No-touch zone

Лёгкое движение сбоку выдернуло его из хрупкого сна. Пару секунд мозг цеплялся за звук — босые шаги по комнате, шорох двери, плеск воды где-то вдали. Нил перевернулся на спину и открыл глаза. Тёмные шторы оставляли в комнате полумрак, но по краю, где ткань чуть разошлась, уже пробивался тёплый, чуть медовый свет. Он снова прикрыл глаза, вслушиваясь в себя. Сегодня… не худший день. Даже после ночных кошмаров, из-за которых Элисон пришлось провести полночи обнимая его, пока её саму не вырубило от усталости. Её дыхание, её руки, её тихие слова — всё это держало его на грани. С кухни начало доноситься лёгкое позвякивание посуды, приглушённые звуки, будто мир за стеной медленно просыпался. Но Нил не спешил вставать. Тело гудело, голова наливалась тяжестью, а открыть глаза снова — казалось почти невозможным. В висках стучало, будто кто-то барабанил изнутри, а в пальцах появилось тупое покалывание — как после долгого онемения. Было бы так просто — свернуться, зарыться лицом в подушку и провалиться обратно, в ничто, в тишину. Но память, как назло, выдавала обрывки ночи: тёмная комната, смех, сдавленные голоса, беспомощность, будто всё это накатывало из глубины. Устало выдохнув, он перекатился на бок и натянул одеяло на голову, как будто это могло укрыть его от собственных мыслей. Становилось душно, но вылезать он не собирался. Нил зарывался всё глубже, чувствуя, как воздух под тканью становится тяжёлым, почти вязким. Время расползалось. Пара минут или час — он не знал. Шорох шагов. Щелчок двери. Еле слышный смешок. — Я знаю, что ты не спишь, — голос Элисон ворвался в полудрёму, мягкий, насмешливый. От неё пахло кофе и его шампунем, который она когда-то сама выбрала. Он почти физически ощутил, как девушка склонилась к нему. — Эй, не заставляй меня вытягивать тебя из кровати, мне за это не платят, — слышно было, как она чуть стукнула коленом о край кровати. — Разве? Именно за это тебе и платят, — буркнул он, почти не меняя позы. — Но не ты, так что советую поднять задницу, — рассмеялась Элисон, чуть дёрнув одеяло за край. Нил через силу скинул одеяло, моргнул, привыкая к свету, и нехотя сполз с кровати. Ноги коснулись пола — холодного, как всегда, и от этого по коже пробежал лёгкий озноб. Взгляд скользнул по тёмным кругам под глазами девушки, но осанка её была, как всегда, великолепна. Внутри липко расползалось чувство вины: если бы не он, Элисон жила бы легче. Спокойнее. Без усталости, что тенью легла на лицо. — Отлично, — Элисон хлопнула в ладоши, довольная, и направилась к двери. — Я сейчас домой, потом в офис. Не забудь: тебя сегодня ждёт Марк в два часа. Вечером я тебя заберу на ужин. — Она обернулась через плечо, подмигнула и, чуть пританцовывая, скрылась за дверью. Нил понимал: если сейчас ляжет обратно, Элисон не уйдёт. Она останется, будет сдвигать встречи, отменять планы, откладывать свою жизнь — ради него. Ради того, кто всё ещё не умеет быть «просто нормальным». И именно поэтому он заставил себя встать. Медленно, будто тело было набито свинцом, через тугой внутренний спазм, через пустоту, которая саднило в рёбрах и тянулась до пяток. В ванной он включил воду, сразу на горячую. Секунду, две, три — пока кожа не обожглась, пока сердце не отозвалось тихим стуком где-то в ушах. Он закрыл глаза, подставив лицо под поток. Вода бежала по скулам, стекала по шее, и всё в нём слегка смещалось, возвращаясь на место — или хотя бы делая вид, что возвращается. Мочалка. Мыло. Тереть, смывать, тереть снова. Пальцы двигались быстро, чуть грубее, чем нужно, пока кожа не начинала гореть, пока под пальцами не проступало ощущение, что можно стереть усталость, стереть себя. Но — остановиться. Не переходить грань. Не оставлять следов, не давать коже запомнить это. Он не имел права портить внешний вид. Не имел права давать повод для вопросов. Пальцы задержались на ключице, замерли на секунду — и, словно сами по себе, скользнули вниз, вдоль груди, живота, пока не нашли тонкие шрамы на внутренней стороне бедра. Там, где никто никогда не смотрит. Где он хранит свой тихий, горький ритуал. Его память. Его способ убедиться, что он ещё здесь. Что чувствует. Что хоть что-то всё ещё под его контролем. Он медленно провёл пальцами по полоскам. Вдохнул. В груди сжалось, дыхание стало чуть короче. И тут же пришли мысли — знакомые, горькие: если бы она знала… если бы увидела… если бы ушла. Всё ради неё. Всё ради того, чтобы она могла уходить утром, не оглядываясь, не подозревая, что происходит, когда дверь за ней закрывается. Он задержал ладонь на шрамах, чуть сжал пальцы. Уже год — ни одной новой полоски. Уже год — только эти. Маленькие, почти незаметные. Как напоминание. Как доказательство самому себе, что он может. Что он старается. Что он всё ещё держится, хоть и живёт чужой жизнью, по чужим правилам, давно не помня, что значит жить по своим. Нил выключил воду и, не глядя, потянулся к полотенцу. Капли стекали по спине, волосы прилипли к коже, пар затянул зеркало мутной пеленой. Лицо расплылось во влажном отражении — будто его и не было. Взгляд скользнул по плечам, ключицам, линии шеи — но выше не поднялся. Глаза были запретной зоной. Там слишком много. Слишком остро. То, что он сам не хотел видеть. И никому не хотел показывать. Полотенце скользнуло по коже, чуть шероховато, стирая остатки воды — и остатки ночи. Ещё один вздох, короткий, отрывистый. Он протянул руку к двери, задержался на секунду, проверяя, всё ли на месте — на нём, в нём — и вышел, тихо притворив за собой дверь. На столе ждал завтрак — тёплый, будто Элисон, уходя, старалась удержать для него утро, удержать дом, который бы не разваливался без неё: тост с хрустящей корочкой, яичница, чуть прихваченная по краям, горячий кофе с мягкой пенкой, с нужным количеством сахара, с тем самым вкусом, который он не признавался даже себе, что любит, и над всем этим в воздухе плавал лёгкий, почти неуловимый шлейф её духов, оставляя ощущение, что она всё ещё здесь, в соседней комнате, всего лишь в шаге — и это «в шаге» почему-то больнее всего. Таблетки лежали рядом, аккуратным рядком, почти как напоминание: белая — чтобы не провалиться в себя с головой, розовая — чтобы сердце не выбивалось из рёбер, жёлтая — на потом, чтобы ночь не разрывала изнутри. И стакан воды, конечно, она не забыла про воду, потому что Элисон не забывала о таких вещах, как бы ни спешила. Пальцы дрогнули, коснулись упаковки, замерли, и в голове пронеслось тупое, липкое: «сейчас же нормально, сейчас почти хорошо, может, сегодня обойдусь…» — и сразу же, будто откуда-то снизу, из самой груди, поднялся знакомый холод: «не обойдёшься». Он сгреб таблетки в ладонь, сжал, так, чтобы почувствовать, как их гладкие края врезаются в кожу — чуть больно, чуть до осязаемости. Вскинул руку, бросил в рот, запил кофе — не чувствуя вкуса, не чувствуя себя, не думая, сколько всего внутри держится лишь на этих маленьких, глупых, ненавистных штуках. И, глотая, чувствовал, как пустота внутри просто делает шаг назад. Не уходит, нет, никогда не уходит. Просто отступает на пару сантиметров, давая ему один, всего лишь один день.

***

— Привет, Нил. Как твоё настроение сегодня? — Марк, как всегда, садится напротив, плавно наклоняясь вперёд, словно втягивая его в разговор. Нил ловит себя на том, что успевает до вопроса подобрать нужное выражение лица. Слегка расслабленное, с намёком на тепло. Улыбка — на секунду, не дольше, иначе будет выглядеть фальшиво. — Всё в порядке, — кивает он ровно в том темпе, в каком нужно, без лишних пауз. А через секунду, почти как заботливый встречный жест: — У тебя как, Марк? Он знает, как нельзя складывать руки — не скрещивать на груди, не зажиматься. Ладони — открытые, взгляд — не слишком прямой, но и не уводить в пол. Тело — едва уловимый наклон вперёд, призрачная улыбка. Всё это — отработанная хореография. Он научился. Потому что это важно. Потому что это держит Марка спокойным, Элисон довольной, а Нил всё так же следует придуманным им самим правилам — вот уже семь лет. — Рад слышать. Как ты оцениваешь прошедшую неделю? — Марк опускает планшет на колено, подаваясь вперёд невесомым движением, внимательно, изучающе глядя. Всё просто. Нужно чуть нахмурить брови — показать задумчивость. Отвести взгляд. Мысленно досчитать до пяти. — Думаю… восемь из десяти, — Нил вытягивает слова на выдохе, словно нащупывая их внутри. — Что мешало почувствовать все десять, как ты думаешь? — Марк чуть склонил голову, водя пальцем по заметкам. Взгляд Нила скользит к врачу, цепляется на секунду, сцепляет руки на коленях — не слишком крепко, не слишком напряжённо. Опускает на них глаза — ровно на секунду, не больше, а потом возвращает взгляд. — Усталость. — Можешь описать её? — Марк легко касается оправы, взгляд — всё такой же мягкий. — Ничего особенного. Просто много всего. Стримы. Элисон. Она в последнее время появляется чаще… таскает меня по магазинам. — Нил усмехается едва заметно, уголком рта. — Там вышла новая коллекция. Нас определённо нужно было обновить. Мысли едва не уводят в сторону — к минутам, когда он сидел на полу, не в силах встать, когда мир сужался до чёрной точки, а дыхание скрипело в горле. Он почти поддался, но вовремя опомнился, чуть откинулся на спинку кресла. Дыши. Просто дыши. — Тебе не нравится ходить по магазинам? Или тебя утомляет сама Элисон? — Марк, не поднимая глаз, делает пометку. — Серьёзно, Марк… Ты хоть раз пробовал с ней ходить по торговому центру? — Нил хмыкает, качает головой. — Поверь, после этого тебе тоже нужна будет терапия. Марк коротко улыбается, отрываясь от планшета, и снова что-то отмечает. — Что насчёт стримов? Чувствуешь упадок сил после? Воспоминания не мучают? — Марк поднимает глаза от планшета. — Нет, — Нил качает головой, улыбка рвётся сквозь горечь. — Ты сам говорил, что будут плохие дни, когда всё накрывает лавиной… Но после стримов как-то… тихо, что ли. — Сможешь рассказать подробнее? — мягко кивает Марк. Нил наклоняется вперёд, чуть морщит лоб, замирает. — Ну, знаешь… выключаю стрим — и тишина. — Секундная пауза. Он разглаживает лоб ладонью. — Спокойно так. — Улыбка, натянутая до идеально естественной. А в груди что-то едва заметно заскреблось, вспыхнуло и тут же спряталось — как щепотка паники, не получившая формы. — Тревога не наступает. Кивок — себе, ему, пустоте. Марк доволен. Это всегда читается. — Это хорошие новости, Нил. Я рад за тебя. — Наверное, — чуть неуверенно. Всё по плану. — Как у тебя со сном? — Марк снова опускает взгляд в бумаги. Нил едва заметно задерживает дыхание — Марк бы точно заметил, если бы поднял взгляд. А в голове уже крутится: говорила ли с ним Элисон? Рассказала ли про кошмары? Скорее всего — да. Она всё ещё слишком беспокоится. — Бессонницы нет. Помогает миалпракс, — ответил Нил, чуть качнув головой. Миансерин. Маленькая, почти невесомая таблетка. Глушит мысли, стягивает веки, тянет ко дну. Иногда оставляет меловой привкус во рту — будто ночь застряла на языке. Но зато он спит. Иногда. Когда везёт. — А кошмары? Тяжёлый вдох. Тут нельзя врать — слишком тонкий лёд. — Да… но я не помню, о чём они. — Он чувствует, как плечи чуть сжимаются, и едва успевает остановить себя, прежде чем скрутиться привычно в себя. Уже поздно. — Поделишься? — Да ничего особенного. Тёмные комнаты, кто-то вроде бы есть, смех… голоса — и всё. — Голос ровный. Он старается не зажмуриться. — На прошлой неделе кошмаров не было. Как думаешь, почему сейчас? — Марк снова что-то отмечает. Нил выдыхает, наконец позволяя себе чуть расслабиться. Контроль возвращается. Конечно, не было — потому что Элисон почти не ночевала у него, когда он забивался в душ под ледяные струи, пока кожа не немела, а потом пол ночи сидел в темноте, глядя в пустоту, прижимая к груди колени, будто мог этим удержать себя на плаву. Когда она всё же оставалась, он успевал заглушить себя: зарывался лицом в подушку, сжимал зубы до скрипа, выламывал пальцы, сцепленные в замок, так, что суставы хрустели. Он сдерживал голос, сдерживал дрожь, сдерживал себя — потому что Элисон не должна была услышать, не должна была проснуться, не должна была знать, что под обложкой «почти нормально» прячется всё то, от чего он сбегает каждую ночь. — Думаю, всё же усталость, — спокойно произносит он, контролируя дыхание. Марк кивает, что-то помечая в планшете, взгляд на мгновение цепляется за Нила, будто проверяя реакцию, и говорит мягко, почти обыденно, но с той осторожностью, которой касаются хрупких вещей: — Если кошмары продолжатся, мы вернём миртафенат. Он хорошо шёл на сон, конфликтов с основным курсом не даёт, и, главное, ты его уже знаешь. Ладно? Плечи Нила едва заметно напрягаются, замирают, взгляд скользит мимо врача, пальцы почти незаметно сжимаются в замок, но голос звучит ровно, почти спокойно, почти правильно: — Ладно. — Ты готов обсудить будущее? — Марк отложил планшет на столик. — Нил, ты же знаешь, тебя никто не будет осуждать, что бы ты ни выбрал. — Конечно, — кивнул Нил и положил руки на подлокотники кресла, лишь бы случайно не потянуться… туда, к его маленькой, хрупкой тайне. — Контракт истекает через месяц. Ты думал, как поступишь? Чем займёшься? Горло сдалось в спазме. Вдох — слишком короткий. Секунда, две… выдох. — Я не знаю, — пожал плечами Нил, почти легко. — Думал ли ты остаться в этой индустрии? Свобода. Несбыточная мечта. Для кого-то — лёгкость. Для него — личный ад. Канарейка, что бьётся о прутья клетки, мечтая о небе, но если её выпустить — просто не сумеет выжить. — Иногда, — бросил он, чуть кривя губы. — Ты можешь объяснить, чем вызваны эти мысли? — Марк легонько улыбнулся. — Привычка. Зачем ломать то, что работает. — Нил взял стакан воды, но пить не спешил, задумчиво катая его между ладонями. — Но… думаю, мне стоит попробовать что-то новое. — Есть уже идеи? — Если честно, я думал посоветоваться с Элисон, — выдохнул Нил, наконец сделав крошечный глоток. Ком в горле не хотел исчезать. — А что насчёт твоих собственных желаний? — Хм… я бы мог первое время путешествовать. Вы же будете проводить со мной онлайн-сессии? Медленно, почти незаметно, как вода под кожу, начало затекать что-то чужое. Сначала — лёгкое покалывание на затылке, будто кто-то дёрнул за волосы. Потом — холод в кончиках пальцев, странный, липкий, ползущий вверх. Лицо немеет первым. Он знал этот маршрут. Но просто дышит, смотрит вперёд, будто ничего не происходит. Сейчас — не место. — Конечно, Нил. Я всегда буду на связи, — мягко кивнул Марк. Улыбка вырвалась почти без усилий. Почти. — Что насчёт новых знакомств? Ты смог с кем-то начать общение, кроме Элисон? Взгляд медленно скользнул вверх, к потолку, позволил себе мечтательную, лёгкую улыбку. — Я… приветствую соседа иногда. Ложь. Тонкая, как шелк. Рискованная. Но всегда можно будет сказать, что это правда. Просто… это происходит, когда Элисон не рядом. Так проще. Так безопаснее. — Звучит здорово. Это ведь барабанщик из Velvet Noise, да? Нил усмехнулся уголком губ. Марк всё знал. Ну, почти всё. — Да, Эндрю, — выдохнул Нил, почти не меняя выражения лица. Внутри что-то кольнуло — как всегда, когда он прикрывался этим именем, не имея на это права. — Наше время на сегодня подходит к концу. — Марк чуть склонил голову набок, откладывая планшет. — Хочешь что-то обсудить? Может, что-то беспокоит? Нил отрицательно покачал головой. Всё правильно. Всё по сценарию. — Ну что ж, — Марк снова посмотрел на планшет, что-то быстро записывая, — неделя у тебя явно была успешной, хотя возвращающиеся кошмары немного беспокоят. Не тяни с этим, ладно? Напиши, если они участятся. Или хотя бы скажи Элисон. — Конечно, — кивок, лёгкая, автоматическая улыбка. Нил чуть подался вперёд, ближе к краю кресла, готовясь к исходу — тело уже знало, как заканчивать эти встречи. Марк поднялся, и Нил, зеркально, протянул руку для рукопожатия. — Ты хорошо постарался. — Тёплое пожатие. — Главное, помни: у тебя всегда есть я и Элисон. Ты не один. — Я знаю, — совсем тихо. — Тогда до встречи на следующей неделе. — Обязательно, — прошептал Нил и вышел из кабинета. В коридоре улыбнулся Николь — женщине с толстыми линзами и весёлыми глазами, которая встречала его ещё тогда, когда он только начал ходить на сеансы. — Хорошо сегодня выглядишь, голубчик! — воскликнула она с привычной теплотой. — Ну что вы, с вами мне никогда не сравниться, — улыбнулся Нил, махнув рукой и скрываясь в лифте. Как только двери сошлись, улыбка тут же соскользнула с лица — будто и не было. Плечи опустились. Можно было выдохнуть. Он прошёл коридор, толкнул стеклянную дверь наружу, и в этот момент в кармане завибрировал телефон. Нил не глядя ответил: — Всё прошло хорошо, меня даже похвалили, — бросил он, махнув рукой у дороги, останавливая такси. — Горжусь тобой. Ты рассказал про кошмары? — голос Элисон звучал светло, как будто она ждала именно этого момента. — Рассказал. Пока просто наблюдаем. Если не пройдут — подключим старого знакомого, — фыркнул Нил, опускаясь на заднее сиденье. — Мне стоит остаться у тебя? — защебетала она. — Нет, всё нормально. Можешь появляться, когда захочешь, — он прикрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. — Мне не в тягость, ты же знаешь, — мягко сказала Элисон. — И ты знаешь, что мои двери для тебя всегда открыты. Но я справлюсь. — Попытался он звучать уверенно, хотя внутри по позвоночнику пробежала та самая знакомая дрожь — легкая, холодная, липкая. — Справишься. Но я всё равно рядом. Наивное дитя, без меня ты всё равно пропадёшь, — усмехнулась она. — Ты сейчас домой? — Вообще-то нет. План такой: потеряться где-нибудь в стриптиз-клубе, напиться в хлам, чтобы к утру уставший бармен звонил тебе с просьбой: «Мисс, заберите, пожалуйста, ваше тело. Он у нас за стойкой засыпает». — Он улыбнулся. — Фу, у тебя по-прежнему отвратительное чувство юмора. Забери вещи из Dover Street, он рядом с твоим домом. Только не просри их по дороге. — Что ты там на этот раз накупила? — Увидишь. И не забудь — в восемь я жду тебя в King. Не опаздывай, будь как взрослый человек хотя бы один вечер. — Хорошо. Опоздаю на тридцать минут, как предписывает светский этикет, — лениво отозвался он. — Ты невыносим. Люблю тебя, — смеясь, бросила она. — Я тоже, — тихо произнёс Нил и отключился. Продиктовал водителю адрес и откинулся назад, глядя в окно. За стеклом город двигался, как всегда — ритмично, шумно, будто спешил куда-то без него. Машины сливались в потоке, люди мелькали, переглядывались, исчезали. Всё шло своим чередом. Всё — мимо. Такси остановилось у бутика. Нил вышел, зашёл внутрь — и через несколько минут вернулся с фирменным пакетом. Тяжёлым. Дорогим на ощупь. Он не стал заглядывать внутрь: знал, что всё внутри выбрано безупречно. И с упрямством. Элисон всегда действовала без консультаций — как будто знала лучше. А может, просто не хотела спрашивать. Он свернул на соседнюю улицу, не торопясь. Хотелось пройтись. Немного. Без цели. Кофе он взял у знакомой стойки на углу. Крепкий, обжигающий. Пальцы чуть сжались на стакане — слишком горячо, но в этом было что-то нужное. Осязаемое. Когда до дома оставалось всего несколько шагов, он заметил, как с парковки выезжает чёрная машина. Эндрю. Ноги чуть дрогнули, по позвоночнику пробежали мурашки. Он не спешил заходить — просто замер, провожая взглядом уезжающий силуэт автомобиля. Мысли всплывали одна за другой, будто сами: Куда он едет? Кто его там будет ждать? А следом — другие, резче, жёстче: Нельзя. Не смей. Не пачкай. Хватит. Он чувствовал, как поднимается знакомое — почти уютное по своей постоянности — ощущение вины. Не яркой или жгучей. А той самой, старой, затхлой, что тихо напоминает: ты — не тот, кто может хотеть. Нил выдохнул, повернулся и зашёл в здание. Кивок охране. Лифт. И вот — спасительные стены квартиры. Всё хорошо. Сегодня не самый плохой день. Он поставил стакан на столик в прихожей, прошёл в спальню, бросил пакет на кровать и почти на автомате потянулся к диску на комоде, что вчера с победной улыбкой вручила ему Элисон — зная, что нужно, зная, что он не попросит, но примет. Новый альбом, который ещё только должен был выйти. Она всегда умела доставать больше, чем положено. И всегда — для него. С тех самых пор, как он начал всерьёз интересоваться группой, она то и дело подкладывала ему интервью, записи, редкие сеты, словно невзначай, словно мимоходом, но всегда — вовремя. Всегда тогда, когда он нуждался в чём-то, что могло бы говорить вместо него. Сейчас его пальцы дрожали на тонком пластике, аккуратно открывая коробку. Внутри был диск — гладкий, холодный, почти сверкающий. Нил вставил его в проигрыватель и лёг на кровать, не раздеваясь, вытянувшись вдоль, как тень. Он хотел только одного — раствориться. В музыке. В барабанах. В голосе Кевина, читающего чужие строчки. Строчки, которые, он знал, написал Эндрю. И пусть он запрещал себе даже думать об этом, но именно сейчас — хотел услышать. Хотел быть рядом, хотя бы так. Через звук. Через текст. Через то, что могло бы принадлежать всем — и только ему. Комнату наполнил ровный ритм барабана. Нил прикрыл глаза — легко было представить Эндрю за установкой: сосредоточенного, чуть напряжённого, как будто каждый удар отдавался в позвоночнике. И вдруг — голос. Он не сразу понял, в чём дело. Замер. Будто нечто в груди сбилось с ритма. Будто его собственное тело попыталось отмотать звук назад, не веря. Голос был чужой. Но не в смысле — посторонний. Он был… не тот, что обычно. Это был не Кевин. Это был он. Нил знал, что Эндрю поёт. В теории. Один-два редких трека в архивах, случайные, без огласки. Он знал, что у него есть голос. Но не знал, что он поёт так. И теперь он звучал не рядом — внутри. Ты скучаешь? Так же, как скучаю я?.. Он не заметил, как его пальцы сжались в простыню. Как дыхание сбилось. Как всё тело будто на мгновение сжалось от невозможности и правды. Ты держишь всё при себе? Я тоже. Песня шла медленно, ровно, вкрадчиво — с той самой отстранённой мягкостью, которую он слышал в голосе Эндрю в редких интервью, коротких фразах на сцене, случайных записях, — каждый раз, когда тот говорил что-то, что можно было бы назвать опасным. Или слишком честным. Или — и тем и другим сразу. Может быть, я просто слишком занят собой, но мне кажется — я влюблён в тебя. На ресницах собралась влага. Не от стыда — от перегруза, оттого, что внутри не осталось ни одной защищённой стены, ни одной мысли, за которую можно было бы спрятаться, ничего, кроме этого голоса, звучащего слишком близко, слишком точно. Он не думал об Эндрю. Никогда не смел. Он был музыкой, недосягаемой точкой, светом за стеклом, человеком, к которому можно было только тянуться — издалека, без надежды, без намерения быть замеченным. Но сейчас — эти слова, этот голос, эта песня, в которой не было грязи, не было страха, не было ничего, от чего Нил привык прятаться. Только чувство. Только чистое, невозможное «если бы». Он не двигался, не отвёл взгляда, не приподнялся, не дёрнулся — просто лежал и позволял словам проходить сквозь него, как сквозь воду, как сквозь воздух, как сквозь чужую молитву, в которой вдруг, совершенно случайно, он узнал себя — не того, кем был, не того, кем считал себя, а того, кто всё ещё чувствовал, мечтал, ждал — пусть даже молча, пусть даже втайне от самого себя. Он не был прощён. Не был чист. Но впервые за очень долгое время не чувствовал себя товаром. И этого оказалось достаточно.

***

Они уже почти доели. У Элисон — лосось с кремом из фенхеля, у Нила — стейк, который она выбрала за него, не спрашивая. Как всегда. В бокале у неё играл свет шампанского, кольцо на пальце ловило отражения ламп, и браслет на запястье тихо звенел, когда она сделала глоток. Она была безупречна — будто вырезана из глянцевого журнала, но рядом, живая. — Ты снова почти не ешь, — сказала она, не упрёком, скорее с лёгкой заботой. В её голосе всегда звучало что-то тёплое, даже когда речь шла о тривиальных вещах. — Просто не голоден, — отозвался Нил, прокручивая вилку в пальцах. Он чувствовал себя опустошённым — изнутри, до самых костей. Слишком много для одного дня. Слишком остро. Песня. Элисон, что задержалась в офисе и опоздала на ужин. И догадка, почему, — неприятно тянула под ложечкой, холодным комком тревоги. Элисон склонила голову, чуть сдвинув брови. — Что-то случилось? Марк сказал что-то? — её голос стал мягче, тише. Он помедлил. Сделал глоток воды. Встретился с ней взглядом — ровно на секунду. — Дэн тебе даст нового подопечного? — пальцы чуть сжали вилку, и Нил опустил взгляд на тарелку, отрезая кусочек. Пауза затянулась, и он снова поднял на неё глаза. — Мы обсуждали это сегодня, — кивнула Элисон и перехватила его руку, заставив отложить нож. Крепко сжала. — Но это не случится завтра или через неделю. Мы будем ждать твоего решения. И даже когда у меня появится новая модель, я не перестану быть твоим другом. Нил сглотнул. Страх остаться одному снова перекрыл воздух. — Другом, — прошептал он. Элисон сдвинула брови, чуть озабоченно. Пыталась понять, что именно задело его так сильно. А он и сам не знал, зачем спросил. Может, дело было в чём-то, что проснулось ещё днём — когда он впервые позволил себе подумать, что, возможно, его восхищение Эндрю — не просто восхищение. Мысль. Всего лишь обрывок. Но она разошлась трещинами — куда-то глубже, чем он хотел, и теперь оттуда сочилось слишком многое, мешая держать лицо. — Чего ты боишься? — тихо спросила она. — Я не хочу, чтобы ты исчезала, — вырвалось из него быстрее, чем он успел подумать. Элисон мягко улыбнулась. В её глазах блеснули слёзы. — Знаешь, это самое милое, что ты мне говорил. Не считая твоих воплей, что я извращенка и чтобы я не заходила в ванную, когда ты принимаешь душ, — хохотнула она, и несколько гостей за соседними столиками повернулись на звук. — Это не смешно, — лёгкая злость вспыхнула внутри. — Если бы я знал, что ты так любишь нарушать личное пространство, никогда бы не дал тебе ключ. — Боже, я всего лишь пару раз зашла за своими вещами. Что я там у тебя не видела? — засмеялась она. И тело ответило раньше, чем сознание — на бёдрах вспыхнуло резкое, будто фантомное жжение, как если бы старые шрамы снова стали свежими. Напоминание о том, чего она не должна была увидеть. Никогда. — Нил, ты моя семья. И так будет до конца дней. Я люблю тебя и ни за что не оставлю одного, — сказала она тем самым мягким тоном, от которого иногда казалось, что трещат кости. — Я знаю. Просто… — Всё хорошо. Я буду повторять тебе это снова и снова. Всегда, когда ты будешь в этом нуждаться. — Ты когда-нибудь хотела спасти кого-то ещё? — выдохнул Нил, не поднимая глаз. — Пытаешься выяснить, мешал ли ты мне в этом? — Элисон сделала маленький глоток шампанского. Лёгкий кивок Нила — почти неуверенный. — Малыш, ты забыл? Я не благотворительный фонд. Нет. У меня больше не возникало такого желания. И это не из-за тебя. — Но… — Нил сжал салфетку, пытаясь подобрать слова. — Я просто увидела в тебе себя, — тихо сказала она и отвернулась к окну, будто в отражении можно было выловить прошлое. — Я всегда твердила, что меня зацепили твои глаза — полные злости, полные ненависти ко всему. Но правда в том, что я узнала в них себя. Своё отражение. То, как я смотрела на мир. И на себя в зеркале. Она чуть постучала ногтями по краю скатерти, как будто возвращаясь в настоящее. — Но ты — не я. И никогда не был мной. Ты… ты что-то совсем другое. Важное. Родное. То, что я сейчас боюсь потерять до безумия. Нил сделал глоток воды, кивнул и тоже повернулся к окну. — Ох, интересный у нас вышел разговор, — усмехнулась Элисон и перевела взгляд обратно. — Это всё дурное влияние Марка. Хочешь, расскажу свежую сплетню? Нил кивнул, позволяя ей уйти от опасной темы, слишком точно оголившей и без того воспалённые нервы. Он не знал, что мог бы ещё сказать — да и не нужно было. Не сейчас. Элисон защебетала с новой силой — про какую-то модель, что сбежала со стилистом, про вечеринку у Джереми, на которую она категорически отказывается идти. Говорила легко, быстро, с привычной искрой, как будто можно было выдохнуть и снова стать собой. Почти. Только в улыбке её что-то дрожало — едва уловимо, но Нил это заметил. Потому что он всегда это замечал. Он слушал, кивал, позволял её голосу накрыть тишину между ними, вытеснить всё, что не поддавалось словам. И в какой-то момент — стало легче. Не потому что боль ушла, нет. А потому что она всё ещё сидела напротив, не исчезала, не убегала. Потому что она была. Здесь. С ним. Сегодня не плохой день.

***

Прохладный воздух опалял щеки, но это было ничто по сравнению с тем, как Элисон тащила его по ночной улице, наполовину смеясь, наполовину уговаривая продолжить прогулку. Её звонкий смех разносился по кварталу, пугая случайных прохожих. — Ну же, будет весело, — хохотнула она, откинув голову. — Ты устанешь через квартал, — не сдавался Нил. — А вот и нет. Я на этих шпильках ещё тебе фору дам, — шампанское в её крови явно придавало смелости. — Я даже не сомневаюсь. Но утром ты будешь жалеть. — Ты скучный, — надула губы Элисон, и тут же снова потянула его за руку, вынуждая идти быстрее. — На нас уже пол улицы смотрит, — буркнул он. Элисон оглянулась и фыркнула: — На тебя пол мира смотрит. Что нам эти людишки? Нил поёжился. Проблема была не в том, что на них действительно пялились. А в том, что он чувствовал чей-то взгляд — настойчивый, липкий, тяжёлый. Но откуда — понять не мог. — Я устал. Поехали домой, — выдохнул он. С каждой секундой всё внутри сжималось, будто его незаметно обвивали нитями, вытягивая воздух из лёгких. Он списывал всё на паранойю. Но хотелось просто исчезнуть. — Чёрт, прости. Ты выглядел хорошо, — тут же отозвалась Элисон, доставая телефон, чтобы вызвать такси. — Я в порядке. Просто… устал, — попытался он выровнять голос. Просто хотелось домой. Туда, где можно было закрыть дверь, спрятаться, уткнуться в плед и сделать вид, что мир за стенами — не существует. Машина подъехала быстро. По пути Элисон ответила на звонок от Джереми, и Нил сразу понял по её лицу — она хочет поехать на ту вечеринку. — Езжай, — прошептал он ей одними губами, когда она взглянула на него с колебанием. — Я подумаю, — ответила она вслух и убрала телефон. Началась их старая, почти ритуальная игра: Нил пытался её в чём-то убедить, но Элисон, как всегда, лишь улыбалась и игриво игнорировала доводы. Спор не утих даже после того, как машина остановилась у дома. Она попросила водителя подождать — якобы ненадолго, а сама, не отрываясь, продолжала парировать ему колкими замечаниями. Нил шагнул к подъезду быстрее, чем хотел. На улице опять всплыло это ощущение — мерзкое, липкое, будто кто-то вот-вот положит руку на плечо. Вроде бы пустота вокруг, но тело знало лучше. Шея будто сама собой напрягалась, лопатки чуть сдвинулись — как у зверя, что чувствует хищника. Он не обернулся. Просто толкнул стеклянную дверь и зашёл внутрь, где хоть что-то напоминало о безопасности. — Ты точно в порядке? — в сотый раз спросила она, поправляя пальто, но всё ещё не делая шаг к выходу. — Да, — устало, но твёрдо. — Иди, веселись. Если захочешь — возвращайся после. Можешь остаться у меня. Или не оставаться. Всё нормально. Она смотрела пристально, как будто хотела убедиться, что он не врёт — ни себе, ни ей. И он не врал. Здесь, среди стеклянных стен, где всё отражалось и ничего не пряталось, он наконец смог вздохнуть спокойно. Пусть тревога оставалась где-то в спине, под кожей, но хотя бы дышать было можно. — Хорошо, — выдохнула Элисон, чуть кивнув. Сделала шаг ближе, оперлась ладонью ему на плечо, потянулась вниз и легко, привычно коснулась губами его лба. — Люблю тебя. Напомни себе об этом, если вдруг забудешь. В этот момент двери разъехались, и в здание зашёл Эндрю. Он скользнул по ним взглядом — быстро и равнодушно — и так же не торопясь направился к лифтам. — Привет, Эндрю! — позвала Элисон, а потом, наклонившись к уху Нила, тихо добавила: — Беги, фанат. Вдруг получится хотя бы в этот раз поздороваться. — Я не фанат, — прошипел он, но она уже, довольная собой, направилась к машине. Нил замер. Мгновение — всего одно — он колебался: а стоит ли? Можно ли? Хоть сейчас, когда всё внутри ещё не стихло. Когда в голове всё ещё звучала песня. Но ноги сами понесли его вперёд. Эндрю стоял внутри. Двери лифта почти сомкнулись, но, заметив его, он спокойно нажал на кнопку. Створки распахнулись вновь. — Спасибо, — тихо сказал Нил, заходя внутрь. Эндрю не ответил. Молчание давило. Нил, сам не замечая, начал еле слышно напевать ритм — тот, что первым пришёл в голову. Только когда Эндрю вдруг произнёс: — Альбом выйдет только через неделю, — он понял, что вообще делает. — Прости... — Нил обернулся, не сразу осознавая, что именно сказал Эндрю — просто факт, что тот с ним заговорил, сбил дыхание. — Песня, которую ты напеваешь, выйдет только через неделю, — повторил Эндрю, всё тем же спокойным тоном, почти будничным. Что-то щёлкнуло внутри. Словно прорвало. Всё, что копилось, вырвалось само собой. — Я не фанат, — слишком резко, глупо. Он почувствовал, как покраснел, и машинально прикусил внутреннюю сторону щеки. — Ясно, — отозвался Эндрю — так спокойно, будто не придавал значения. — Я просто... восхищаюсь тобой, — выдохнул Нил. И дальше слова полились сами, без контроля. — Твоей музыкой. Твоей игрой. Альбом… Элисон подарила мне. Я не знал, что ты поёшь. То есть... знал, но не думал, что ты когда-нибудь... что я услышу тебя в альбоме. Я... Он запнулся. Воздуха стало мало. Эндрю всё так же молча смотрел на него — спокойно, почти отстранённо, и от этого Нила будто ударило током. Он попытался вдохнуть, но воздух не шел, словно застрял где-то в груди; пальцы подрагивали, сердце сбилось с ритма. — Я идиот, — прошептал он, отворачиваясь, стараясь спрятаться хотя бы в собственных плечах. Дальше — только тишина. Давящая. Звенящая. Эндрю не произнёс ни слова. Нил выскочил первым, как только двери лифта раскрылись — слишком резко, слишком быстро, будто убегал не от Эндрю, а от собственного голоса, что вырвался раньше разума. Руки дрожали. Ключ не вставал в замок с первого раза. И в тот момент, когда наконец раздался спасительный щелчок и он потянулся войти, сзади раздалось: — Спокойной ночи, не фанат. Тихо. Почти лениво. Без насмешки. Без колкости. Но слова ударили точно, мягко, глубоко. Нил замер. — И тебе, — прошептал он, не оборачиваясь, и захлопнул за собой дверь. Сердце сразу сорвалось с ритма, грудь сдавило, в голове будто хрустнуло. Он скинул пальто прямо на пол и опустился спиной к двери, прислоняясь к ней, как к последнему барьеру от того, что поднималось снизу. Воздуха становилось всё меньше. Пальцы дрожали. Тело знало — начинается. Не рывком, нет — мягко, липко, будто волна, будто яд. Слишком много. Слишком быстро. Эндрю. Его голос. Эта песня. Слова. Взгляд. Стены лифта. Всё. Всё разом. Он сорвался с места, добрался до кухни как сквозь воду, едва не опрокинул шкафчик, блистер выскользнул, звонко ударился об пол. Колени подогнулись. Пальцы не слушались. Таблетка — в рот. Кружка — в руки. Остатки воды — глотком. Всё вперемешку: страх, стыд, трещащая в ушах кровь. Он сел прямо на пол, прислонился к шкафу, уткнулся лбом в колени. Дышал, как учил Марк: вдох — на четыре. Задержка. Выдох. Повторить. Повторить. Повторить. И где-то между этими повторениями, между цифрами и дрожью в рёбрах, он смог прошептать про себя: сегодня хороший день. Только вот он знал — с того самого момента, как открыл глаза: сегодня — плохой день.