Правильно

На суше Рамон Альмейда всегда ощущал себя неправильным, словно лишился какого-то органа чувств и потому не мог воспринимать мир целиком. Суша была огромной, она тянулась и тянулась на сотни хорн вокруг, так что долетавший с моря ветер успевал утратить привычный соленый привкус. Мягкие речные волны влекли баркас к югу, пахло влагой, но над головой ругались чайки, но все было не то и так. За два месяца, проведенные в Олларии, внутри накопились раздражение и усталость. Одно только радовало — мальчишка Салина, его новый оруженосец, быстроглазый и гибкий, как все в его семье, родившийся с секстантом в руках и морской песней на языке. Филиппу он понравится, думал Рамон, наблюдая за тем, как оруженосец яростно набрасывается на задачку по навигации. День за днем он нещадно гонял Салину по старому учебнику, как гоняли его самого, вбивал в голову формулы и цифры, заставлял прокладывать маршруты по картам. А по вечерам слушал, как тот поет марькьярские песни, отбивая ритм по планширу. «Франциск Великий» ждал их в Гаре. В Старой Эпинэ они сошли с баркаса и пересели на лошадей. Застоявшиеся в трюме кони были рады. Рамон верховой езды избегал как мог, Росио, бредивший лошадьми, над ним всегда посмеивался. Но Росио остался в Олларии со своими заботами. Иногда Рамону хотелось его украсть, увезти с собой, вернуть в море нахального юнца Рубена Аррохадо и самого себя заодно. Прошлое недосягаемо, ни один прибор на свете не проложит к нему путь. Но оруженосец пролетал мимо него на своем вороном мориске, мелькала темноволосая голова, стройная фигура — и чудилось, вот оно, прошлое, совсем рядом, только протяни руку. А потом мальчишка звал: «Альмиранте!», и прожитые годы наваливались разом, оседали на зубах дорожной пылью. Море появилось на горизонте сперва далеким бликом, потом протянулось темной полосой, и наконец выросло лесом мачт в гавани. Рамон, вдохнул морской воздух полной грудью, нашел глазами знакомый крутобокий силуэт, и ощущение западни, в которую он угодил, пропало. На оруженосца теперь можно было свалить всю неизбежную мелкую суету с лошадьми, трактирщиками и вещами — за время пути Рамон успел выяснить, что Салина довольно расторопен и распорядиться умеет. Ему же самому не терпелось запрыгнуть в ялик, как мальчишке при виде первого в жизни корабля. «Франциск» не был первым, но был особенным. И пока ялик пробирался по гавани, Рамон тревожно всматривался в трехпалубную громаду, отмечал свежую краску на бортах, любовался линией кормы и горделиво вздернутым бушпритом. По вантам и палубе сновали матросы, занятые привычными делами — пока кто-то не заметил ялик. Рамону не надо было быть на борту, чтобы знать, что там происходит. Пара слов, выкрикнутых резким гортанным голосом, топот босых ног по палубе, и вот уже высокий светловолосый человек на шканцах поднес к глазу подзорную трубу. — Ялик по правому борту! Стоило ступить на палубу, и Рамона отпустило окончательно. Филипп тоже скучал, а еще злился, Рамон видел по слегка сощуренным глазам, по беспокойному жесту, оттягивающему шейный платок. Но на палубе Филипп Аларкон был прежде всего капитаном и никогда не позволял себе лишнего, пусть на борту все до последнего юнги были в курсе. То, что происходило за закрытой дверью каюты, было только для них двоих. Для всех прочих был свист боцманской дудки, взлетающий в небо адмиральский флаг и церемонное приветствие. — «Франциск Великий» приветствует на своем борту адмирала Альмейду! — С нами море и с нами ветер, — с удовольствием отозвался Рамон, стаскивая перчатки. — Ну, рассказывай. Тоже для других, впитывающих каждый жест и каждое слово, чтобы обсудить потом в кубрике или трюме, — хлопок по плечу и разговоры о парусине и пушках, о поставках провизии и гайифских пиратах. Обещания Дорака они обсудят позже, в другой компании. — Что оруженосец? — небрежно спросил Филипп, провожая глазами мальчишку, отосланного обустраиваться. Юнец забавно задирал голову к марсам, видно, мысленно уже примерялся к вантам. Завтра они его туда неприменно загонят. — Салина как Салина, — а это уже была шутка, понятная немногим, и ответная улыбка Филиппа острым кортиком воткнулась куда-то под ребра. — Будем учить, и толк будет. В каюте солнце било наискось через толстое стекло, нарисованная «Каммориста» летела по волнам. На скатерти вишневого бархата лежал судовой журнал — верное свидетельство того, что и в отсутствие Рамона Филипп проводил вечера здесь. Рамон замер у стола, широко расставив ноги, ощущая каждое движение корабельного корпуса, слушая поскрипывание дерева, голоса матросов и плеск волн о борт. Дверь за спиной закрылась, со стуком упала щеколда. Шаг, два, три — и между лопатками прижалось лицо, руки обняли, сомкнулись на животе, слегка стиснули. — Я тоже, — сказал Рамон. — Квальдэто цэра! В следующий раз пусть сами едут сюда! Часами просиживал штаны то на одном совете, то на другом, до дыр протерлись! Филипп рассмеялся, и по спине разбежались мурашки, от затылка до копчика, в паху потяжелело. — Знаешь, чего хочу прямо сейчас? — В море, — ладонь Филиппа скользнула вниз, сжала член сквозь штаны. — Сперва тебя. А потом в море. И хорошо бы нам подвернулся какой-нибудь непуганный пират… — Всегда много хочешь, — Филипп вжался в его задницу, тоже твердый, возбужденный. — В море не раньше, чем завтра. Вытерпишь? — Если получу тебя сейчас. Рамон вытерпит и две недели, если «Франциск» не готов, если Филипп попросит, а Филипп снимется с якоря немедленно, будет необходимо Рамону, они оба это знают. Им не нужны никакие условия, но обещать друг другу что-то и выполнять обещания — то, что они могут себе позволить. — Три проклятых месяца, Рамон, это слишком долго, — Филипп подтолкнул его, вынуждая опереться о стол. — Я готов взять тебя прямо на этом столе, чтобы ты думал об этом каждый раз, когда ты расстилаешь на нем карту. Рамон представил, как Филипп укладывает его щекой на бархат, спускает с бедер штаны и раздвигает ягодицы, и чуть не зарычал. Рука на члене снова сжалась, но этого ему было мало, он подался пахом вперед, толкаясь в твердую ладонь. — Ты об этом здесь фантазировал? Прямо над судовым журналом? — И здесь тоже. Филипп опять верно его понял, полез под одежду, обхватил пальцами ствол — насухо это было грубо, почти болезненно, но очень правильно, словно они опять были на «Каммористе», молодые и неопытные, но опьяненные друг другом и победой. Филипп тяжело дышал за спиной и возился с собственной одеждой. Хотелось развернуться и помочь, потрогать его тоже, зарыться носом в светлые волосы, но Рамон знал, что тогда остановиться будет трудно, а их обоих вот-вот должны были хватиться. У них будет время раздеть друг друга позже — теперь, когда они оба были рядом и в море.