лучше. Правда ему придется постараться, чтобы догнать Минни — тот отрастил себе шикарную шевелюру.» Рядом со строчкой был нарисован радостный смайлик с глазами-звездочками. Далее шла пустая страница. А на следующей было неровно написано: «Сонни погиб.» Даже его почерк изменился. «Уровень кислорода упал слишком сильно, я не успел найти достаточно кассет. Остался последний саженец. Я… у меня опускаются руки. Как бы я ни пытался…» Следующие несколько строчек были яростно зачеркнуты, закрашены почти полностью, но Чан смог разобрать некоторые слова: «Может… для нас все уже… кончено?» Он остановился на этой строке на несколько мгновений, читая ее из раза в раз. Она болезненно цеплялась за что-то внутри, потому что Чан не раз задавал себе тот же вопрос. Снова посмотрел на парники: в правом было увядшее деревце, в левом — зеленое. Сонни и Минни. «Не могу заставить себя выбросить его. Все еще надеюсь, что смогу что-то сделать. Но у меня ничего не получается. Я должен спасти хотя бы Минни.» Взгляд задержался на дате. Тот день… В тот день Хенджин почти утратил надежду. Потерял что-то очень дорогое ему. В тот день он попросил Чана о встрече. А на следующий пришел в бассейн и позволил себя трахнуть. За две кассеты для респиратора. Чан обернулся к устройству на столе. То было собрано самостоятельно из ручного аппарата искусственной вентиляции легких. Трубки вели закачиваемый дыхательным мешком воздух от двух фильтрующих цилиндров к парнику. В фильтрующих цилиндрах стояли хорошо знакомые ему кассеты. То есть… Он сглотнул внезапно образовавшуюся сухость в горле. Сердце давило на колени. Он еле стоял, не чувствуя под ногами земли. То есть Хенджин продал свое тело, чтобы сохранить жизнь этому деревцу?.. Возможно, последнему дереву. Ему самому кассет не хватило, он держался так долго только благодаря кислороду, который вырабатывали эти саженцы. Здесь он мог дышать, его убило время с Чаном. Пошатнувшись и отступив назад, он уперся спиной в перегородку и съехал по ней спиной, тяжело опустившись на пол и не отрывая остекленевшего взгляда от зелени под куполом. То что он испытывал… не было болью или виной. Ненавистью. Презрением. Страхом. Это чувство он обработать не смог. И не было слез и криков, и грудь не содрогалась от спазмов. Это чувство просто сломало его. Раздавило. Оставив от него живой труп. Неизвестно, сколько он просидел там, пялясь на это дерево. Час, два или больше. Из оцепенения его вывела одинокая в глухой пустоте сознания мысль: «Нужно заменить кассеты аппарата.» Снова открыв записную книжку, он стал заторможенно листать в поисках каких-то указаний. Опять долистал до закладки. На предпоследней странице было написано: «Мне совсем плохо. Я надеялся успеть больше, но видимо не получится… Сделал резервный бак с очищенным воздухом. Написал инструкции. Поговорил с Минни, все ему объяснил. Сказал, что придет хороший человек и позаботится о нем. Не хочу уходить.» «Хороший человек». А ведь точно — он же даже имени Чана не знал. «Хороший человек», блять… Если бы у Чана был с собой пистолет, он бы прямо сейчас вышиб бы себе мозги. А впрочем… Он тяжело посмотрел на деревце. — Прости Минни, — произнес безжизненно, — но Хенджин очень плохо разбирается в людях. Конечно Чан нашел инструкции, восстановил уровень кислорода, пополнил запас в баке, а потом собрал все документы и записные книжки и отнес на временную базу к своим. Передал девушке, которая до катаклизма работала биологом. Естественно, она не поверила, поэтому пришлось отвести ее туда. То, как она смотрела на это дерево… Наконец стало понятно. Это дерево являлось для нее символом будущего. Символом надежды. Как и для Хенджина. Но для Чана оно таковым не было. Его надежда погибла. Поэтому ему там было не место. Его последнюю просьбу Чан выполнил. Теперь ему просто хотелось все закончить. Вернувшись в их убежище, он немного постоял на дне бассейна, задумчиво глядя на вышку для прыжков в воду. Десять метров сама опора, плюс где-то пять метров вниз до бетонного дна. Должно хватить. Он обессиленно прикрыл глаза. Все ведь могло сложиться иначе. Если бы он попробовал сначала узнать его. Если бы тогда спросил, что у него случилось, вместо того, чтобы пользоваться его слабостью. Если бы Хенджин рассказал хоть что-нибудь или попросил помощи. Если бы они были другими людьми. Если бы этот мир был другим. Но они были именно теми, кем являлись. И все сложилось, как сложилось. Может, в другой жизни?.. Тогда тянуть не стоит. — Ты правда хочешь, чтобы я смотрел на это, Чан? — вдруг раздалось негромко. Будто опомнившись, Чан сфокусировал взгляд и вдруг осознал, что его ладонь лежит на пруте ржавой лестницы. Посмотрев вниз, он понял, что уже поднялся на два пролета. Хенджин ссутулившись сидел на бортике бассейна к нему спиной и массировал переносицу. — Я… — Чан спустился и собирался было начать врать, пытаясь как-то объясниться, но вдруг подумал: какой смысл тратить на это время? Он ведь все равно уже догадался. Стоило Хенджину только появиться, как в пустоту внутри хлынули заблокированные чувства, будто плотину прорвало. Все сразу, наперебой, вперемешку, но ярче всего страх, чудовищная вина и стыд за то, что он увидел его таким. Понял, насколько Чан на самом деле слаб. — Я выполнил твою просьбу, — почему-то это все равно прозвучало как оправдание. Оправдание для самоубийства. — О Минни позаботятся. — Я знаю. Значит, следил? Пожалуй, следовало ожидать, что он проверит, учитывая то, как он дорожил этими саженцами. Помолчав, Хенджин смятенно спросил: — Почему ты решил прыгнуть? Хотелось подойти к нему, но ощущение, что у него нет права сделать хотя бы шаг в его направлении, удерживало на месте. Чан рвано выдохнул. — Кажется… — голос дрогнул, — я не смог отпустить тебя. Тот склонился еще ниже, сжимая голову руками. Костяшки его пальцев побелели. — Хенджин, почему ты вернулся? Очень долго он ничего не отвечал, до слуха доносилось только его сиплое затрудненное дыхание. Когда он заговорил снова, его голос прозвучал совершенно разбито: — Я не смог тебя отпустить. Они остались в полной тишине. Даже когда мир оказался полностью разрушен… даже когда никакой надежды не осталось. Даже когда страх грядущего лишил их последних сил, а время истекло — они все равно тянулись друг к другу в поисках утешения. И находили его. Сердце болело невыносимо. Но Чан был благодарен за эту боль. — Я трус, — продолжил Хенджин, не поднимая головы, а потом надрывно закашлялся, сгибаясь пополам. Чан подошел к нему и присел рядом, нерешительно приобняв за плечи, чувствуя, как от спазмов содрогается изможденное тело. У него был сильный жар. Он кашлял так, словно что-то пробило его грудь. …лечить там было уже нечего. Когда приступ утих, Хенджин, перестав задыхаться, сплюнул кровь на дно бассейна и вытер рот ладонью. — Мне не хотелось, чтобы ты видел все это, но… — он невесело усмехнулся, и Чан вдруг понял, что по его щекам катятся слезы. Без всхлипов, без заиканий. Он будто и не плакал вовсе, но слезы текли, — мне было так страшно одному. Я не хочу… — рваными и немного остервенелыми движениями он вытер лицо рукавами кофты, будто злился на себя за то, что плачет. — Не хочу оставаться с этим один на один. Не хочу. Я не хочу быть один… По тому, как Чан привлек его к себе, как крепко обнял, сразу стала очевидна степень его отчаяния. Он словно пытался забрать себе все, что терзало Хенджина, забрать хотя бы часть, чтобы облегчить его состояние. И пусть он не знал об этом, но он действительно забирал. — Прости меня, — шептал он горько, — прости… Если бы я только мог все исправить. Хенджин уткнулся мокрым лицом в его шею, стиснул ладонями футболку на спине, забравшись под полы куртки. Слезы закапали на плечо. — Ни тебе, ни мне не под силу все исправить, — он проговорил тихо и прижался горячей щекой, обессиленно устраивая голову на плече, — мы просто маленькие глупые человечки. Хоть он и сказал так, Чан не поверил ему. Хенджин не был маленьким и глупым, иногда Чан сомневался даже в том, что он вообще человек — настолько непостижим он был. И за возможность прикоснуться к его миру, за каждую минуту, что они провели вместе, ему было не расплатиться вовек, даже отдай он всего себя целиком. — Все хорошо, — проговорил Хенджин сбивчиво, понемногу расслабляясь и успокаиваясь в его объятьях, — теперь все хорошо… Придержав за плечи, Чан осторожно уложил Хенджина на спину и склонился сверху. Он казался таким хрупким сейчас, что Чан мог полностью закрыть его своим телом. Укрыть как одеялом, загородить как щитом. И видит бог, он хотел. Обнять его и лежать, пока все не закончится. Пока не обвалится проржавевшая крыша, погребая их под обломками, пока серные тайфуны и цунами не сравняют с землей города, уничтожая руины погубившей себя цивилизации. Пока воздух вновь не очистится, а океаны не станут голубыми. Пока не засветит ласковое солнце, не пойдут чистые прохладные дожди, а из останков их тел не прорастут первые зеленые ростки. Пока не окрепнет первое дерево. Пока мир не возродится. Чан решил, что до тех пор он останется с ним.