Сахарная вата

«В великой и нестареющей классике почти всегда есть место любви. Романтические линии двигают сюжет, толкают героев на не поддающиеся объяснению поступки и сильнее запоминаются, прочно засев в сердцах и душах читателей. Я никогда не мог этого понять. Думал, что пойму, когда испытаю это сам, но даже испытав не уверен, что понял до конца.» Темно. Противно-темно. Тело противно затекло и так же противно болит настолько, насколько это вообще возможно во сне. От самого себя противно не меньше, скорее даже наоборот. Мыслей в голове как будто нет вообще и одновременно с этим их непозволительно много. Конечности ломит. Уснуть невозможно, в конце концов, он ведь итак во сне. Голова болит. Слышится щелчок двери. На вошедшего не хочется даже смотреть: какой смысл, если шаги не принадлежат сестре? Всего лишь кто-то из верхушки КММ пришёл поглумиться, посмотреть на птичку в клетке, по рукам и ногам связанную. Будто он зверюшка в зоопарке, а ещё лучше — в цирке, на которую все желающие посмотреть приходят. — Надо же, как занятно. Никакой реакции. Полное молчание и игнорирование. — Я бы сказал, что ты сейчас, как птичка в клетке, но до меня, кажется, об этом успели сказать все, кто сюда приходил, верно, многоуважаемый Сандей? В голосе явно слышится издёвка. Впрочем, она слышится в голосе каждого, кто сюда приходит. Авантюрин определённо умеет удивить, но точно не в этот раз. Хотя, если честно, сложно даже представить, что вообще могло бы удивить Сандея в таком состоянии, когда он и выглядит, и чувствует себя, как живой труп: волосы растрёпаны и местами спутаны, кожа бледнее обычного, под почти безжизненными и потерявшими всякую надежду глазами отчётливо видны синяки, перья выглядят искусственно и беспорядочно, местами даже несуразно торчат, застряв между друг другом и не имея возможности спокойно выпасть. Авантюрину ничего не остаётся, кроме как как-то странно хмыкнуть самому себе и уйти. Сандей, тем не менее, даже не задаётся вопросом, зачем тот вообще приходил. Как-то плевать абсолютно, если честно. Сандей не знал, сколько времени прошло после этого. Он в грёзах, ему не нужны ни сон, ни еда, ни прочие человеческие потребности. Что ж, кажется, его решили наказать тем же, что он сам чуть не сделал со всей Пенаконией. И снова щелчок двери. Снова на вошедшего смотреть не хочется, но уже по уверенным шагам понятно, кто это. Стоит какое-то время и делает шаг навстречу. — Неужто тебе не боязно, что тебя тут убьют, пока ты так просто сидишь и игнорируешь всякого, кто войдёт? Молчит. Опять молчит. Оба знают, что ему не боязно, не страшно ни на толику. Просто безразлично и всё. — Ты вообще живой? Будет неудобно, если меня заподозрят в убийстве такого важного преступника. Расстояние сокращается совсем. На коже ощущается ткань чужих перчаток, сквозь которую не чувствуется ни капли тепла. Голову насильно поднимают не самым ласковым движением, держа рукой за подбородок. Собственный взгляд с чужим встречается, всё тем же пустым, что и в самую первую встречу, когда сладкий голосок комплиментами сыпал и льстил нарочно. А Авантюрина почему-то холодок пробирает. Странно видеть, как некогда прекрасные золотые глаза стали обычными цветными стекляшками, напоминающими собой бутылку от какого-то дешёвого и противного на вкус алкоголя. Как-то до этого не получалось их рассмотреть, а может просто не хотелось. Он видел множество "проигравших", однако, будучи ещё живыми, они всё ещё на что-то надеялись в глубине души, так что и взгляд практически не менялся. Неужели и он сам со стороны выглядит так же? — Всё ещё ничего не скажешь? — А что мне говорить? — голос хриплый, уставший, совершенно лишённый эмоций, будто и не его вовсе, — в очередной раз признать, что я проиграл, чтобы потешить ваше эго, господин Авантюрин? Спасибо, откажусь. Боюсь, по мне итак видно, что я признал поражение уже давным-давно. — Достаточно было просто подать признак жизни. Нет необходимости в подтверждении очевидного проигрыша и разрушения твоего "сонного царства", — и руку от чужого лица убирает полу-брезгливо, почти удивляясь от того, что голова халовианца не опустилась обратно. — К слову о "сонном царстве", должен сказать, ваш сон был довольно милым. Ваши сестра и родители просто прелесть, хотел бы и я быть так же счастлив со своей семьёй, как и вы в том сне. Внезапно слышится звонкий удар. На бледной щеке образуется след в форме ладони, а Сандей чувствует, как лицо горит, болит, особенно там, где "приземлились" многочисленные кольца. Совсем никакой пощады. Усмехается сам себе, но это звучит совершенно безэмоционально, а оттого и крайне жалко. Впрочем, он определённо это заслужил. Как всегда: хотел сказать что-то хорошее, но только всё испортил. На лице Авантюрина видны злость, презрение и отвращение, его очевидно задели за живое. Он даже приоткрыл рот, желая что-то сказать, но только раздражённо вздохнул и развернулся, спешно покинув комнату. И снова Сандей один, снова всё испортил. Даже вслед Авантюрину не смотрит, как будто стыдно почему-то. А может и не стыдно, может, он чувствует что-то другое. Честно, он будто собой в принципе больше не управляет, просто не понимает, что чувствует, да и себя почти полностью потерял. И всё же, жизнь — забавная штука. По каким-то причинам Авантюрин приходил ещё несколько раз, что заставило Сандея почувствовать хоть что-то, кроме ненависти к себе, а если точнее — удивление. Они перекидывались всего парой фраз, прежде чем Авантюрин снова уходил, однако даже этого хватало, чтобы не сойти с ума от одиночества. Возможно, Сандей даже начал ждать этих встреч. Возможно. Он не понимал, почему вообще ждёт их и ждёт ли в принципе, на самом деле он вообще ничего не понимал, но с ними как будто становилось легче. Однажды Сандей даже спросил Авантюрина, почему тот продолжает приходить даже несмотря на то, что он его задел за живое совсем недавно. Конечно же, ответ на свой вопрос он не получил: Авантюрин только отшутился и всё. На самом деле, ему самому не хотелось признаваться себе, что он замечает, как всего на секунду чужой взгляд становится немного живее каждый раз, как он приходит. Каждый раз, как на него смотрят с этой глупой и наивной надеждой, пусть и всего жалкое мгновение, почему-то становится немного легче на душе. — Что вы делаете? В этот раз начало происходить что-то странное: Авантюрин зачем-то медленно и полу-неумело снимал оковы с Сандея. Просто так, ни с того, ни с сего, решил зайти и выпустить его, да ещё и один, без какой-либо охраны. — Разве не видно? Выпускаю птичку из клетки, — авгин усмехается, одновременно с этим с последним замком заканчивая. — А можно ли? Выглядит так, будто вы проворачиваете это незаконно и втайне от всех. У вас не будет проблем, господин Авантюрин? — тем не менее, Сандей всё же встаёт, перед этим немного руки размяв, но всё равно назад отшатывается: долгое отсутствие движения даёт о себе знать. — Пойдём со мной, — нагло игнорирует вопрос. Даже согласия не ждёт, просто идёт к выходу и всё, специально неторопливо, чтобы ещё не размявшийся Сандей за ним успел. И Сандей идёт. Больше ничего не спрашивает, замолкает вовсе, и послушно идёт следом. Авантюрин с виду совсем не беспокоится о своей безопасности, а уж тем более о том, что их кто-то может заметить, однако чудным образом ни одного другого сотрудника КММ или в принципе живой души на пути не встретилось. В конце концов, Авантюрин приводит Сандея в немного странное, но крайне красивое место, выглядящее, будто грань между Пенаконией и неизвестностью. В этом месте грёзотворцы по каким-то причинам ничего практически не сделали, однако отсюда было видно весь Золотой Миг. Вид захватывал дух, Сандей даже на какое-то время вновь почувствовал себя живым, рассматривая, казалось бы, такие знакомые места, но с такого нового ракурса. Взгляд невольно упал обратно на Авантюрина, о присутствии которого халовианец благополучно забыл на какое-то время, слишком уж заворожил его пейзаж. — Что за самодовольное лицо? — Сандей даже как-то смутился, смотря на это ехидное выражение напротив. — Ты ведь не был здесь раньше, да? — У меня были другие обязанности, — как-то неловко руки на груди складывает, от той же неловкости крыльями немного шевельнув, чем вызвал еле слышный смешок со стороны Авантюрина, — не было ни времени, ни возможности. Да и... Честно признаться, я как-то не задумывался об этом. Авантюрин подходит поближе к прутьям, служащим для того, чтобы не упасть. Опирается на них спиной и невзначай бросает быстрый взгляд на часы. Сандей же неуверенно подходит к нему, руками на те же прутья облокачиваясь. — И всё же... Зачем вы рискнули своим положением и выпустили меня без разрешения? Ещё и сюда привели... Разве у нас обоих не будет от этого проблем? Впрочем, на вопрос его никто не отвечает, только берут за подбородок нагло и голову от себя отворачивают в сторону звёздного неба. В этот раз прикосновение ощущалось нежнее и аккуратнее, однако в нём всё ещё не чувствовалось тепла, будто Авантюрин в принципе не живой. И не успел Сандей возмутиться, как небо окрасилось яркими красками и различными цветными узорами из-за внезапно начавшихся фейерверков. Цветные снаряды взрывались то тут, то там, невозможно было предугадать, где и какой будет следующий. В этот момент стало так хорошо и спокойно, что Сандей даже не почувствовал, как его лицо отпустили и не заметил, как Авантюрин повернулся в сторону неба и так же облокотился на те самые прутья. На время Сандей вообще забыл обо всём на свете, словно растворился в этих цветных огнях и звуках взрывов настолько, что этот момент будто длился вечно. — В последнее время решается вопрос о твоём присоединении к экипажу Звёздного Экспресса в качестве Безымянного, — халовианец переводит изумлённый взгляд на внезапно заговорившего авгина, который, впрочем, вообще на него внимания не обращает и продолжает говорить так, будто это какое-то обычное дело, — у тебя довольно высокие шансы, так что вполне вероятно, что скоро тебе дадут второй шанс. Я случайно узнал и об этом месте, и о сегодняшних фейерверках, так что выпросил у госпожи Яшмы разрешение отвести тебя сюда. Не отдавать же тебя Безымянным таким кислым, верно? Сандей и вовсе потерял дар речи. Всё это так странно и внезапно, так много всего вокруг, что за этим будто и не угнаться. Остаётся только глубоко вздохнуть и попытаться отодвинуть все мысли на задний план, в конце концов, сначала хотелось бы досмотреть фейерверк. Смотреть, правда, получалось не на бесчисленные огни в небе, а на Авантюрина, так спокойно стоящего рядом с настолько расслабленной улыбкой на лице, что даже немного клонило в сон. Он словно купался в этих ярких огнях, а в глазах его они отражались так прекрасно, что те будто сияли, будто на миг перестали быть пустыми, и от этого у Сандея почему-то перехватило дыхание. На самом деле, он даже не сразу обратил внимание на то, что Авантюрин повернулся к нему после того, как прозвучали последние взрывы. Правда, стоило ему это осознать, как он тут же отвернулся и перевёл взгляд на многочисленных людей в Золотом Миге. Наверное, он никогда не узнает, что Авантюрин уж очень довольно заулыбался именно когда увидел, как цветные стекляшки вновь засияли и превратились в прекрасное золото в догорающих огнях фейерверка. В конце концов, Сандей даже почти не помнит, как вернулся в камеру и как потом попал на Звёздный Экспресс, как будто он и вовсе застрял там, в забытом грёзотворцами месте под сотнями ярких огней. Помнит только, что боялся, что его и вовсе не примут, может даже подстроят несчастный случай, где он в итоге умрёт. А умереть ему больше не хотелось, скорее наоборот: хотелось увидеть фейерверки вновь, но уже на других планетах. Конечно, хотелось разделить увиденное с сестрой, однако он чётко помнит слова Яшмы о том, что они больше никогда не встретятся. Даже в голове, наконец, сложился пазл: она спасла его и дала второй шанс ценой самого дорогого, что у неё было — своей единственной оставшейся семьи. Что ж, раз таково было её желание, Сандей просто не простит себе, если хотя бы не попытается его выполнить. Повезло, что она очень известна и знакома с Безымянными, ведь тогда Сандей точно будет знать, что с ней всё в порядке, а о большем после содеянного и мечтать не стоит. И всё же, к удивлению самого Сандея, привязался к Безымянным он довольно быстро. В каком-то смысле они даже стали ему, как семья, но он всё отказывался это признавать, в конце концов у него есть настоящая семья — его родная сестра. Где-то там, между звёзд, она наверняка думает о нём, а даже если и не думает — он всегда будет о ней помнить. Невыносимо больно не знать всех подробностей о том, что с ней и даже не иметь никакой возможности связаться, больно и жестоко, невыносимо до дрожи, однако смириться приходится, иначе можно и вовсе сойти с ума. Учиться жить заново — странное дело. Сандей словно снова ребёнок, познающий мир, но в этот раз "семья" другая. Всё по-новому, по-другому — даже дождь однажды так удивил, будто халовианец и вовсе не знал, что это такое. Остановился посреди улицы, как дурак, смотря сначала на собственную руку, в которой медленно скапливалась вода, а после в небо — пасмурное и хмурое, словно плачущее от чего-то. «Мокро.» «Холодно.» «Мне... Холодно?» Такие простые и странные мысли, однако смысла в них достаточно — Сандей редко покидал Пенаконию, на которой никогда не бывает дождя. Никогда не стоял на месте, медленно промокая насквозь; никогда не замерзал под холодными каплями; никогда не думал, что простой дождь будет иметь для него такое значение. В этом шуме воды, в потемневшем небе почти утонули все мысли и тревоги, а оставшиеся — словно добровольно разошлись по углам и по полочкам, упорядочив самих себя. Так много новых ощущений и эмоций, а главное — это всё настоящее. Настоящее — значит он жив, действительно жив, даже право выбора имеет, пусть этот выбор заключается в том, чтобы взять и прямо сейчас промокнуть. Вероятность заболеть даже и не волнует вовсе, об этом он будет думать потом. Сейчас важно, что Сандей впервые задумался о том, какая у него любимая погода. Даже почти решил, что дождливая, но мысли прервал гром. Сначала стало даже немного страшно, но это быстро забылось, затерялось в прекрасном природном беспорядке, в коем будто есть своя гармония, в неуловимых небесных узорах, каждый из которых так быстро ускользает из поля зрения и повторить его возможности не представляется, и в непредсказуемости грома. В этом так легко забыться и затеряться, даже хочется почему-то, тем более, если о навязанном Порядке вспомнить, жаль только, что Сандея зовут укрыться. А что до Авантюрина... Поначалу он действительно думал, чем ему так понравилось возвращение сияния в чужих глазах и почему так грело душу то, что это сияние вернулось именно благодаря нему, он и вовсе первый его свидетель. В мыслях было разное, была даже гипотеза того, что это в каком-то смысле победа, коим авгин всегда рад, но даже в ней было что-то не то. В конце концов ни к какому разумному выводу придти так и не вышло, и он просто забыл об этом, заставил себя забыть. Куда важнее этого всё равно выполнять свои обязанности, как Каменного сердца КММ, при этом, как и всегда, стараясь не потерять себя. В чувствах разбираться слишком сложно, странно, страшно и отвлекающе, а лишнее отвлечение может и вовсе закончиться чересчур плачевно, если и вовсе не летально. После присоединения Сандея к Безымянным они с Авантюрином даже и не виделись практически, так, мельком пересекались, когда экипажу Экспресса приходилось иметь дело с КММ — контракт обязывал. Авантюрин примерно знал, что и как там у Сандея, в конце концов, слава Безымянных идёт впереди них — тут даже не желая всё узнаешь. Однако долго заставлять себя забывать, обманывая тем самым, у авгина всё равно не получалось. Освоение — такой жестокий путь, ведь Безымянные абсолютно везде, куда бы он не пошёл. И даже на этой планете, на которой Авантюрин решил провести свой небольшой отдых в несколько дней, они тоже каким-то образом оказались — их пригласили на какой-то праздник. Быть может, конечно, блондин только внушил себе, что пытается их избегать, а на деле же нарочно следовал за ними, но о таком он думать себе запрещает, почему-то это как-то унизительно. Сам же экипаж Экспресса во время празднования разбрёлся, кто куда: Вельт и Химеко, вроде как, и были в каком-то отдалении, но всё равно приглядывали за тремя более молодыми Первопроходцами, как за какими-то детьми. Сандей же и вовсе отошёл от основного праздника немного вдаль; свет, шум и люди почему-то слишком давили, хотелось временно побыть наедине с собой. Впрочем, наедине с собой побыть не вышло, ведь он волей случая наткнулся на Авантюрина — он даже не знал, что тот вообще есть на этой планете. Оба сошлись в молчаливом согласии занять одну из скамеек в отдалённом углу набережной. Небо сегодня на удивление чистое, словно звёзды лично договорились с пушистыми облаками о том, чтобы они не заслоняли собой прекрасную луну, а облака так прониклись их вежливостью, что не стали заслонять даже их, на что сами звёзды так обрадовались, засветив так ярко, что их было отчётливо видно даже несмотря на все огни праздника, пока вода отражала всю их с луной красоту. — Ты довольно сильно изменился с того момента, как мы в последний раз вот так вот оказывались наедине, — Авантюрин неторопливо обводит Сандея взглядом, на что тот спокойно улыбается, опираясь рукой о спинку скамейки и ногу на ногу по обыкновению закидывая. Авгин отмечает про себя, что Сандей, кажется, выглядит куда более расслабленно, чем в их прошлые встречи, но по нему отчётливо видно, что напряжение в плечах всё ещё никуда не пропало. — И правда. Знаешь, раньше у меня как будто не было собственной цели: тот же Порядок мне и вовсе навязали, — халовианец усмехается только мягко и даже чуть горестно, но даже эту горесть не уловить почти, если не вслушиваться, — если честно, у меня и сейчас-то цели как таковой и нет. — Ты не выглядишь, как тот, кто бесцельно следует за Безымянными. По правде говоря, ты теперь от них даже не отличаешься, — Авантюрин улыбается и руки за голову прячет, на спинку скамейки откидываясь. — Я и сам это заметил. За прошедшее время я в принципе многое переосмыслил. Грустно, конечно, что всё, во что я верил, вот так рассыпалось, но это позволило мне взглянуть на мир по-новому. И это "новое" мне пока более, чем нравится, — чуть глаза прикрывает и сам устремляет взгляд в небо, — я как будто понял, в чём было желание Робин, когда она дала мне второй шанс и спасение: она хотела, чтобы я начал жить заново, отбросив всё, что связывало меня с прошлым, пусть это прошлое — это и она сама в том числе. Она будто хотела, чтобы я наконец начал жить в полном смысле этого слова, и в этот раз я уж точно её не подведу. Авантюрин хмыкает сам себе, параллельно глазами звёзды в созвездия соединяя. Что-что, а именно это в Сандее уж точно не изменилось: он всё ещё живёт не для себя, а для кого-то другого, и выдаёт чужие желания за свои, пока сам не знает, чего хочет. Впрочем, не Авантюрину его осуждать: сам-то он давно не живёт в принципе, а всего лишь существует и плывёт по течению, годами пытаясь выбраться из своего заточения и снова начать жить. — Ты стал разговорчивее. — Думаешь? — Абсолютно уверен. А Сандей только смеётся, глаза закрывая. Даже не смотря на него кажется, что он сбросил с себя огромный груз, пусть и какая-то часть этого самого груза всё ещё осталась наедине с ним. — Спасибо тебе. — За что? — Авантюрин переводит вопросительный взгляд на Сандея, от спокойной улыбки которого почему-то становится как-то непривычно уютно. — За то, что дал мне небольшое желание. Те фейерверки, что ты показал мне на Пенаконии, зазвучали для меня, как начало новой жизни. Глупо, наверное, но я хотел бы увидеть фейерверки на разных планетах, на которых смогу побывать, — Сандей глаза приоткрывает и тянется рукой к небу, словно желая схватить звезду, — почему-то всегда, когда я вижу их, вспоминается тот миг, когда всё с ног на голову перевернулось от твоих слов. Тогда ко мне будто вернулся какой-то смысл, знаешь? Вроде такая мелочь, всего лишь какие-то огни в небе, но вызывают столько эмоций разом... Если честно, я скучаю по ним каждый раз, когда они заканчиваются. И сейчас тоже скучаю. Спустя мгновение послышался громкий свист, а затем взрыв, и в ту же секунду небо окрасилось множеством огней и оттенков. Сандей вздрогнул от неожиданности — он и вовсе не знал, что на сегодняшнем празднике будет фейерверк, однако улыбнулся чуть шире, кладя руку на скамейку рядом с собой. Авантюрин даже невольно заметил, как он, наконец, полностью расслабился и очевидное напряжение отпустило его плечи. Авгин даже почему-то потянулся к его руке, но на полпути одёрнул сам себя, переводя взгляд на глаза чужие, сиявшие сейчас ярче самых чистых и дорогих драгоценных камней. С небольшим усилием отвёл взгляд к небу, так что теперь благодаря этому яркому и праздничному зрелищу и его мысли тоже очистились. Так же молчаливо, как остановиться на этой скамейке, они неосознанно согласились в том, что зрелище это поистине завораживает, очищая голову от любых тревог и лишних мыслей. Действительно, о чём вообще можно думать, когда вокруг так много всего? И тут, и там яркие огни словно танцуют с луной и звёздами, сменяя друг друга и будто передавая эти небесные тела друг другу в руки, создавая свою собственную музыку для этого невиданного танца. Даже вода их будто поддерживает, танцует с ними в такт, отражая в себе весь тот праздник, что они устроили. Сандей чувствует, что он практически на грани слёз, смотря в небо, полное ярких и бесчисленно сменяющих друг друга огней. Вот оно — настоящее небо. Настоящее, а значит — он свободен, действительно свободен. Шепчет тихо, почти на грани слышимости ещё одно "спасибо", но Авантюрин, даже несмотря на шум взрывов всё равно это слышит и тихо угукает в ответ. Он даже понять не успел, в какой именно момент в нём зародилось то же маленькое желание: смотреть фейерверки на разных планетах. На самом деле, он его даже не осознал, оно промелькнуло в голове, как маленькая искра и, быть может, он вспомнит о нём и вовсе только тогда, когда увидит следующий фейерверк. Жаль, что фейерверки заканчиваются слишком быстро, как бы в моменте ни казалось, что они длятся вечно. И, раз уж даже это "хорошее" заканчивается, ему на смену неизменно "плохое" приходит — приходится вновь окунуться в работу с головой, а то и даже больше. Едва ли кто-то может сказать, что в КММ хорошие условия работы, скорее наоборот — все, как по сценарию, говорят об обратном. Чем больше влияние, тем больше ответственность — так заведено и это неоспоримо, так что Авантюрину иногда совсем несладко приходится. Прямо как сейчас, когда сразу после одного дела ему ещё и пришлось посетить Экспресс — Сандей, в конце концов, всё ещё на испытательном сроке, — кажется, всегда будет, — и его нужно проверить. Жаль только, что он безумно устал, чуть ли не истощён оказался, а по прибытии к Безымянным, которых в последний раз видел несколько месяцев назад, так уж вышло, ещё и не спал... Долго. Сутки или немного больше, честно, он слишком забегался, чтобы считать. Мыслить ясно уже не представлялось возможным, даже на ногах устоять временами было сложно, так что после формальности в виде разговора с Химеко, в ходе которого Авантюрин убедился в "хорошем поведении" Сандея, он аккуратно присел рядом с ним же на диван. Сам же Сандей старался верить в то, что из всей КММ хотя бы Авантюрин ему верит хоть немного — сам ведь отметил, что он изменился. Едва ли авгин в принципе может кому-то верить и халовианцу это более, чем известно, однако все взаимоотношения строятся на доверии, так что если бы он вообще ни капли никому не верил, наверное, ему бы не верили в ответ его же коллеги и грандиозного плана с Опорными камнями на Пенаконии могло бы не быть. Впрочем, Сандей старался особо не забивать себе этим голову, даже на диалог Авантюрина и Химеко внимания почти не обращал, сидел только себе спокойно и читал какую-то книгу, купленную на одной из планет. В один момент даже так увлёкся, что только благодаря движению ткани дивана почувствовал и заметил, что рядом с ним кто-то сел. Оторвался, наконец, от книги, поднял голову и встретился взглядом с как всегда улыбающимся Авантюрином. Он так близко, что по одному взгляду понятно — эта улыбка еле держится. Видно, что авгин устал смертельно и на диалог не настроен, но продолжает играть до конца. Готов взаимодействовать, но не хочет и почти не может, так что Сандей только кивает ему в знак того, что трогать не будет, а Авантюрин благодарно кивает в ответ, после чего халовианец к своей книге возвращается. Он слишком хорошо знает это состояние, сам на посту главы клана Дубов через него сотни раз проходил. А на Авантюрина всё давит слишком, как бы умоляя в сон провалиться. Музыка на Экспрессе слишком спокойная, диваны — слишком мягкие, освещение не слишком яркое, да и в принципе приятное довольно. Но он должен, обязан держаться, так что держится. Держится, держится и... Сандей чувствует, как что-то улеглось на его плече. Чуть повернул голову и посмотрел вопросительно — оказалось, это Авантюрин удобно расположил на нём голову, уснув. Очевидно, что он просто вырубился в конце концов, ведь так просто находиться настолько близко и в настолько уязвимом состоянии для него абсолютно не свойственно. Сандей только улыбается мягко и крыло на чужую голову кладёт в знак того, что защитит внезапный сон Авантюрина от преждевременного окончания — пусть он уже, наконец, отдохнёт. Проснувшись, Авантюрин даже не сразу понял, что вообще спал. Удивился странному чувству тепла, потёр глаза и осознал, что находится на Звёздном Экспрессе. Вспомнил, что прибыл сюда ради проверки Сандея, вспомнил, что сел рядом с ним и... Голову прошибло осознанием, от которого авгин резко поднял голову и ровно сел, перед этим сонно пошатнувшись. — Уже проснулся? Мягкий голос только подтверждает догадки. Авантюрин сдерживает зевок и поворачивает голову в сторону источника голоса, на котором и спал, рукой по волосам проводя и с обречённым вздохом доставая из них серое перо. Видит Сандея, откладывающего, судя по закладке, почти дочитанную книгу, и потягивающегося, как ни в чём не бывало. В голове и в груди странное чувство возникает, которое охарактеризовать никак не выходит, что заставляет только нахмуриться. — Пожалуйста, забудь об этом. Сандей прикрывает глаза и кивает с какой-то, кажется, полупечальной улыбкой, только усиливая это странное чувство. Хочется скрыться от этого, кажется, что он и вовсе опозорился, так что Авантюрин спешно поднимается, будто сбегая, и взглядом Химеко вылавливает, к ней подходя как-то слишком быстро. Натягивает на лицо свою извечную фальшивую улыбку и ощущает, как ладони потеют от чего-то под перчатками. — Приношу извинения за неудобства, госпожа Химеко. Даже не знаю, что на меня нашло. А Химеко только рот изящной рукой прикрывает и нежно смеётся. По-доброму, без какой-либо угрозы, как мать, когда её ребёнок совершил какую-то невинную и забавную глупость. Даже так она вселяет спокойствие и уважение. — Усталость случается со всеми, господин Авантюрин. Звёздный Экспресс рад всем, а друзьям — уж тем более, так что вы можете остаться на ночь в одном из гостевых вагонов, нам с вами ведь всё равно нужно на одну и ту же планету. Но если уж очень хочется извиниться перед кем-то, то это должна быть не я, а Сандей. Впрочем, не думаю, что ему нужны какие-либо извинения, ведь он лично настоял на том, чтобы вас никто не будил, да и сам, к тому же, практически не двигался, дабы не потревожить ваш сон. Авантюрин удивлённо моргает несколько раз. Вертит между пальцев перо, которое совсем недавно достал из собственных волос, глуша усиливающееся чувство внутри, а после смотрит на уже опустевший диван, мимо которого забавно шагает Пом-Пом. Задумывается на какое-то время, все "за" и "против" взвешивая, со вздохом смотрит на часы, а после возвращает взгляд к Химеко, пряча перо в каком-то из карманов. — Знаете... Планов на следующие пару дней у меня никаких нет, так что, думаю, я приму ваше предложение. Спасибо за гостеприимство, госпожа Химеко. И вот он уже в комнате, которую любезно выделила ему навигатор Звёздного Экспресса. Смотрит в потолок и всё пытается охарактеризовать это странное чувство. Оно пьянит, ломает, сковывает по рукам и ногам, да и в целом ощущается как-то липко и мерзко. Те два с лишним часа на плече Сандея дали противный и ненужный заряд бодрости, так что, несмотря на то, что сон этот был слишком спокойным — сейчас приходить он не желал, оставляя Авантюрина тонуть в потоке не очень-то лестных мыслей. Мерзко и неприятно, даже в потолок больше смотреть не хочется и не можется, так что авгин только в одеяло кутается и в позу эмбриона под ним сворачивается, словно желая куда-то спрятаться. В конце концов уснул, конечно, но сам не понял, как и когда — кажется, перед этим прошла целая вечность. А Сандею, к его же сожалению, вообще больше не спалось, как бы он ни старался. В конце концов ему надоело просто так бесконечно лежать и ворочаться, так что он со вздохом поднялся с кровати и, уже по обыкновению, отправился на прогулку по Экспрессу. Остальной экипаж уже давно к этому привык, всё же Сандею довольно часто не спалось, даже встретить его посреди какого-нибудь из бесчисленных вагонов Экспресса ночью в одной пижаме стало вполне обычным делом. Прогулка по практически одинаковым вагонам успокаивала почему-то, как будто вселяла в душу какое-то спокойствие и неизменность, благодаря которой по возвращении в комнату получалось, наконец, провалиться в сон. Но уж чего халовианец не ожидал увидеть во всей спокойной неизменности, так это приоткрытой двери в одном из гостевых вагонов, из-за которой послышалось какое-то странное копошение. Сандей вспомнил, что Авантюрин остался на ночь по каким-то причинам и, вероятно, как раз в этой комнате и находился. Нужно было проверить, всё ли в порядке, так что халовианец заглянул в комнату через приоткрытую дверь и действительно увидел там авгина. Он всего лишь спал, однако спал отнюдь не спокойно и это было хорошо видно: хмурился, часто ворочался и, если прислушаться, сбито и громко дышал. Сандей вздохнул — очевидно, ему снится кошмар. Зашёл в комнату тихо, желая только помочь, но встретился взглядом с севшим в резком пробуждении Авантюрином. — Опять ты, — блондин вздыхает раздражённо, потирая пальцами переносицу, — что ты вообще здесь делаешь? — Дверь была открыта и я заглянул проверить, всё ли в порядке, — халовианец взгляд отводит и полунервно руки на груди скрещивает, — а ещё я мог помочь с кошмарами... Но в этот раз помочь я немного не успел. — Пожалуйста, забудь об этом и уйди к себе, — авгин рукой лицо закрывает, всем видом показывая, что не собирается продолжать диалог. Ещё и странное чувство вернулось, помимо того, что в уязвимом положении в принципе представать не хотелось. Сандей только бросает быстрый взгляд на Авантюрина, виноватый почти, и уходит, словно проглотив какие-то слова. А сам же Авантюрин медленно опускается обратно на кровать и лицо уже обеими руками закрывает, мыча в них как-то обречённо. Ещё около получаса лежит в попытках уснуть, но понимает, наконец, что несмотря на усталость уснуть не сможет. Сидеть на окне и задумчиво рассматривать звёзды — довольно забавное занятие, обычно и вовсе стереотипное для каких-нибудь определённых молодых девушек, но Сандей, даже не имея никакого отношения к женскому полу, занимается именно этим. Вскоре, правда, слышится какой-то несмелый стук в дверь, будто стучавший не определился, хочет ли войти, а оттого не очень-то и желал, чтобы его услышали. — Войдите. Дверь тихонько открывается, впуская в комнату, как не желающий отрываться от звёзд Сандей углядел краем глаза, Авантюрина. Правда, посмотреть на него всё же пришлось, ведь он решил, что ему нужно рядом присесть. Не то, чтобы Сандей был против, да и Авантюрин каким-то образом это и без слов понял, но почему-то было всё равно немного неожиданно. Почему-то он только сейчас заметил пару чёрных крыльев за спиной Сандея. Такие неказистые, с символично подрезанными перьями, которые никогда больше не восстановятся, вынуждая эту прекрасную птицу отказать небу, как только появится шанс взлететь. — Ты действительно можешь помочь с кошмарами? — спустя пару минут, казавшихся почему-то мучительно долгими, авгин, наконец, прерывает молчание. — Могу. Правда, не навсегда, а только один раз. Потом придётся помогать заново. — А сам почему тогда не спишь? — Уснуть не выходит. К тому же, сам себе с кошмарами помочь я уже не могу. Авантюрин только кивает понимающе. Молчит ещё несколько минут, но неловкость этого молчания почему-то разъедает изнутри, почему-то кажется, будто он Сандея чем-то задел — почему это вообще его волнует? — поэтому приходится вновь молчание нарушить. — Почему ты так рвёшься мне помочь? "Охранял" мой сон вечером, сейчас захотел помочь с кошмаром... Для чего ты это делаешь? А Сандей усмехается только, колени обнимая и смотря на звёзды. — Можешь считать, что я всё ещё стараюсь искупить вину за Пенаконию. А может, за то упоминание твоего счастливого сна в тюрьме. Или и вовсе потому что я, вроде как, Безымянный. Авантюрин вспоминает, как ударил Сандея за простое упоминание его семьи во сне и неосознанно сжимает руки в кулаки. Он будто издевался тогда, и сейчас словно ничего не изменилось — снова издевается. — Зачем ты вообще тогда решил вспомнить о моём сне? — Не знаю. Показалось, наверное, что будет уместно искренне им восхититься. — А разве это не была насмешка над моим прошлым? — Авантюрин в изумлении глаза немного шире открывает и кулаки разжимает так же неосознанно, как и сжал. — Конечно же нет. Чтобы создать тот сон, к сожалению, мне пришлось просмотреть некоторые твои воспоминания, за что мне крайне стыдно. Я нашёл в них схожесть с моими собственными воспоминаниями, так что мне подумалось, что тебе подойдёт сон, в котором я хотел бы жить и сам: счастливо жить со своей семьёй — разве не сказка? — Сандей прикрывает глаза и улыбается печально как-то, головой к стеклу прислоняясь и решительно зрительного контакта с Авантюрином избегая, — Мы с сестрой родились не на Пенаконии. Отца я даже не помню, а мать умерла незадолго до того, как наша родная планета была разрушена бедствием Стелларона. Стыдно признавать, но я был куда более чувствительным ребёнком, чем Робин, и мной было куда проще манипулировать, чем и воспользовался приютивший нас господин Гофер. Сандей закрывает глаза и, как кажется Авантюрину, напряжённо сжимается. Авгин какое-то время информацию переваривает и полувиновато взгляд отводит, хотя, казалось бы, в чём его вина вообще? — Почему ты решил рассказать мне об этом? — Как знать... Может, я просто хотел таким образом искупить вину за то, что без спроса копался в твоей памяти, а позже ещё и затронул это без спроса. А может потому что ночи созданы для душевных разговоров. Авантюрин замолчал. Не привык он к душевным разговорам, к сопереживанию и привязанностям, в его системе мира, где все люди, не исключая его самого — фишки и разменные монеты, не было для такого места. Если рассматривать его с точки зрения внутреннего мира — он будет похож на один сплошной бардак, где все эмоции и чувства скомканы, будучи небрежно и почти брезгливо заткнутыми в самые дальние углы сознания, потому что хозяин не желает и не может с ними разобраться. Может, он понял Сандея и всё то, что стоит за его преступлениями и действиями, даже нашёл что-то родственное, но вот выражать это всё — не его сильная сторона, далеко нет, оттого слов никаких не находится вовсе. — У тебя бывало ощущение, что ты всегда делаешь недостаточно? — Сандей внезапно прерывает тишину снова. Кажется, раз Авантюрин не ушёл и ни разу не перебил, значит, он не против послушать, просто не знает, что сказать, или и вовсе не хочет. Впрочем, если он готов слушать — неважно, почему он не отвечает, главное, что не прерывает, — Вот вроде у тебя есть всё, о чём некоторые мечтают, а пустота в сердце всё равно никуда не исчезает. — Соль на рану сыпешь и даже не щадишь, как жестоко, — Авантюрин усмехается и взгляд в окно переводит, смотря в далёкий космос. Больше нет смысла играть и ломать комедию дальше, притворству попросту нет места, Сандей ведь однажды уже увидел его память, узнал, что таит его душа и после Пенаконии, как оказалось, ни разу не использовал это против него. Может, действительно чувствует вину и хотел бы её искупить? Сандей вздыхает. Вернее, даже непонятно, вздыхает ли он в принципе — вроде, звук даже на полуусмешку похож, а вроде и действительно просто вздох. Потягивается и на Авантюрина пару секунд смотрит, затем взгляд почти боязливо отводя в очередной раз. А улыбка спокойно-печальная с лица всё не слазит у обоих. — Чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне кажется, что мы с тобой достаточно похожи, — чувствует вопросительный взгляд Авантюрина, но даже возразить не даёт, не хочет давать ему этой возможности вовсе, только не сейчас, — не пойми неправильно. Конечно, наши методы разительно отличаются, однако исходят они как будто из одного и того же. А иначе почему ещё ты согласился с моим прошлым вопросом? На самом деле, Авантюрин и возражать-то не хотел. Сейчас он хотел только понять, в чём же заключается эта "похожесть" и не выдумал ли Сандей её себе вовсе. Где-то внутри всё кричит, умоляет его остановить всё это безумие и уйти, в очередной раз холодно сказать, почти приказать халовианцу всё забыть, но авгин глушит эти крики и мольбы, словно лично каждому голосу рот заткнуть старается почему-то, а почему — сам не знает. Быть может, ему только и нужно было, чтобы его так беспринципно загнали в угол и без спроса порылись в его душе и памяти, чтобы он, наконец, отбросил всю свою гордость с актёрством и на время стал не Авантюрином, а Какавачей. Не маленьким и беззащитным, а просто человеком, самим собой, а не каким-то там камнем. И всё же, сказать ему нечего. Даже если что-то сказать и хочется, все эти слова мелькают только на подкорках сознания, не желая из мыслей и ощущений формироваться во что-то цельное, а потом ещё и в предложения вставать. Остаётся только прикусить губу стыдливо и увести взгляд к звёздам. Слушать всегда получается лучше. Сандей видит и чувствует это замешательство. Снова вздыхает, но улыбку с лица не убирает ни за что. Чего он не чувствует и не ощущает, так это сопротивления, Авантюрин словно говорит ему: "продолжай, я слушаю", так что он действительно продолжает, вновь вздохнув при этом. На самом деле, вот так открывать душу, когда привык всё в себе держать — чертовски тяжело, зато потом словно дамбу прорывает и остановиться тяжело становится не меньше, чем начать. — Я как будто чувствую себя каким-то неблагодарным. В конце концов, Безымянные приняли меня к себе, словно я ничего не сделал. Но мне всё ещё очень, очень стыдно от того, что я мог сделать и почти сделал. И этот стыд и вина всё никак меня не отпускают, они как будто стали стеной между мной и ними. Меня приняли, но я всё равно будто какой-то лишний. Мне всё равно очень и очень одиноко, — Авантюрин взгляд к собеседнику возвращает только. Видит, как чужие губы подрагивают, пока он говорит, но улыбка на лице всё равно держится болезненно стойко. Видит, как глаза мечутся меж звёзд, словно желая сбежать на одну из них и спрятаться. Видит, как его плечи напряжены в очередной раз, как и всегда, когда он его где-либо встречает. Как и всегда, кроме момента, когда они вместе смотрели на фейерверк, — я бы действительно хотел это исправить, но я даже не знаю, что и как мне делать. Я словно нахожусь в кромешной темноте на тонкой извилистой тропинке над пустотой: один неверный шаг и я уже лечу на верную смерть в неизвестность. — Сандей... Посмотри на меня. Дожидаться ответа кажется бессмысленной идеей, поэтому Авантюрин и не дожидается — пододвигается только поближе и ладонь на чужую щёку кладёт, лицо к себе поворачивая. Быть может, он и вовсе поспешил: в конце концов, он всё ещё не знает, что сказать. Однако, чрезмерно сияющие глаза Сандея словно убеждают в обратном. Хотя, пусть они сияют так божественно красиво, кажется, это вышло из-за того, что халовианец на грани слёз. Об этом ли он говорил, когда упоминал, что куда чувствительнее Робин? — В этот раз ты куда нежнее, чем в тюрьме, — Сандей усмехается горестно и глаза закрывает, щекой к руке прижимаясь, как зверёк боязливый, но до жути ласковый. Накрывает своей рукой авгиновскую, будто прося или даже умоляя не убирать её. И Авантюрин не убирает. Он и без этого её убирать не хотел, а сейчас уж точно. — У тебя рука дрожит. — Я знаю. У тебя тоже. Впрочем, дрожь рук и её причины почти не волновали никого из них. Авантюрина, например, волновала бледная, словно у фарфоровой куклы, кожа. Ужасно мягкая и тёплая, а в освещении одних лишь неизвестных им обоим объектов космических за окном словно по-божественному прекрасная. Волновали теперь уже полуприкрытые золотые глаза, смотрящие в собственные с каким-то странным и непонятным, но почему-то достаточно приятным выражением. А вот тяжёлое чувство больше не волновало, оно и вовсе куда-то исчезло. А Сандея волновала холодная рука на его щеке. Такая холодная, но Сандей под ней словно таял, как лёд в горячем чае. Холодно, но хочется прижаться, потереться — сам даже не замечает, как это делает. А ещё волновало лицо чужое, эмоций на котором не разобрать и не прочесть, они как книга, написанная на языке, что Сандей ещё не изучил. Казалось, что Авантюрин чего-то хочет, но чего — и сам не знает и не понимает, однако, чего бы он ни хотел — Сандей позволит. Без вопросов и пререканий, что угодно, лишь бы этот момент не заканчивался. Этот момент — как хрупкий и тонкий хрусталь, такой, что вздохнёшь не так, и он вмиг разобьётся и рассыпется. Разбивать ничего не хотелось, наоборот скорее — наслаждаться этим хрусталём и дальше, наносить на него врезающиеся в память узоры своими несмелыми действиями, мотивация на которые непонятна, но желание слишком сильно, чтобы вот так просто ему противиться. Авантюрин чувствует и видит, как об его руку потёрлись. Аккуратно, нежно, боязливо даже, но это не оттолкнуло нисколько, наоборот породило внутри желание как-то ответить. И он ответил — погладил тёплую щеку большим пальцем руки. Сандей подставился только, как кот, и свою руку убрал, глаза закрывая и будто говоря: "делай, что хочешь". В дело включается не один только палец, теперь мягкую кожу гладит уже вся ледяная ладонь. Впрочем, не такая уж она и ледяная — потеплела от прикосновений. Один из длинных пальцев случайно касается крыла, под светом далёких звёзд и туманностей вовсе почему-то казавшегося белоснежным наравне с кожей. Сандей дрогнул, почти заставив Авантюрина руку убрать, а затем расправил крыло, словно призывая продолжать, если хочется. А авгину, если честно, очень даже хочется. Давно хочется. Сначала просто из интереса, сейчас — неизвестно, но хочется всё равно. И, раз уж позволили, пальцы зарываются в, как оказалось, мягкие волосы, между собой бедное крыло — тоже ужасно мягкое — зажимая аккуратно. Ведут дальше, натыкаясь на непонятно как и зачем сделанный пирсинг. Чуть меняют положение, поглаживая перья аккуратно, а после между них проникая поближе к горячей коже, вызвав у Сандея дрожь слабую вместе с расправлением второго крыла. Авантюрину кажется, будто он совершает какой-то непростительный грех, будто он надругался над чем-то святым и божественным, но желанию противиться не смеет — теперь уже обе руки несмело исследуют мягкие крылья. Гладят, играют, как хотят, исследуют почти каждое перо, но не нагло ни в коем случае, а нежно до дрожи. И дрожь эту Авантюрин чувствует, как и слышит местами тяжёлые вздохи, но играть с доверием продолжает, пока терпеть не становится невыносимо. Сандей глаза приоткрыл и посмотрел на Авантюрина так, будто спросил, почему тот остановился. А Авантюрин и вовсе руки убрал, но затем внезапно поставил их от Сандея по бокам, уперев в стену сзади. Халовианец только глазами хлопает вопросительно и чуть вниз сползает. Настолько невинен, что авгин от этого вида словно с ума сходит. И вроде хочется ниже руками спуститься, коснуться крыльев тёмных, чуть подрагивающих временами и обезображенных, но, как бы это ни было парадоксально, всё ещё прекрасных. Вроде хочется, а вроде вихрь мыслей это желание моментом куда-то далеко уносит и всё так странно-хаотично, как игра в кошки-мышки: то это желание появляется, то обратно бесследно исчезает. Лица настолько близко, что на коже ощущается чужое дыхание, у обоих почему-то горячее, вместо мыслей — каша, и неизвестно, что и кто из них предпримет дальше. По странному стечению обстоятельств остатки мыслей сходятся в одном — сейчас они позволят друг другу всё, чего другой только пожелает. И всё же, приходится остановить это нежное безумие. Как бы они ни хотели этого единения в моменте — знают, что последствия могут быть не очень-то и радостными. Знают, что недостаточно близки и не уверены, подпустят ли друг друга ближе. Знают, что потом будут ненавидеть себя за это. Знают, а поэтому Авантюрин убирает руки и отодвигается, взгляд отводя стыдливо, что Сандей повторяет незамедлительно. — Думаю... Нам пора спать, — авгин слазит с окна как-то неуверенно и почти нехотя, медленно направляясь к выходу. — Да... Спокойной ночи, Авантюрин. — Спокойной ночи, Сандей. Удивительно, как Авантюрин вообще держится спокойно, пока, по ощущениям, ноги подкашиваются. Кое-как доходит до двери, борясь с нежеланием покидает комнату, а закрыв дверь тут же прижимается спиной к стене и медленно по ней вниз сползает. Закрывает руками лицо и обречённо вздыхает, стараясь хоть немного водоворот мыслей упорядочить. Почему ему всё это позволили? Как много ему вообще готовы были позволить? Конечно, ничего выходящего за рамки делать он бы не стал, момент ощущался каким-то слишком святым, чтобы вот так просто омрачать его какой-либо грязью, самому даже признать стыдно немного — он в этом вопросе в принципе не смыслит ничего. Но если бы вдруг он решился — позволили бы ему и это? Руки от лица убирает, а на коже, словно какой-нибудь сладкий и пьянящий аромат, как назло осталось ощущение тех мягких и тёплых перьев. Повторяет движения в воздухе, будто вновь их гладит, а в голове невольно вопрос всплывает: что для халовианцев значит позволить кому-то прикоснуться к их крыльям? Ответ узнать страшно, а от того и не хочется, так что Авантюрин с усилием прогоняет его куда-то далеко, в неизведанные и тёмные углы своего опьяневшего сознания. А Сандей будто впал в состояние анабиоза, а может, вовсе окаменел. Пробудить его смог лишь звук закрытия двери — от этого тихого щелчка все чувства словно разом обострились, а в ушах дисгармоничной мелодией зазвучал стук собственного сердца. В секунду он обнял колени и самого себя чёрными крыльями, будто сжался весь, и начавшее непривычно гореть лицо крыльями поменьше закрыл. А на них всё ощущались эти прикосновения дрожащих рук: нежные, боязливые, словно сдерживающие самих себя, приятные до боли, такие, что хотелось и о большем попросить, да только боязно слишком было прерывать эту натянутую, как струна, и от страха дрожащую тишину. Голова, обычно полная различных параноидальных идей и мыслей, сейчас была пуста абсолютно, только перед глазами — даже закрытыми — представала одна картина: две души в моменте почему-то настроившиеся на одну мелодию, которая своим сладким эхом велит позволить всё и даже немного больше. Авантюрин не помнит, как оказался в кровати — все воспоминания перекрылись этим взглядом словно светящихся в темноте золотых глаз: невинным, но полным какой-то странной и необоснованной покорности. Это всё впервые, так непонятно, так страшно, но и не страшно в то же время. Непонятно, чего он вообще хотел: отпугнуть его своим, пусть и очень небольшим, напором или, быть может, наоборот сыскать таким образом в его схожей душе какую-то неведомую близость, что авгин никогда не испытывал? Эти действия словно и его, и не его одновременно, словно чужие, слишком уж несвойственные. Других понять сложно, а себя — ещё сложнее. Было ли это так необходимо? Было бы легче, если бы они не повелись на мимолётный порыв эмоций? Возможно. Но было бы легче, если бы они этого не сделали? Им точно известно только одно — любые другие мысли это временно из головы точно выбило, а значит уснуть будет немного легче. На удивление, правда, утро как будто и вовсе не вышло неловким, словно оба и вовсе забыли о том, что было ночью. Что ж, во всяком случае, как минимум Сандей своей спокойной улыбкой вызывал такое ощущение. И неважно, что Авантюрина он будто избегал и даже не смотрел на него лишний раз, а плечи, если присмотреться, напряжены сильнее обычного. Авантюрин, правда, старался об этом не думать и вовсе, как и забыть о ночном происшествии, только вот получается или нет — он сам не понимает. Повезло, что у него есть парочка спокойных дней без каких-либо поручений со стороны Корпорации и он сможет заставить себя забыть об этом, как о страшном сне. Забыть о вернувшемся тяжёлом чувстве в груди или хотя бы похоронить его внутри, как и все другие. Забыть этот невинно-покорный взгляд, полный неизвестно откуда взявшегося доверия. Забыть мягкость перьев. Забыть теплоту кожи. Забыть горечь в улыбке и в голосе, да вообще всё забыть! Методы забыть, правда, какие-то крайне сомнительные получаются. Так уж вышло, что Экспресс как раз прибыл на новую планету по какому-то приглашению, так что весь его экипаж разбрёлся кто куда, перед этим единогласно решив на всякий случай остаться в самом Экспрессе вместо заселения в какие-либо отели. Что ж, видимо, горький опыт с других планет научил. Авантюрина же великодушно пригласили "погостить", пока ему не нужно будет улетать дальше, к тому же, как сказала Химеко, ему и самому нужно было на эту же планету по каким-то личным делам. Может, он согласился потому что КММ и Звёздный Экспресс сотрудничают, так что угроза с их стороны будет неразумна и минимальна, да ещё и наоборот будет защита от внезапных происшествий по вине ненавистников Корпорации — будто сам авгин одним из них не является — и не взятых в расчёт угроз, а может ему просто захотелось чуть лучше разобраться в поведении одной птички, то и дело маячащей перед носом. Честно, он сам не разобрался. — Чем займёшься? — Авантюрин как ни в чём не бывало стоит на входе в комнату злополучную, о дверной проём опираясь. Ни стыда, ни совести. — Схожу и пройдусь по городу. Говорят, тут красиво, — Сандей копошится в своих вещах зачем-то, не видно даже, что он там делает, но на собеседника словно нарочно почти внимания не обращает. — Один? — Один. — Хочешь, составлю компанию? Сандей, наконец, удостаивает Авантюрина своим вниманием — медленно поворачивается, являя авгиновскому взгляду записную книжку, в которой что-то писал всё это время, и полунедоверчивый взгляд на него переводит. Почему-то сразу как будто становится как-то холодно. — В честь чего такая щедрость? — Сандей бровь приподнимает слегка, а Авантюрин еле сдерживает смешок: несмотря на то, как стойко халовианец держался всё утро, в этот раз интерес и частичку радости можно было уловить по одной лишь интонации. И сразу перестало быть неестественно холодно, даже какая-то небольшая лёгкость появилась, что ли. — Я здесь уже бывал пару раз и слухи действительно не врут, тут довольно красиво. Могу даже побыть кем-то вроде личного гида! И снова эта улыбка мягко-фальшивая, за которой, словно за маской, он вечно эмоции прячет, какими бы они ни были. Видимо, понял, что выдаёт себя и снова пытается никак не показывать даже банальной радости. — Тогда своди меня в парк развлечений. Странный выбор, но Авантюрин соглашается и действительно ведёт его в парк. По пути парни натыкаются на какую-то аварию, серьёзность которой нагоняют только ругающиеся и угрожающие друг другу на пустом месте хозяева авто. Если присмотреться, повреждения — сущий пустяк, у одной машины лишь немного стекло треснуло, на второй — небольшая вмятина. Заводят какой-то отвлечённый и непринуждённый диалог, а Авантюрин параллельно задумывается. Почему Сандей так резко переменил своё отношение? Почему он вообще изначально так добр, несмотря на всё, что знает об Авантюрине? Действительно ли его история жизни правдивая и искренняя? Не приснилось ли ему вообще произошедшее ночью? В конце концов, никаких чёрных крыльев не видно, словно они и вовсе привиделись. В безопасности ли он вообще, когда Сандей знает о его уязвимостях? Хотелось бы в этом убедиться, однако и не хотелось как будто. Азарт и риск ходят с Авантюрином за ручку, но в этот раз они почему-то такой радости не приносят, скорее страшат, как любая возможность близости с кем бы то ни было. — Подожди-ка, — Сандей вылавливает взглядом какой-то ларёк, в котором продавались различные вкусности, и направляется к нему под полуудивлённым взглядом направившегося следом Авантюрина. Впрочем, удивление быстро сменяется на улыбку от забавного вида халовианца с сахарной ватой в руке. Авгин даже еле смешок сдерживает, когда оба возвращаются к запланированному маршруту. — Почему ты так внезапно решил, что тебе необходима сахарная вата? — Я просто люблю сладкое. Можно сказать, что это моя маленькая слабость, от которой я отказался ещё в подростковом возрасте, — Сандей пробует сладость и раздумывает пару секунд, затем протягивает её собеседнику, — хочешь попробовать? Авантюрин колеблется, останавливается даже, но всё же пробует немного. Так приторно сладко, на языке ощущается странно и отдаёт "химозной" черникой. Странно и непонятно, как это вообще может кому-то нравиться, но улыбка Сандея кажется такой искренней, словно он действительно рад тому, что наконец поел чего-то сладкого, даже крылья будто немного приподнялись от радости. Он выглядит по-детски забавно и невинно, так что в этот раз Авантюрин смешок уже сдержать не может. — Что тебя так позабавило? — Ты и твоя радость от такой простой вещи. Сандей тоже усмехается, таким образом как будто с мнением чужим соглашаясь, а после продолжает движение куда-то вперёд, своего "гида" позади оставляя. Авантюрин не совсем понимает, что привело к такому решению, но воспринимает это как небольшую игру почему-то, так что нагоняет халовианца и ведёт его в совсем другую сторону, туда, где, по его мнению, куда более захватывающие вещи. По восторженно-испуганному крику Март 7 парни даже замечают на каком-то из аттракционов остальных молодых Безымянных, но не присоединяются к ним, а следуют своему маршруту и дальше. В конце концов, правда, не пойми откуда взявшееся озорство и даже небольшой азарт побеждают, и Сандей с Авантюрином тоже "проверяют" различные аттракционы. На американских горках авгин и вовсе в шутку предлагает Безымянному придерживать свой нимб, чтобы не улетел, после чего, несмотря на его извечную мягкую улыбку, какое-то время ощущает, что находится на грани получения подзатыльника. Ощущает он это ровно до того момента, как спонтанно покупает Сандею мороженое. Над вкусом долго не думает: взгляд сразу падает на небесно-голубое, со вкусом жвачки, кажется. Насколько он знает, оно довольно сладкое, так ещё и под цвет Сандея подходит — настоящий джекпот! Несмотря на то, что на лице халовианца всё та же мягкая улыбка, с этим несчастным рожком в руке он словно сияет. Это так по-детки забавно, что Авантюрин в очередной раз еле сдерживает смешок. А ведь когда-то ему казалось, что Сандей ужасно скучный и фальшивый, быть может даже чересчур серьёзный; кто же знал, что он окажется взрослым ребёнком? И всё же, неизменным остаётся то, что всему хорошему неизбежно приходит конец. И в неизбежном конце этой полуспонтанной прогулки Сандей и Авантюрин решают прокатиться на колесе обозрения. Что ж, решают они это действительно не зря, ведь вид с высоты птичьего полёта открывается поистине невероятный: то тут, то там по городу загораются огни, а алый закат постепенно уступает место чистому звёздному небу. И граница между закатом и звёздами выглядит, будто грань между мирами, так красиво, что для того, чтобы взгляд оторвать, требуются немалые усилия. — Почему именно парк развлечений? — Авантюрин переводит взгляд с окошка кабинки на Сандея, мягко окутанного тёплыми закатными цветами. Красиво. И непонятно, это о закате или о халовианце. — Парки развлечений напоминают мне о Пенаконии. Да, она принесла много боли и мне, и другим людям, но... Она стала мне домом и я искренне по ней скучаю. Жаль только, что меня там больше никогда не примут. Сандей всё ещё улыбается. Тяжело вздыхает, напрягается, даже губы его чуть дрожат, однако он всё ещё улыбается, даже кажется, что сам не знает, зачем вообще это делает. Опирается локтем о выступ на окошке и лицо ладонью подпирает, весь диалог ни разу не удостоив Авантюрина взглядом. Пожалуй, именно это и оказалось его ошибкой перед лицом задумавшегося авгина. Поток мыслей в больной голове привёл к желанию вновь проверить доверие Сандея на прочность, а свои воспоминания — на подлинность. Знает, что момент неподходящий, но всё равно хочет. Ловкая рука уверенно скользит по спине, тонкие пальцы спускаются ниже, пока не нащупывают что-то, от чего Сандей заметно вздрагивает. Что ж, значит, те крылья ночью Авантюрину действительно не привиделись. Рука нагло, но аккуратно и медленно ведёт вдоль предполагаемого крыла, пока дрожь под подушечками пальцев не становится слишком ощутима. Авантюрин только глаза поднимает заинтересованные и с каким-то уж больно забавным взглядом Сандея встречается. Сам же Сандей как-то немного нелепо лицо крыльями закрыл только, моргая удивлённо, но действиям чужим никак не противясь... Однако, крылья не могут скрыть смешно покрасневшие кончики ушей. — Прости, — авгин только медленно, нехотя почти, руку убирает и рядом с собой её кладёт. Слышит тихое "угу", а затем в полной неловкости спешит выйти через открывшиеся двери кабинки. Сандей идёт следом, но ни слова не роняет, как и его самопровозглашённый гид. Вместе постепенно отдаляются от парка, да и на улице уже темнеет постепенно. Впереди раздражающе мигает только загоревшийся фонарь, а когда Авантюрин мимо проходит он и вовсе гаснет обратно, кусок дорожки отдавая в царство мрака. Мимо пробегает чёрный кот, за ним — настолько светло-рыжий, что даже почти белый. В конце концов, дорожка приводит к возвышенности, с которой видно большую часть города, огни которого только-только начинают загораться. На спинке скамейки сидят два голубя, которые улетают, как только на них падает чужой взгляд. Напряжения уже давным-давно нет, просто говорить не хочется. Сандей зачем-то идёт по бордюру, да даже как-то слишком аккуратно и уверенно, ни разу не пошатнувшись, будто постоянно таким занимается. Это как будто не в его стиле, однако подходит всё равно. — И в честь чего это ребячество? — Авантюрин спрашивает больше в шутку, даже улыбается почти искренне. — Так уж вышло, в детстве часто не было возможности заняться таким вот "ребячеством", — Сандей спрыгивает и зачем-то вокруг своей оси прокручивается, руки в стороны раскинув. И вновь они идут в тишине. На улице всё темнее, а впереди почему-то оказывается уже Сандей. Где-то вдалеке слышится сигнализация какой-то машины, с другой стороны вообще кричит неведомая птица, а где-то сзади лает собака. В какой-то момент Сандей останавливается. Нервно кулаки сжимает и крылья складывает, а за ним останавливается и Авантюрин. — Ты ведь всё ещё не простил меня за Пенаконию, да? Авантюрин поджимает губы. Вспоминает, через что ему пришлось пройти и во время, и после пребывания на планете празднеств, вспоминает, сколько потом пришлось восстанавливаться, и хмурится. — Не простил. И за вторжение в мою память — тоже. — Так и знал. Халовианец только вздыхает разочарованно как-то и вновь двигается с места, продолжая идти. Авгин его примеру следует и идёт следом, отчётливо чувствуя, как напряжение вернулось, а липкое и противное чувство в груди стало ощутимее. Почему-то весь оставшийся путь, прошедший в давящей тишине, ощущался как-то неприятно и тяготяще. Из слов парни только перекинулись взаимным прощанием и пожеланием спокойной ночи перед тем, как уже в Экспрессе по комнатам разойтись. От витавшей в воздухе недосказанности стало как-то слишком уж тошно. А недосказанность эта осталась и на следующий день. И чувство давящее в груди осталось тоже, усилившись, когда Авантюрин узнал, что Сандей ушёл как-то настолько незаметно, что тот его и вовсе не заметил. И вроде он догадывается, где халовианец может быть, а вроде и что-то говорит внутри, что он туда не пойдёт нарочно. И откуда в нём вообще это избегание? А, ещё лучше, почему оно авгина в принципе вдруг начало волновать? Сандей же, на самом деле, даже и не думал просто так сбегать. Заметил как-то раз случайно, что прогулка помогает мысли успокоить и упорядочить хоть немного, так что всего лишь ушёл в поисках успокоения. Идёт туда, куда ноги ведут, но в раздумьях не замечает почти, что постепенно повторяет вчерашний маршрут. По пути натыкается на какую-то аварию, серьёзность которой нагоняют только ругающиеся и угрожающие друг другу на пустом месте хозяева авто. Если присмотреться, повреждения — сущий пустяк, у одной машины лишь немного стекло треснуло, на второй — небольшая вмятина. Как часто в этом городе аварии? Прямо перед воротами парка развлечений, правда, он словно просыпается и разворачивается резко, идя в другую сторону совершенно — нет как-то настроения развлекаться. Авантюрину по каким-то причинам наоборот Экспресс покидать не хотелось. Вроде, уже завтра нужно улетать на другую сторону космоса и надо бы насладиться последним полноценным выходным, но нет желания. Зато есть желание провести весь день в хвалёном вагоне для вечеринок. Жаль, правда, что к вечеру эту попытку расслабиться прерывает странное сообщение от Яшмы: «Здравствуй, Какавача. Как там поживает наша маленькая воскресная пташка?» Авантюрин несколько минут непонимающе смотрит в экран, слегка бровь приподняв. Это шутка? Он ведь ещё вчера утром отправил отчёт по поводу Сандея, откуда такая повышенная заинтересованность? Только вот госпожа Яшма говорит, что никакого отчёта не получала. А ещё почему-то заявляет, что вчера утром Авантюрин вообще никак не мог попасть на Экспресс. От этого странного розыгрыша по телу бежит дрожь неприятная, заставляя авгина напрячься всем телом. Он судорожно листает сообщения, однако не находит ни намёка на вчерашний диалог. Наконец, взгляд натыкается на дату сегодняшних сообщений... Почему она вчерашняя? Авантюрин хмурится. Ему становится совершенно не по себе. Это массовый розыгрыш? Очередной кошмар? Подрагивающие руки вновь отправляют нужный отчёт, а после пишут сообщение в привычной шутливой манере так, будто это сам Авантюрин всех разыграл, а не они его. Нет, так не пойдёт. Это слишком похоже на противный сон на Пенаконии, только придуманный более изощрённым способом. Нужно срочно найти Сандея. Даже если это не он — быть может, он наверняка знает, как из этого выбраться, сам ведь уже такое делал! Только вот найти его выходит не так уж и просто. Авантюрин, по его личным ощущениям, прочесал все возможные места, но так и не нашёл ни намёка на "маленькую воскресную пташку", пока не начало темнеть. Может, у него откуда-то образовался топографический кретинизм и он банально потерялся? Неизвестно, но телефону и сообщениям доверять не хотелось вовсе. Кажется, последнее из возможных мест, которое осталось — именно то, в которое они вместе с Сандеем отправились вчера спонтанно. Думая об этом, Авантюрин прикусывает губу: сейчас как раз примерно то же время и, если его теория верна, чего ему абсолютно не хотелось — он знает, что увидит и услышит по пути. Знает и не хочет этого ни видеть, ни слышать. Не хочет, но всё равно идёт, потому что так нужно, потому что хочется закончить этот едва начавшийся кошмар. И вот он снова идёт по той самой дорожке, оглядываясь так нервно, будто в первый раз нарушил закон. Впереди раздражающе мигает только загоревшийся фонарь, а когда Авантюрин мимо проходит он и вовсе гаснет обратно, кусок дорожки отдавая в царство мрака. Мимо пробегает чёрный кот, за ним — настолько светло-рыжий, что даже почти белый. Сейчас он, правда, скорее жёлтый, потому что в попытке отрицания происходящего авгин присмотрелся к нему немного получше. В конце концов, дорожка приводит к возвышенности, с которой видно большую часть города, огни которого только-только начинают загораться. На спинке скамейки сидят два голубя, которые улетают, как только на них падает чужой взгляд. Это всё так сильно нервирует и заставляет усиленно искать глазами изменившиеся детали. И вот, наконец, Авантюрин находит ту самую изменившуюся деталь — на другой скамейке сидит так упорно разыскиваемый Сандей. Авгин даже чуть не вздыхает с облегчением, но почти сразу же одёргивает себя и хмурится, почти подбегая к халовианцу. Спешно приземляется рядом и даже почти говорит что-то, но мысль ускользает в ту же секунду, как Сандей поворачивает голову и встречается с ним взглядом. Авантюрин сразу же замечает покрасневшие глаза и влажные ресницы. Переводит взгляд на крылья — некоторые перья тоже немного влажные. Неужели он плакал?.. Давящее чувство в груди усиливается так, что даже дышать становится немного сложно. Противно признавать, но Авантюрин смягчается и успокаивается, даже как будто забывая весь свой гнев и то, что вообще хотел сказать. И вновь они в полной тишине, так ещё и здесь. Приятно, конечно, что Сандей не говорит ничего, однако именно сейчас тишина невыносимо давит. — Ты ведь тоже это заметил, да? — Авантюрин, в конце концов, не выдерживает и прерывает тишину. — Да, заметил, — Сандей на него даже больше не смотрит. Где-то в душе он благодарен, что авгин не задавал никаких вопросов, хотя было очевидно: он увидел. — Есть догадки? — Не ощущаю ни сил Гармонии, ни сил Порядка. Слишком мало подсказок, но ясно одно: мы, кажется, во временной петле. Именно это Авантюрин и боялся услышать. Руки предательски дрожат, так что и находиться здесь больше не хочется. Он тяжело вздыхает и поднимается, всем своим видом призывая Безымянного сделать то же самое. Снова они идут по тому же пути, но теперь не по себе уже обоим. Где-то вдалеке слышится сигнализация какой-то машины, с другой стороны вообще кричит неведомая птица, а где-то сзади лает собака. Сандея и вовсе почти передёргивает, он даже старается идти на одном уровне с Авантюрином, лишь бы избежать любых повторений. Диалог с экипажем Экспресса выходит тяжёлый, давящий и неприятный. Как бы хладнокровно некоторые Безымянные не старались себя вести, очевидно, что все до единого были крайне напуганы. Впрочем, напуганы были не только Безымянные: краем глаза Сандей заметил спрятанные за спиной авгина дрожащие руки, совершенно не сочетающиеся с уверенной позой и не менее уверенным выражением лица. Хотелось взять за руки, в своих ладонях чужие спрятать, быть может, даже обнять, но блондин бы это вряд ли оценил. Хотелось утешить и успокоить хоть как-то, слишком уж больно ощущать этот страх и беспомощность с чужой стороны, только вот в утешениях Сандей, к сожалению, не силён. В конце концов, было принято решение понаблюдать ещё столько времени, сколько потребуется. В целом осталось слишком много вопросов, например: почему всё помнят только те, кто был на Экспрессе? Что будет, если в момент перезапуска дня не находиться на Экспрессе? Продолжится ли это безумие на следующий день или же это был лишь своеобразный "сбой"? Эти вопросы, на самом деле, только сильнее в панику вгоняли, так что всех убедили разойтись по комнатам, дабы ситуацию и вовсе в абсурд не превращать. Сандей долго метался в своих мыслях туда-сюда. Метался так усердно, что даже не заметил, как оказался у чужой двери. Постучал неуверенно и услышал в ответ ещё более неуверенное "войдите". Несмело в комнату вошёл и даже немного удивился, не увидев на лице Авантюрина ни капли отвращения. Странно, но в этот раз он даже прогонять халовианца не спешил, лишь сидел на кровати и одеяло руками сжимал. — Что-то хотел? — Авантюрин голову вбок слегка склоняет, одаривая собеседника вопросительным взглядом. — Ах... Всего лишь хотел бы немного успокоить твой сон, если позволишь, — Сандей, на самом деле, даже почти и не заметил, как завис на некоторое время. Его вообще только голос чужой "пробудил". И непонятно, то ли он просто нервничает, то ли есть что-то ещё, что заставляет действовать так глупо. Авантюрин молчит. Отводит взгляд и губы поджимает, впадая в раздумья. Странно всё это, до жути странно. Казалось, что он только-только Сандею доверился на самую маленькую каплю, о чём даже одна мысль вызывала какое-то ощущение горечи, как вдруг происходит вот эта бредятина, так подозрительно напоминающая план с семью воскресеньями в неделю. Заставляет себя вновь на халовианца посмотреть и ненавидит себя за то, что тот кажется ему уж слишком настоящим, вызывая доверие. — Не позволю. Что ж, этого и следовало ожидать. Сандей вздыхает и разворачивается, даже шаг в сторону двери делает, пока Авантюрин сжимает одеяло всё сильнее и почти до крови губу кусает из-за внутреннего конфликта, в котором обе стороны неправы. — Стой. Халовианец останавливается и голову только в сторону голоса поворачивает. Видит, что авгин хмурится и старается в его сторону не смотреть, как будто решиться на что-то не может, а потом ложится, в одеяло кутаясь, поворачиваясь к собеседнику спиной. Бурчит тихое "посиди со мной, пожалуйста", отчего на лице Безымянного улыбка нежная расцветает. Под добро-спокойное "угу" Сандей аккуратно садится на кровать чужую, на самый её край, дабы лишний раз Авантюрина не тревожить. Даже не смотрит на него нарочно, будто спугнуть лишний раз боится, только комнату рассматривает, в коей блондин уже обустроился, кажется, как дома. Замечает на тумбочке какую-то брошь замысловатую, в которой гордо выделяется какое-то по-странному знакомое перо. А у Авантюрина, кажется, в голове успело пробежать триста тысяч мыслей разных, всевозможных "за" и "против", которые вогнали бы в панику, если бы по каким-то причинам присутствие Сандея не успокаивало, словно отводя от грани паники, пусть даже и совсем еле-еле. В конце концов, правда, Авантюрин понимает, что устал. Устал от этой паники, от дрожи в руках, от того, что сам не понимает, где его мысли, а где мысли, диктуемые страхами. Переворачивается на спину и безразлично в потолок смотрит, на самом деле желая только уснуть и отдохнуть. — Я слышал, у всех халовианцев с рождения прекрасные голоса, — через несколько минут бесцельного и молчаливого прожигания потолка взглядом авгин, в кои-то веки, прерывает тишину, заставляя Сандея посмотреть на себя наконец, но от потолка взгляда полусонного не отрывая, — как насчёт спеть для меня, чтобы оправдать это? Да уж, он действительно непредсказуем. Доказательством, помимо странной и спонтанной просьбы, служит ступор и замешательство Безымянного, смущённо лицо крыльями прикрывшего. — Я, признаться честно, очень давно не пел и не уверен, так ли мой голос хорош... Ну и ладно, это было чересчур ожидаемо. Авантюрин даже двигаться не хочет, только глаза закрывает и всё, надеясь уснуть поскорее. Даже почти отпускает халовианца просьбой уйти, однако слышит с его стороны тихое пение. Правда, он не поёт, напевает скорее какую-то простую мелодию без слов, быть может, колыбельную, но даже она в его исполнении почему-то звучит завораживающе прекрасно. Это даже заставляет Авантюрина глаза приоткрыть и лечь чуть удобнее, боясь при этом как-то не так двинуться, чтобы момент не разрушить. От Сандея взгляд оторвать невозможно: в слабом свете, исходящем из окна, он будто сияет, походя на ангела куда сильнее обычного, а его спокойная и расслабленная улыбка словно ещё сильнее скрашивает картину. Авантюрин слушает внимательно, слушает, слушает и... Закончив, Сандей смотрит на авгина, будто желая реакцию уловить, но только усмехается еле слышно, видя, как тот тихонько и мирно спит. Аккуратно протягивает к нему руку, не касаясь ни в коем случае, и использует свои силы, чтобы обеспечить отсутствие кошмаров на всю оставшуюся ночь. Да, он не позволил, однако оба знают, что именно этого он и хотел. Какое-то время рассматривает его, такого непривычно хрупкого и уязвимого, в кои-то веки полностью спокойного и уж слишком красивого и, наконец, почти нехотя в комнату к себе уходит с не покидающей лицо улыбкой нежной. И будто нет никакой временной петли, как и нет страха перед повторением сегодняшнего дня. А правило остаётся неизменным, хорошее вновь заканчивается с наступлением дня. Вновь это противное повторение, да ещё и Авантюрин ведёт себя как-то уж слишком холодно, словно сбегая каждый раз, как видит Сандея. Противные и больные эмоциональные качели, отвлекающие от расследования аномалии, из-за которой итак с каждым днём всё более тошно. Сандей честно старается не думать, к концу, по ощущениям, недели почти получается даже, ведь все эти дни Авантюрин о себе не напоминает практически, появляясь на Экспрессе только под вечер и даже так не всегда с Сандеем пересекаясь. И всё же пересечься приходится, когда приходит время поделиться своими теориями и наблюдениями за прошедший несколько раз день. Авантюрин Сандея будто нарочно игнорирует, даже не смотрит в его сторону, улыбаясь при этом привычно даже в такой момент. Сандей только руки на груди скрещивает и тоже в его сторону не смотреть старается, ведь с безразличием почему-то столкнуться страшно до боли. Впрочем, прогнозы далеко не радужные, да и настрой у всех уж слишком далёк от хорошего — за всё это время не удалось найти ни одной зацепки, а если и удалось, то они были настолько незначительны, что походили на бред и домыслы, вызванные неспокойным сознанием. Безымянные даже пытались покинуть планету на Звёздном экспрессе, однако даже легендарное Освоение оказалось бессильно — космический поезд словно бесконечно летел в одну сторону, при этом не сдвигаясь с места, а гиперпрыжки относили его обратно в окрестности злосчастной планеты. Были даже попытки попросить помощи у КММ и Альянса Сяньчжоу, но по каким-то причинам никто не приходил. От прямого движения в тупик разум медленно тает, словно вынуждая действовать безрассудно. И из присутствующих безрассудно действует почему-то именно Сандей. — Химеко, я бы хотел проверить, в какой момент цикл обновляется. С твоего позволения, могу ли я покинуть Экспресс до наступления следующего обновления, дабы сделать записи и продвинуть расследование? Боюсь, иного выбора у нас всё равно нет. Воцарилась давящая тишина. Все взгляды тотчас были прикованы к Сандею, на что тот лишь незаметно руки в кулаки сжал, стараясь не нервничать. Даже Авантюрин, наконец, на него внимание обратил, однако сейчас это почему-то совсем не радовало. Химеко нахмурилась, приложив руку к лицу в задумчивом жесте. — Это слишком опасно, мы не можем этого позволить, — Вельт неожиданно прерывает тишину, — что, если ты всё забудешь, как и остальные жители планеты? Сандей, если честно, даже теряется на секунду, оглядывая присутствующих. Ему казалось, что первой заговорит Март, хотя бы удивится в привычной ей манере, однако она лишь потеряно смотрела куда-то в сторону, держа себя за руку чуть выше локтя. Кажется, тема с забыванием чего-либо для неё куда более болезненна, чем казалось халовианцу. Взгляд цепляется за Дань Хэна, который вроде и хочет возразить, а вроде и поддерживает такое решение, находя его логичным и словно в глубине души тоже желая что-то забыть. Взгляд скользит дальше: Первопроходец только смотрит на всех, ожидая дальнейших слов и действий и не понимая, чью сторону занять. Химеко всё ещё молчит. На Авантюрина смотреть почему-то слишком страшно. — Я учёл вероятность такого исхода, — Сандей старается выглядеть уверенно, правда старается, но после Пенаконии он словно растерял все навыки доказывания своей точки зрения с завидной стойкостью, — не думаю, что забуду вообще всё, что когда-либо со мной было, если вообще забуду, максимум — все повторения сегодняшнего дня. Однако, несмотря на то, забуду я что-то или нет, я всё равно буду каждый час отчитываться Химеко или вам, господин Янг, о происходящем вокруг, дабы было легче отследить момент обновления. — Каждые полчаса, — Химеко даже не позволяет Вельту возразить, словно перманентно затыкая его своим серьёзным настроем настолько, что он вряд ли ещё что-то скажет, — судя по тому, что никто из нас ещё не застал сброс цикла, происходит он ночью, поэтому ты выдвигаешься ближе к вечеру. К сожалению, иного выбора у нас действительно нет. Сандей кивает, соглашаясь. Напряжение ощутимо растёт, отчего навигатор Звёздного экспресса просит всех разойтись по комнатам, в конце концов, время уже позднее. Уходя, Сандей краем глаза замечает нечитаемое выражение лица Авантюрина, но в этот раз словно боится даже думать о том, чем оно может быть вызвано. Эти безрезультатные метания и постоянное напряжение слишком выматывают, чтобы думать о чём-то другом, и даже если халовианец думать каким-то образом умудряется, он всё равно засыпает, едва голова касается подушки. А Авантюрин вновь уснуть не может. На самом деле, всё это время его вновь сопровождали кошмары, которые он наутро не помнил, однако уверен был почему-то, что они куда неприятнее и больнее прошлых. И боль ощущается не только от кошмаров, а ещё и от того самого чувства в груди, которое больше не давит, а разрывает в клочья. Он не уверен, является ли Сандей его причиной, если рядом с ним оно успокаивается, но искренне надеется, что оно в конце концов исчезнет, если с халовианцем контакт ограничить максимально. Надеется, но в глубине души знает, что ему это не поможет. И именно это знание его к чужой двери приводит, заставляя долго думать над тем, стоит ли вообще заходить. Из-за этого знания он даже руку поднимает, дабы постучать, однако собственное упрямство на пару со страхами перевешивает, заставляя уйти восвояси так же тихо и внезапно, как и пришёл. И из-за этого же упрямства со страхами вперемешку Авантюрин долго не решается на простой разговор. Так долго, что для Сандея даже наступает пора уходить, и он, впрочем, это и делает. На самом деле, авгин абсолютно не понимает, что чувствует от того, что халовианец может забыть весь этот нескончаемый день сурка и всё, что происходило во время него. Вроде ему должно быть плевать, а вроде и внутри что-то щемит так неприятно, ноет, болью отдавая, и не даёт никакого покоя. И он всё думает, вертя в руке фишку, думает, но к выводу придти никак не может. Вернее, может, но вывод этот ему почему-то не очень-то нравится, ведь он предполагает разговор с Сандеем, к которому, наверное, оба не готовы. Наверное, они ни к какому разговору не готовы в принципе. Или, быть может, к нему не готов только Авантюрин. Он не знает, так что решает рискнуть и поставить на то, что мягкая натура Сандея простит и прояснит все недоразумения между ними, а если не все, то хотя бы некоторые. За весь этот отрезок зацикленного времени, смутно называемый неделей, Авантюрин по чистой случайности успел заметить, что халовианцу уж очень приглянулась эта злосчастная возвышенность — слишком часто его дурацкая пернатая головушка там мелькает. Да и вообще весь он дурацкий, жаль только, что почему-то притягивает всё равно как-то неестественно. Авгин уверен на миллиарды процентов, что найдёт его там в очередной раз, поэтому именно туда и направляется. И действительно — он здесь, собственной персоной, стоит себе, оперевшись о декоративный заборчик и смотря то ли куда-то за горизонт, то ли на город. А всё красиво так: эти облака цвета герани и Сандей на их фоне тоже красивый очень, просто ужасно. Ужасно, что Авантюрин об этом подумал и подметил это, а ещё ужаснее — он продолжил наблюдать издалека, не подходя близко, словно Сандей какая-то пугливая экзотическая птичка. Что ж, может быть, он действительно довольно экзотический, раз уж красивый такой, а может быть во всём виноват закат, в свете которого серые перья стали розоватыми, а светло-голубые волосы местами приобрели какой-то красиво-дурацкий лавандовый оттенок. И непонятно, зачем Авантюрин вообще смотреть продолжает, но одно маленькое и глупое подёргивание крылом заставляет согласиться с прошлым собой в том, что перед ним действительно красавец всея Пенаконии. — Может, перестанешь уже сверлить меня взглядом и подойдёшь? Авантюрин вздрагивает еле заметно, однако на приглашение отвечает, молча подходя и больше на халовианца смотреть не решаясь. — Что-то хотел? Молчит. Колеблется какое-то время, даже отворачивается почти, чуть хмурясь, ведь даже не знает, что сказать. — Почему тебе так нравится это место? — и сразу же губу прикусывает. Какой глупый вопрос, Эоны, зачем он его вообще задал? Неужели нельзя было придумать что-то получше? А Сандей усмехается только, тем самым случайно дав Авантюрину немного спокойствия. Но только немного, потому что слишком уж безрадостно эта усмешка звучит. — Напоминает о месте, где я в последний раз виделся с сестрой... И о месте, где ты показал мне фейерверк. Авгин понимающе мычит и, наконец, смотрит на собеседника. Смотрит недолго, всего пару мгновений, а затем поджимает губы и взгляд отчего-то печальный отводит, хмурясь. — Скажи... Почему ты вызвался на что-то столь опасное? Что, если при обновлении сотрётся не твоя память, а ты сам? — Ну а кто, если не я? И вообще, вдруг... — Сандей замялся под вернувшимся к нему пронзительным взглядом Авантюрина, — вдруг мир меня забудет? Тогда, быть может, не будет никаких переживаний о моей жертве... И, быть может, мне наконец-то станет легче. Сандей улыбается. Снова притворно, как-то безэмоционально даже, словно робот какой-то не очень хорошо развитый. От этой противной и лживой улыбки кулаки Авантюрина непроизвольно сжимаются, как и что-то у него в груди. Мерзко. — Зачем такие геройства?.. — Авгин еле выдавил это из себя каким-то тихим и поникшим голосом, настолько жалким, что захотелось самого себя ударить. Лицо его собеседника в этот момент сменилось на безразличное, а он сам и вовсе отвернулся, серые крылья складывая. — Зачем ты продолжаешь? Почему ты со мной то добрый и открытый, то избегаешь без причин и повода? Зачем ты даже сейчас делаешь вид, что волнуешься? Зачем ты всё это делаешь, если я тебе безразличен? Авантюрин замирает. Кажется, не дышит даже какое-то время. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает его обратно, выглядя, как какая-то глупая рыба. Слова, будто комок, застряли в горле, мешая и говорить, и дышать. Сандей медленно надел капюшон на голову, сжавшись и став почему-то таким маленьким и уязвимым, что на мгновение захотелось его обнять. И Авантюрин обнял бы, если бы не запрещал себе всякую близость, боясь её. Вечно напряжённые плечи дрогнули и напряглись сильнее, пока их хозяин всеми силами старался дрожь в голосе унять. Что ж, у него это определённо получилось. — Уходи, пожалуйста. И не разговаривай со мной, пока не найдёшь ответ. Голос Сандея звучит сухо и горько, а слова и вовсе режут не хуже ножа. Авантюрин искренне понять хочет, в какой момент стал так чувствителен к таким словам. Или, быть может, он стал чувствителен именно к Сандею? Он не знает, правда. Не знает, однако почему-то в груди так болит, так жжёт, что и самому уйти хочется, лишь бы этой уязвимостью не пользовались, не вертели им, как хотят, даже если Сандей такого больше никогда в жизни не сделает. Приходится немалые усилия приложить, чтобы развернуться, а чтобы на ватных ногах уйти — тем более. Сандей слышит эти шаги неуверенные, затихающие по мере отдаления от него Авантюрина. Слышит и сжимается ещё сильнее, глаза крыльями закрывая, всё равно всё плывёт. Спустя несколько минут, правда, дрожащими руками достаёт телефон — нужно отчитаться Химеко. «Всё ещё никаких аномалий. Разве что недавно приходил Авантюрин, однако я так и не понял, чего он хотел. Мы не разговаривали.» Уснуть этой ночью для авгина оказалось настоящим испытанием. Если раньше ему казалось, что он может своими мыслями управлять, то сейчас появилось ощущение, что это они управляют им. Сплошной бардак в голове, мерзкий беспорядок, не дающий уснуть и заставляющий тело сжаться от непонятной тревоги и волнения по неизвестным причинам. Впрочем, может, они и известны, но явно не Авантюрину, в конце концов просто вырубившемуся от усталости. Тревоги, правда, преследовали его и во снах, не давая покоя и заставляя просыпаться раз за разом, словно нарочно мешая телу восстановиться и отдохнуть, тем самым наказывая за какие-то грехи. А Сандей и вовсе не спал, сегодня нельзя. Прогуливался по городу, послушно отчитываясь Химеко каждые полчаса о происходящем вокруг. Старался искать аномалии, но всё равно не находил ничего. Старался прогонять мысли о сегодняшнем разговоре, лишь бы не сбивать самого себя, но они нарочно всё лезли и лезли, иногда отвлекая халовианца от основной цели. Что если Авантюрин нарочно пытается его разбить? Тогда... Почему его лицо выражало такую искреннюю боль и печаль? Уже светает и близится время в очередной раз написать Химеко. Сандей достаёт телефон, открывает чат и пытается собраться с мыслями, устремив взгляд к звёздам, медленно тающим в лучах нежного розового рассвета. Ночной холод постепенно отступает, уступая место утренней прохладе, а Сандей... А Сандей не понимает, как вообще здесь оказался. Смутно припоминает, как озвучил предложение лично проверить сбросы, но не помнит, что на него ответили. Опускает взгляд и обнаруживает в руке телефон с открытым чатом с Химеко. В чате только сообщения, написанные до временной петли. Халовианец хмурится и напрягает память, пытаясь вспомнить, что хотел написать. Голова начинает болеть, спать хочется безумно, а нужные мысли так и не идут. На самом деле, мысли не идут вообще никакие. Сандей никому и никогда не пишет по пустякам, а госпоже навигатору уж тем более, так что, кажется, он действительно забыл нечто очень важное... Только вот что? Ответ найти так и не получается, но чувство, что нужно написать ей хоть что-то всё никак не отпускает. «По каким-то причинам я оказался ранним утром на улице и совершенно ничего не помню. Сколько времени прошло с момента, когда я предложил лично проверить в какой момент происходят сбросы?» Сандей тяжело вздыхает. Вряд ли это то, что он изначально хотел написать, однако в ситуации, в которой невольно оказались Безымянные и Авантюрин, — мысль о нём почему-то отдаётся внутри какой-то горечью, — провалы в памяти тоже звучат крайне важно. На самом деле, халовианец даже и не надеялся на ответ в такое-то время, казалось, что Химеко может спать до сих пор, поэтому прогуляться ещё немного показалось вполне хорошей идеей, но... «Срочно возвращайся на Экспресс.» По коже пробегает неестественный холодок. В обычное время такое сообщение может показаться пропитанным стандартной заботой госпожи навигатора, однако сейчас оно почему-то слишком напрягает, да и ответила она мгновенно, что странно для настолько раннего времени. На часах слегка за полшестого утра и Сандей почти бежит на поезд с чувством, словно произошло что-то плохое. А плохое действительно произошло: он забыл весь прошедший день. И вроде в такой ситуации логично было бы волноваться или хотя бы взбодриться от переживаний, однако усталость перекрывала любое другое чувство. С самого момента сброса Сандея преследует чувство какого-то противного морального опустошения, а из желаний осталось только желание спать. — То есть, получается, что сброс произошёл где-то в районе полшестого утра, верно? — Сандею совершенно не хотелось продолжать тему потери памяти, поэтому он постарался поменять русло диалога. — Если, по твоим словам, в твоём первом воспоминании ты держал телефон в руке и в нём был открыт чат со мной — выходит, что так. Мы условились, что ты будешь отчитываться мне каждые полчаса. Оказывается, не зря, — Химеко, если честно, выглядела не менее сонной и уставшей, однако всё равно почему-то казалась довольно живой. Быть может, этому поспособствовала серьёзность и некая озадаченность, а быть может и искреннее волнение за одного из своих подопечных. — Я рад, что был полезен и надеюсь, что благодаря этому расследование продвинется. Если будет угодно, я готов повторить проверку времени сброса ещё раз, ведь он вполне может происходить каждый раз в разное время. — Нет, мы не можем так рисковать. Я не знаю, вызвано твоё состояние одной усталостью или же за этим кроется что-то ещё, но я больше не могу подвергать тебя или кого-либо из экипажа такой опасности. Мы всё ещё не знаем, что вызвало временную петлю, как и не знаем, пострадает в следующий раз только твоя память или ты сам, — женщина оглядела чуть пошатнувшегося халовианца и тяжело вздохнула, — спасибо за твою помощь и самоотверженность, Сандей. Можешь идти спать. Сандей кивает в знак благодарности и уходит в свою комнату. С каким-то странным чувством засыпает, едва его голова касается подушки. Не было сил думать, не было сил волноваться, даже мыслей не было — одна сплошная пустота. Видимо, он действительно во всех смыслах ужасно устал. Авантюрин весь день, как на иголках. Сначала он еле проснулся, перед этим всю ночь нормально не спав, затем снова вспомнил разговор вчерашний, не дающий покоя никакого. Хотелось бы понять, с каких пор он стал таким чувствительным, что аж от самого себя противно раз в пять сильнее обычного, но ни одной разумной мысли в голову не шло. Хотелось бы и самому найти ответ на вопрос Сандея, однако и тут тоже ни одной мысли не было, даже неразумной. И чтоб совсем себя не изводить, авгин прогулялся по Экспрессу немного, но быстро вернулся к себе. Провести день в предоставленной ему комнате показалось вполне неплохой идеей, в конце концов, у него не было ни аппетита, ни желания с халовианцем пересекаться, а уж тем более видеть в его глазах печаль, обиду и разочарование. И во всех этих мыслях и тревогах Авантюрин вновь уснул, проспав практически до самого вечера — недосып дал о себе знать. Тем не менее, из комнаты он всё равно не выходил до самой ночи, в конце концов решив прогуляться по тёмным ночным вагонам. В окнах всё тот же пейзаж, вагоны неизменны и монотонны, идентичны практически, словно мгновение застыло в чьей-то памяти, как старая фотокарточка. И всё было бы неизменно и дальше, если бы вдалеке не послышалась музыка, заставившая Авантюрина остановиться в замешательстве. Пусть и внезапно, но на удивление ни капли не страшно, даже наоборот прекрасно и завораживающе — вот так можно описать эту мелодию, кажется, скрипки. Интерес перевесил и заставил пойти дальше. По мере перемещения по вагонам музыка становилась всё громче и, как авгин не мог не заметить, звучала она довольно печально. На самом деле, ему казалось, что любая мелодия скрипки звучит печально, да и вообще скрипка — инструмент для кого-то столь же печального и утончённого, вроде таких людей, как... Сандей? Да, это определённо он, стоит себе в дальнем вагоне и с закрытыми глазами играет какую-то прекрасную мелодию, слабо освещаемый светом луны из окон и золотым свечением странных ангелоподобных созданий, суетливо летающих вокруг. Выражение лица нечитаемо, непонятно, насколько напряжено тело, а смычок плавно скользит по струнам, ловко управляемый бледной рукой. Настолько красиво, что Авантюрин даже забывает, насколько не хотел с ним пересекаться. Наблюдает и слушает только, приоткрыв рот, пока мелодия не замолкает. Сандей, наконец, открывает глаза и вздрагивает, видя знакомый силуэт неподалёку. Маленькие создания рассыпаются в воздухе, исчезая, а их хозяин чуть не роняет музыкальный инструмент из рук. — Что ты здесь делаешь? Неужели я ушёл недостаточно далеко? — В золотых глазах читается искреннее удивление, даже выражение лица не выдаёт никакого намёка на обиду. Неужто снова притворяется? — Не мог уснуть и решил прогуляться, — прячет резко задрожавшие руки за спиной, — а что ты здесь делаешь? — Ах... Я тоже не мог уснуть, поэтому мне показалось, что игра на скрипке может помочь привести мысли в порядок. К тому же, я давненько на ней не играл. Не волнуйся, я больше не буду мешать — как раз собирался уходить. — Ты не мешаешь, — Авантюрин взгляд отводит неуверенный, стараясь не отпускающее противное чувство в груди угомонить, — прогуляешься со мной обратно? Сандей мягко улыбается и угукает, подходя ближе. Идут они в полной тишине, во время которой халовианец безуспешно понять пытается, что у авгина на уме такого, что сделало его поведение настолько странным. Пытается, но всё равно не понимает даже тогда, когда приходит пора прощаться, стоя у двери в комнату чужую. И только он разворачивается, шаг вперёд делая, как его аккуратно хватают за ткань пижамной рубашки, заставив остановиться и голову повернуть. — Можешь... — Авантюрин поджимает губы и смотрит в пол, — посидеть со мной ещё раз?.. Сандей моргает удивлённо. Ему только показалось, что он начал хоть немного понимать Авантюрина, как его поведение изменилось на какое-то до жути странное. И всё же, по каким-то причинам, отказывать ему не хотелось. — Да, конечно могу. Пойдём. И вот они уже сидят рядом на кровати. Скрипка аккуратно лежит где-то на тумбочке, поблёскивая в свете луны и звёзд, а Авантюрин понять не может, почему Сандей такой спокойный, несмотря на просьбу не разговаривать с ним. Будто его и вовсе подменили. — А что это были за существа? — Ах, какая жалкая попытка завязать отвлечённый диалог. — Они... Наверное, что-то вроде маленьких осколков воспоминаний. На самом деле, я и сам не уверен, однако от них становится немного теплее. — Должно быть, эти воспоминания счастливые. — Вероятно, — Сандей мнётся пару мгновений, а затем улыбается печально и куда-то в пол смотрит, — неужели тебе и правда интересно? Разве тебе не безразлично всё связанное со мной, Авантюрин? Авгин замирает. Снова этот противный вопрос, почему-то загоняющий в угол, и по непонятным причинам волнующий. Зачем он снова его задаёт? Издевается? Тогда и Авантюрин поиздевается. Непонятно правда, над собой или над собеседником. — Ты уже задавал этот вопрос, — звучит холодно и отстранённо, а затем внезапно поворачивается к Сандею и на кровать его валит, садясь сверху и прожигая его холодным взглядом своих стеклянных глаз, — желаешь узнать, действительно ли безразличен? Тогда воспользуйся мной, как тебе угодно, быть может тогда мы оба это узнаем. Довольно выгодная сделка, не думаешь? Сандей какое-то время глазами хлопает ошарашенно. Взгляд бегает туда-сюда, осматривая авгина и замечает, как тот руки за спиной прячет. Боится, очевидно. И даже так он красив божественно, настолько, что дух захватывает. Нужны немалые усилия, чтобы взгляд от него отвести. Впрочем, Сандей и не отводит, попросту не видит в этом смысла. Хотелось бы взять его за руки, да только вот страшно, ведь, в отличие от блондина, халовианец рисковать не привык. Взгляд смягчается, Авантюрина даже жалко по-доброму становится. К сожалению, они оба запутались. — Я не буду тобой пользоваться ни в каких целях, иначе просто себя не прощу. К тому же я вижу, что сам ты этого совершенно не хочешь, — закрывает глаза, словно вновь показывая неизвестно откуда взявшееся доверие, и вздыхает опечалено, — а касаемо того, задавал ли я этот вопрос... К сожалению, весь, скажем так, вчерашний день стёрся из моей памяти. К чему бы мы ни пришли — я этого не помню. И вновь Авантюрин замирает. Неужели вселенная дала ему второй шанс? Он медленно наклоняется, размещая дрожащие руки по бокам от Сандея, и утыкается лицом в его грудь, рвано вздохнув. — Я уже совершенно ничего не понимаю. Почему-то мне хочется тебе довериться, но от этого, если честно, так противно, что хоть на стену лезь, — и голос звучит так горько, сломлено как будто, а ещё очень тихо, — что мне делать, Сандей? — Я... Не думаю, что смогу тебе сейчас хоть что-то посоветовать. Однако готов сделать всё, что попросишь. Искренне попросишь. Надеюсь, от этого тебе станет хоть немного легче. Авантюрин молчит какое-то время, пытаясь дыхание выровнять практически безуспешно. Кусает губы, не решаясь сказать хоть что-то, но всё же выдавливает из себя на грани слышимости: — Прошу... Не оставляй меня сегодня. Останься со мной на ночь... Обещаю не делать ничего странного. — Останусь, если позволишь мне взять ещё одно одеяло. И уйду, если вдруг решишь прогнать. Обещаю. Авантюрин кивает, тихо угукая. Медленно сползает с Сандея и ложится рядом, боясь отвернуться то ли от привычного ожидания ножа в спину, то ли от того, что кажется, будто халовианец исчезнет, если он это сделает. Сворачивается в клубок, в одеяло укутавшись и где-то внутри всё ещё проходя через тысячи стадий отрицания. Безымянный находит в шкафу второе одеяло, а затем ложится рядом аккуратно, крылом авгина слегка касаясь, и глаз не смыкает, пока тот не уснёт. А когда он засыпает, наконец, позволяет уснуть и себе. И снится даже авгину что-то такое приятное, что просыпаться не хочется не из-за ненависти ко всему миру, а из-за желания побыть счастливым ещё хоть немного дольше. Организм, правда, решает иначе и принуждает его проснуться наконец. Поначалу он даже пугается, видя напротив эту дурацкую пернатую макушку, однако мысли постепенно заполняют воспоминания, одновременно и успокаивающие, и и удручающие. От самого себя противно. Противно, что он так быстро сломался и позволил кому-то так прочно войти в его жизнь, вертеть собой, как угодно и испытывать что-то непонятное и неописуемое. Сандей, вроде, немного выше Авантюрина, однако сейчас почему-то кажется таким маленьким и беззащитным, будучи укутанным в одеяло с какими-то странными и дурацкими узорами. Удивительно даже, как что-то настолько маленькое и беззащитное какими-то совсем незначительными вещами заставило Авантюрина осознать, что впервые за неделю его грудную клетку больше ничего не сдавливает, не жжёт противно где-то в районе солнечного сплетения, да и вообще теперь какая-то лёгкость ощущается пьянящая. Удивительно, как он, такой маленький и беззащитный, умудрился стать единственным, кто его понял и даже, кажется, принял. Хотелось бы, если честно, понять его тоже, может даже узнать о нём немного больше. Он рассказал о себе всего единожды, однако этого словно слишком мало, по лицу видно было, что есть ещё что-то, что его тревожит, но вот только расскажет ли он? Поведает, почему его плечи всегда напряжены так, что напряжение это отступает, кажется, только во сне? Ещё почему-то хотелось бы его погладить так аккуратно, в то время как он спит себе спокойно, пока напряжение его отпустило наконец. Поиграться с волосами мягкими, зарыться в них пальцами, только вот будить не хотелось. Никогда прежде у Авантюрина не было потребности в близости, да и сейчас он понять не может, есть ли она, однако вопрос всплывает сам собой: это и есть причина того, почему люди так жаждят близости и дорожат ею? Близость, как понятие того, что авгин испытывал когда-либо, с годами стёрлась из памяти после потери семьи по указу одной сволочи, так что теперь всё ощущается так странно и по-новому, но почему-то вовсе не отторгающе, как ему казалось раньше. Авантюрин ложится на спину и руку под голову кладёт, за своими мыслями не замечая, как сосредоточенно изучает взглядом потолок. Благодаря всему этому он даже не замечает, как у лежащей рядом головной боли дыхание становится чуть тише, а плечи вновь, как всегда, напрягаются рефлекторно. И так забавно выходит: пока авгин изучает взглядом потолок, халовианец изучает взглядом авгина. Красивый. Очень. Пусть и помятый после сна, но всё равно прекрасный. И только одна деталь из всей его достойной молитв прекрасности выбивается — чёртово клеймо на шее, которое ему оставил какой-то больной ублюдок много лет назад. Это клеймо ничуть не делает его божественную, по мнению Сандея, внешность хуже, совсем нет, однако заставляет чувствовать невообразимую печаль и сочувствие, особенно когда собственными глазами видел момент его получения в чужой памяти. Обычно Сандей нарочно игнорирует эту маленькую деталь, не смотрит на неё, словно пытаясь таким образом не напоминать Авантюрину о его прошлом, поэтому и сейчас его взгляд скользит чуть выше, очерчивая собой невообразимо красивые глаза и прекрасные черты лица. Пялиться, безусловно, невежливо, но пока он не заметил можно и немножко злоупотребить, особенно когда он так близко. Хочется коснуться, но страх разрушить этот момент и каким-то странным образом навредить в очередной раз оказывается сильнее. И стоило только по случайности встретиться взглядами, как Безымянный глаза мягкими крыльями закрыл, вздрогнув перед этим, под мягкий смешок со стороны авгина. Вскоре послышался шелест постели и Сандей почувствовал движение, а убрав крылья от глаз увидел сидящего к нему спиной Авантюрина. — Знаешь... Спасибо тебе, Сандей. За то, что не поставил под сомнение мою спонтанную просьбу. Мне... — вздыхает, и вовсе поднимаясь с кровати, при этом будто пересиливая себя, прежде, чем что-то сказать, — мне стало немного легче. Сандей мягко улыбнулся и угукнул, следуя примеру собеседника и поднимаясь с постели, потянувшись при этом. И если для халовианца это потягивание — ничего такого, то авгин завис при виде такого расслабленного Сандея, засмотревшись на его не столь большие чёрные крылья, рефлекторно расправившиеся при потягивании. Только сейчас он, наконец, смог рассмотреть их достаточно хорошо, да ещё и при свете дня: миниатюрные из-за увечья, на вид мягкие и с прекрасным синим отливом, так подходящим под его серо-голубые волосы. Глупо отрицать, что он всё ещё старается выглядеть идеальным, что у него, безусловно, получается, однако этот изъян, так тщательно скрытый от чужих глаз, все старания на нет сводит. На мгновение даже обидно становится за него: как бы ни старался, идеала всё равно не достичь. И всё же, отвлечься от неидеально-идеальной картины приходится — Сандей крылья складывает и прячет их под накинутым на вновь напряжённые плечи одеялом, уходя из комнаты и оставляя Авантюрина наедине с собой. Кажется, перед уходом он сказал что-то о расследовании, но, честно, авгин не слушал — крылья, пусть и спрятанные, привлекли его внимание куда сильнее. Какой-то странный прилив тепла в грудной клетке заставляет лениво проваляться в постели чуть дольше, чем следовало бы, но зато в общем вагоне Авантюрин замечает, как Сандей и стеллароновая бомба замедленного действия в человеческом обличии что-то обсуждают, и обсуждают довольно сосредоточенно, Сандей даже что-то записывает в свою книжку, носимую с собой везде и всюду. И вроде даже хотелось ему что-то сказать, однако наличие Первопроходца мешало, да и слова нужные на ум не приходили. Как бы авгин ни любил в качестве рабочей обязанности совать нос в чужие дела, сейчас подслушивать разговор казалось действием нелогичным: с Безымянными он в одной лодке, значит, расскажут, если это что-то важное, а если нет — желания знать график дежурств на Звёздном Экспрессе не возникало. И пусть он ушёл поспешно, сделав вид, что не обратил на беседующих внимания, мысль об одинаковых улицах, пейзажах и действиях абсолютно не прельщала, соответственно, даже не было идей, чем бы заняться. Из интереса захотелось даже поиграть в альтруиста: сначала Авантюрин предотвратил небольшую аварию вместе с заученной наизусть противной руганью владельцев авто, чуть не устроив при этом ещё одну аварию, затем позвонил в определённые службы, дабы те починили дурацкий фонарь и, задавив их своим авторитетом, действительно добился своего, а после и вовсе направился в парк развлечений, желая ещё что-то учудить, но... Взгляд зацепился за сахарную вату, тот самый злосчастный ларёк. Забавно даже выходит: о Сандее он весь день не вспоминал, но зато такая мелочь заставила перед глазами появиться картинку с той самой детской радостью от той самой дурацкой сахарной ваты. И ведь авгин её даже купил, чтобы понять, что же именно в ней такого замечательного, но в итоге еле доел её из-за излишней приторности. Может, отдал бы и вовсе её ребёнку какому-то, да вот только их почему-то здесь совсем нет. Даже ушёл из парка в конце концов, ведь стало как-то не по себе почему-то. Наверное, во всём виновата сахарная вата, в прошлый раз ведь тоже было что-то подобное. Удивительно даже, что Авантюрин об этом только сейчас вспомнил. Когда авгин на Экспресс вернулся, взгляд даже почему-то на несколько мгновений дольше на улыбке Сандея задержался, пусть она и была вполне себе обычной, обычнее некуда. В этом тоже, наверное, виновата сахарная вата. Да и вообще она во всём виновата, если честно — такие дурацкие мысли нагоняет, ещё и сладкая до тошноты. И вот снова ему не спалось. После прошлой ночи ощущалось какое-то непривычное одиночество, холод и пустота, противно залазящие под кожу и нагоняющие за собой ворох странных мыслей. И самой навязчивой из этих странных мыслей была мысль о том, чтобы снова уснуть с Сандеем рядом. По каким-то причинам она казалась правильной и необходимой, но в то же время неправильной и противоестественной. В целом любая мысль о какой-либо близости у Авантюрина словно вызывала уведомления о множественных системных ошибках, а ещё табун мурашек на всех внутренних органах, от которых становилось плохо. Плохо, давяще, неприятно, но одновременно с этим где-то в груди что-то теплилось и грело еле различимо, что, в общем-то, с толку и сбивало больше всего. Поспать нормально, впрочем, так и не получилось — тревожные мысли будили каждый час, по ощущениям, пока и вовсе свет в глаза не начал бить так, что уснуть вновь не представлялось возможным. И даже день вышел какой-то совсем никакой. Ещё более никакой, чем всё то зацикленное месиво, что было до этого. И был он никаким ровно до того момента, как Авантюрин случайно не встретил Сандея, сосредоточенно прогуливавшегося близ этого злополучного парка. Если честно, парк этот ему уже осточертел, как и, наверное, всем Безымянным, вместе со всей этой чёртовой планетой, лишь недавно начавшей развитие, и вместе со всем этим зацикленным городом. — Если честно, не ожидал тебя здесь увидеть, — из сосредоточенности лицо Сандея приобрело выражение мягкости и приветливости, а от улыбки теплом так и веяло. — Странно было бы рано или поздно не пересечься, раз уж мы заперты в этой однообразной клетке, — Авантюрин улыбается. Вроде и как обычно, а вроде от улыбки Сандея собственная начала выглядеть почти искренне. — И то верно, — на пару мгновений сосредоточенность на халовианское лицо возвращается, пока он оглядывает парк, а после снова эта мягкая улыбка возвращается вместе со взглядом золотых глаз, — прогуляемся? Собственно, а почему нет? Авантюрин кивает, и вот они с Сандеем снова в этом злополучном парке, прямо как в самый первый день! Но как бы это ни удручало, сейчас ощущения почему-то другие. Другие в приятную сторону, что удивительно. Быть может из-за того, что Сандей не просто как знакомый теперь ощущался, а как кто-то вроде друга... Не то чтобы у Авантюрина всерьёз были друзья когда-либо в жизни, но через свою крайне твёрдую эмоциональную броню даже он смог ощутить, что относится к этому дурацкому Безымянному куда теплее, чем к кому-либо в принципе. И неясно даже, что его так "покорило" — быть может, искренность? Быть может, он единственный, в ком не чувствовалось презрение или безразличие и единственный, кто сравнил его с собой, а значит и признал равным себе? Непонятно. Непонятно даже, что Авантюрин конкретно чувствовал — просто тепло и всё. — Как ты себя чувствуешь? Не ощущаешь чего-то странного? — спокойный и вежливый голос Сандея прерывает поток мыслей, захвативший голову Авантюрина на последние, кажется, полчаса. А ведь после этого вопроса организм перестал игнорировать странное ощущение, преследовавшее авгина на протяжении всей прогулки. Снова как-то не очень стало, как и всегда, когда он был в этом парке или просто мимо проходил. Странно. — Да, есть что-то такое, — подтверждает Авантюрин, — мне как будто как-то... Не по себе. А Сандей только хмыкнул задумчиво. Хмыкнул и раскрыл свою книжку записную, быстро там что-то помечая. И вроде даже спросить хотелось, что же он там написал, однако Авантюрина сейчас другой вопрос волновал, не давая покоя. Настолько не давая покоя, что тот даже отвернулся, смотря куда-то в воду с набережной, на которой они оказались почти случайно. — Я всё хочу спросить... Можно снова переночевать с тобой? Тишина. Авантюрин стучит пальцами по ограждению, в нетерпении ожидая ответа. Секунды кажутся вековой пыткой. Слышится тихий и беззлобный смешок, заставляющий голову повернуть обратно в сторону собеседника. — Ну конечно можно. Ну вот опять. Опять он не задаёт никаких вопросов, опять соглашается на какой-то бред, опять его улыбка такая мягкая, нежная и красивая и опять он такой красивый на фоне этих дурацких облаков цвета герани. И в глазах выражение тепла какого-то, как от солнца, наверное. Да и похожи они желтизной своей на солнце как будто. Быть может, даже больше, чем на золото. Ветер треплет волосы серо-голубые, заставляет прекрасные солнечные глаза закрыть, а авгин лицо чужое рассматривает в подробностях зачем-то. Замечает впервые родинку маленькую около уха, обычно волосами скрытую, взгляд за неё прямо-таки цепляется, учитывая, что на остальной бледной коже ни единого изъяна нет. Опять он засмотрелся, вот дурак. Опять, опять, опять... И вот Авантюрин снова в этой комнате, в которой даже почти не помнит, как оказался. Рядом снова тихо сопит одна пташка, зато вот в этой кровати он впервые. Впервые он осматривает эту комнату, а не её жильца, привыкшими к темноте глазами. Взгляд, правда, особо ни за что не цепляется. Как и в любой другой комнате, в этой есть какой-то свой запах... И тут он, если честно, очень приятный. Знакомый до жути, но всё равно приятный. А знакомый он как раз из-за того, что является одним из линейки парфюма, которую выпустили под началом самого Авантюрина. Только сейчас он почему-то вспомнил, что Сандею они давно уже нравились, вообще-то. Наверное, всего этого авгин бы и не заметил, если бы его по каким-то причинам не мучила бессонница. И не заметил бы, как к нему прижались постепенно, заставляя вздрогнуть, но не отстраниться по каким-то причинам. Оставалось только в потолок смотреть, не зная, что делать, пока на плече не появилось ощущение влажности. И вот Авантюрин голову поворачивает на Сандея, рядом лежащего, и его сердце сжимается почему-то от картины того, как по чужому лицу бледному слёзы текут. Он теряется и колеблется, затем по волосам мягким рукой проводит, поглаживая тем самым. Дрожащей рукой ниже опускается и обнимает зачем-то, позволяя нагло к себе прижиматься. Очень сильно не по себе, страшно безумно, но одновременно с этим горько от слёз чужих и уютно от такой близости. Какой-то эмоциональный всплеск, которого никто не просил и не ожидал. Повезло, что спящий Сандей быстро успокоился, благодаря чему и Авантюрин вскоре уснул. И вроде бы он должен был проснуться позже Сандея, однако всё равно с утра обнаружил себя в объятиях ещё спящего халовианца. Странно и неловко, страшно всё ещё, но так приятно почему-то, сердце так и радуется от этого тепла. И всё же, чувства бывают обманчивы, они пьянят и лишают рассудка, так что Авантюрин отодвигается настолько, насколько это возможно, чтобы Сандея не разбудить. Хотя, может быть, это лишь оправдание для того, что он хотел бы побыть в этих объятиях немного подольше. Неважно. Занять себя нечем, а оттого взгляд по комнате блуждает, как беспокойный солнечный зайчик. Падает на симметрично расставленные книги, стоящие по размеру склянки духов и многочисленный мерч дорогой младшей сестры хозяина комнаты, расположенный в каком-то странном порядке. Зная то, что Сандей является главным фанатом своей сестры, в голову само лезет предположение, что расположен он в порядке выхода в свет. И ведь все фигурки, пластинки и постеры стоят строго на одинаковом расстоянии между собой... Ах, точно, Авантюрин припоминает — у Сандея ведь обсессивно-компульсивное расстройство. На моменте, когда любопытный взгляд наткнулся на миниатюрную фигурку Пенаконии, вероятно, подаренную Безымянными, а в мыслях всплывает шуточка о комплексах, рядом чувствуется шевеление. Лилово-голубые глаза тотчас оказываются прикованы к сонному лицу, на котором медленно начинает виднеться осознание, а затем и вовсе виноватое выражение, сопровождаемое немедленным убиранием рук и извинением хриплым после сна голосом. Сандей поворачивается спиной к Авантюрину, а самого же Авантюрина больше волнует то, какой Сандей забавный и даже милый как будто, когда сонный. Волнует голос красивый теперь ещё и от хрипоты. Волнует заметное напряжение чужого тела. Волнует то, почему внезапно стало так тепло и сомнения улетучились. И, конечно же, волнует ночное происшествие. Повезло, что у Сандея образовались какие-то дела, ведь не пришлось испытывать какую-то неловкость и появилась возможность проветриться. Очередная. Забавно даже, что Авантюрин только сейчас задумался о том, почему не проводит какое-то расследование самостоятельно. И даже несмотря на его ум, решение в голову всё равно не приходило. На самом деле, постоянная рефлексия авгина порядком вымотала, отчего, в конце концов, уже вечером захотелось к Сандею вернуться. Авантюрин даже какое-то пирожное прихватил, купленное в лучшей кондитерской города. Клубничное, кажется. Стук в дверь. Несмелый. Как всегда. Никакого ответа. Рука почти стучит в дверь снова, как вдруг эта самая дверь открывается. На пороге стоит Сандей. Ресницы влажные, глаза покрасневшие и блестят грустно. Тишина. Секунда. Две. Три. Авантюрин с еле заметной дрожью в руках протягивает упаковку со сладостью. Сандей неуверенно берёт её в руки, кратко взглядом окинув. Его крылья шевелятся еле заметно, выдавая пусть и небольшую, но радость. Авгин сам не знает, зачем купил это несчастное пирожное, но благодаря нему камень с души спадает из-за чужого облегчения. — Могу я зайти? — Авантюрин, наконец, прерывает неловкую тишину, пряча руки за спиной и сцепив между собой дрожащие пальцы. — Заходи, — Сандей носом шмыгает тихонько, пропуская гостя внутрь. Блондин заходит неуверенно. Осматривается просто по привычке, замечая, что с утра ничего не изменилось. На кровати, разве что, лежит смартфон с наушниками. Хозяин комнаты ставит упаковку с десертом на тумбочку, а затем на кровать садится, убирая ранее лежавшие на ней предметы. Очевидно, сейчас он не голоден. Сандей с Авантюрином переглядываются неловко и халовианец тихонько хлопает ладонью рядом с собой, призывая гостя присесть. Авантюрин садится. Так тихо, что в ушах звенит. Так неловко, что тишина, кажется, усиливается. — Ты ведь заметил, да? — Спустя несколько минут тишину прерывает уже Сандей. — Что именно? — Авантюрин смотрит на собеседника, пусть и по неизвестным причинам боялся это сделать. Халовианец смотрит в стену куда-то, его крылья сложены, а сам он выглядит каким-то поникшим и растерянным. — Что я всего лишь большой плакса, — тяжело вздыхает и глаза закрывает, как будто крылья к голове чуть ближе прижимая. — Заметил. И вновь тишина. Повезло, что всего на несколько секунд. Сандей будто колеблется, прежде чем что-то сказать. А может ему просто сейчас крайне тяжело даются слова. — Как тебя эта клетка с ума не сводит? Что ты делаешь, чтобы оставаться таким спокойным? Как ты вообще всегда остаёшься таким спокойным?.. Авантюрин усмехается. Безрадостно совершенно, кто бы мог подумать. — А кто сказал, что я спокоен? Сандей смотрит на собеседника. Выглядит потерянным и испуганным каким-то почему-то. Будь он птицей — прямо сейчас улетел бы в страхе, авгин уверен в этом. — После твоей промывки мозгов на Пенаконии я, к сожалению, думаю куда чаще, чем хотел бы. В конце концов, ты тоже чаще всего кажешься спокойным, — улыбается. Болезненно как-то, печально и криво, — нам обоим привычно носить маски... Твоя, разве что, по швам трещит ещё с момента присоединения к Освоению. — Хотелось бы загладить вину за Пенаконию... Но ты ведь всё равно не примешь никаких моих извинений, верно? — Верно. Не приму. И вот, очередной бессмысленный диалог зашёл в тупик. Взгляды разошлись по разным концам комнаты. Опять тишина. Кажется, ещё более неловкая, чем раньше. Сандей не выдерживает и встаёт, подходя к полочке, посвящённой Робин. Эта полочка, если честно, напоминает собой миниатюрный алтарь, возведённый в её честь. Неловкость не исчезает даже когда Сандей смотрит на свою сестру, а не на Авантюрина. Даже идеально ровная осанка как будто скоро таковой быть перестанет просто из-за напряжения в комнате. И всё же, он поворачивается и взгляды вновь встречаются. — Скучаешь по ней? Какой же идиотский вопрос. Авгин даже жалеет, что его задал. Наверное, стоит соблюдать баланс между тем, чтобы думать слишком много и не думать вообще. — Ужасно скучаю, — Сандей заметно мрачнеет, поджимая губы и отводя взгляд куда-то в сторону, — и мне от себя противно. — И почему же тебе так противно? Сандей подходит к окну. Рассматривает заходящее солнце, освещающее его и почти всю комнату своим уже не столь ярким светом. — Я начал забывать её. Забывать её настоящий голос, когда она рядом и он не искажён тем, как его передаёт микрофон. Забывать её лицо, не скрытое за обработкой и макияжем. Забывать... Её... — его голос звучит горько. Настолько горько, что Авантюрин почти чувствует, словно в его груди что-то сжимается. И сжимается ещё сильнее, когда Сандей медленно опускается на пол, обнимая колени и утыкаясь в них лицом, — Что мне делать, Авантюрин? Как заставить свою память не вырезать эти моменты из себя? Авантюрин не знает. Кусает губу от беспомощности, от неё же и руки дрожат, а не от страха, как это обычно бывает. Слышит тихий всхлип и шаг навстречу сам собой делается. А затем ещё один. И так пока он не оказывается сидящим рядом с тихо плачущим Сандеем. Вспоминает ночное происшествие и ещё сильнее губу кусает, а в груди что-то сжимавшееся как будто болеть начинает. Дрожащую руку кладёт на чужую мягкую макушку и гладит неуверенно. Сам не знает, что сказать, да даже если знал бы — ком в горле не позволил бы и слова проронить. Сандей чувствует эту дурацкую дрожь. Чувствует и почему-то от неё становится спокойнее. На миг кажется, что он не один в своём горе и даже верить хочется, что Авантюрин его искренне утешить пытается. Поднимает лицо заплаканное на авгина и от его искренней горечи и сочувствия на лице становится немного легче. Легче, а слёзы текут сильнее, вот же маленькие предатели. На мгновение поглаживания прекращаются, но сразу после них Сандей видит немое приглашение в свои объятия со стороны Авантюрина. И обнимает, конечно, лицом в грудь утыкаясь. Сжимает пальцами одежду чужую от досады и чувствует, как одна рука его обнимает аккуратно, а вторая вновь по голове гладит. И обе дрожат. Через какое-то время, конечно, Сандей успокаивается. Успокаивается, но на грани слышимости просит побыть в таком положении ещё немного, на что слышит такое же тихое согласие. Всё ещё чувствуются аккуратные поглаживания, только вот рука не дрожит больше. Вместе со спокойствием ощущается опустошение. И приятно, и противно, если честно. Противно, что опять вылил на него свои проблемы без причины. — Тебе станет легче, если я снова останусь на ночь? — И вновь Авантюрин вспомнил ночной эпизод. Всё никак он его не отпускал. Помнит, что сам себе сон его силы исправить не позволяют, оттого он и плачет. Даже как-то несправедливо как будто, что он может избавить от кошмаров весь Экспресс, зато вот ему самому никто не поможет. — Не уверен... Но я был бы не против. — Тогда я обязательно приду. — Я буду ждать. Забавно даже, как из избегания прикосновений и даже лишних взглядов выросла взаимная поддержка. Приятная странность, особенно если учесть, что долгое время Авантюрину поддержка в принципе не была нужна, а уж кому-то другому её давать искренне и не ради дела — и вовсе табу. Хотелось бы понять, что изменилось, но вроде и чёрт с ним, если всё в порядке и никакой угрозы нет, а Сандей такой тёплый и мягкий. Отстраняется немного и смотрит своими солнечными блестящими глазами в чужие, аж сердце замирает. Авгинские руки перемещаются на его плечи, даже поглаживают слегка. — Ты очень напряжён, — наконец, Авантюрин подмечает это вслух. — Знаю. — Ты хоть когда-нибудь расслабляешься? — Только во сне, наверное. — Вероятно, твоё тело частенько болит. — Это и правда так. Надеюсь, когда-нибудь я всё же смогу вздохнуть с облегчением. Главное только, чтобы этот вздох не стал для меня последним. — Не станет. Пообещай, что не станет, — Авантюрин, если честно, сам даже не понимает, что говорит. Зачем вообще ему вдруг понадобилась чужая жизнь? — Ты же знаешь, что я не могу этого пообещать, — и усмехается мягко, словно ему и правда приятно от этих слов, — Освоение ведь такой непредсказуемый путь, всегда можно по случайности... — Пообещай. Если нет смысла, тогда, может и вовсе будешь жить ради меня?.. — замолчал. Сам не понял, как выпалил это, так что посмотрел на Сандея так же ошарашено, как и Сандей на него, — мне... Не встречался ещё человек, чьи коварные планы были такими же интересными. И не встречался ещё человек... Который бы так же меня понял. Не может больше смотреть в эти глаза солнечные. Не может, а оттого и взгляд отводит, губу прикусив. Стыдно. Стыдно в кои-то веки сказать правду. Слышит полувздох, полуусмешку и жмурится, будто его прямо сейчас будут бить. — Хорошо. Пообещаю, если для тебя это так важно и если ты перестанешь так сильно меня сжимать. И только сейчас до Авантюрина доходит, что он вцепился в плечи Сандея, как за последнюю возможность выжить. Медленно отпускает и извиняется тихо, взгляд не поднимая ни в коем случае. В такой же неловкости и оставшиеся несколько часов до ночи проходят. Пусть даже они в разных комнатах — неловко жутко. Неловко от своей честности, от чувств странных и не характеризующихся никак, от искренности дурацкой. Кажется, он и вовсе станет совсем другим человеком после того, как выберется из этой чёртовой временной петли, ведь слишком уж много времени пришлось провести, будучи загнанным в угол. Неловко, но судя по мягкой улыбке и спокойному лицу Сандея, то и дело встречавшегося повсюду на протяжении вечера, неловкость эта преследовала только Авантюрина. Всё ещё неловко, но вот он снова здесь, в этой идеальной комнате наедине с её неидеальным хозяином, своим мягким и вежливым голосом приветствующим превратившегося в комок неловкости авгина. Повезло, что неловкость вскоре чудом рассеялась, иначе лечь рядом было бы непосильной задачей. И неважно, что легли они в полнейшей тишине. — Хочешь интересный факт? — спустя несколько минут звенящей тишины вежливый голос прерывает поток непоследовательных мыслей. — Хочу. — Кажется, временная петля вызвана стеллароном. Безымянные уже знают, — Сандей вздыхает почти разочарованно, — к сожалению, мы пока не выяснили, где конкретно он находится, но точно ясно, что где-то в районе парка аттракционов. — И снова стелларон, кто бы мог подумать... — Авантюрин закрывает лицо рукой и иронично усмехается, — то есть, именно из-за него и мне, и тебе, и остальным было не по себе в этом чёртовом парке? — Именно так. Но это ещё не всё, — авгин выглядывает из-под ладони и на смотрящего в потолок собеседника взгляд переводит, пока тот продолжает говорить, — кажется, наше время ограничено. Ты ведь заметил, что на улицах всё меньше людей? Авантюрин хмурится, вспоминая. И действительно: если в первый день везде была уйма народу, то сейчас их стало меньше чуть ли не на половину. — Заметил. — Я предполагаю, что как только стелларон высосет все жизненные силы жителей, он либо примется за нас, либо и вовсе произойдёт что-то непредсказуемое. — И что нам нужно делать? — Как можно скорее найти стелларон и запечатать его. Или... Взорвать. В общем, избавиться от него любым возможным способом. — Замечательно. Спасибо, что сказал. — Пожалуйста. Спокойной ночи, Авантюрин. — Спокойной ночи, Сандей. Прости... За мои сегодняшние откровения. Сандей вздыхает и легонько пихает Авантюрина в бок в знак того, что тот зря так сильно волнуется по этому поводу. Авгин усмехается полунапряжённо и через время оба засыпают. Так проходит несколько дней. Каждый раз находится какой-то предлог остаться с Сандеем на ночь. Каждый раз перед сном происходят какие-то глупые диалоги, которые душу греют почему-то так странно. Авантюрин, если честно, даже привыкает спать с кем-то... Нет, не просто с кем-то, а именно с ним, и привыкает почему-то как-то быстро излишне. И ведь ему хорошо было безвылазно сидеть в своём метафорическом пряничном домике, пусть даже он временами по швам трещал, но зато хотя бы не разрушался полностью по вине какого-то сладкоежки. Хорошо было, да, но вне домика стало почему-то даже лучше, пусть и Сандей в последние дни стал вести себя странновато. Авантюрин просыпается. Как-то непривычно стало вот так просыпаться среди ночи с тех пор, как сон с халовианцем под боком стал обыденностью. Кстати, а где он? Авгин глаза протирает и смотрит по сторонам, но ни в одном углу комнаты Сандея не находит. Почему-то становится тревожно. Авантюрин спит чутко, так что заметил бы, если бы Сандей вот так просто ушёл, разве нет? Тревога усиливается, к ней добавляется какое-то непонятное ощущение, словно что-то не так. Странно. Тревога заставляет подняться и выйти из комнаты, дабы новоиспечённого соседа по комнате поискать. Вспоминает, что тот любил на скрипке поиграть в дальних вагонах, когда его что-то беспокоит, так что именно туда и направляется. Бродит по вагонам бесчисленным и всё таким же неизменным. Бродит, но так и не находит того, кого искал. А тревога с каждым вагоном всё усиливается и усиливается. Заходит в конце концов в вагон для вечеринок даже, надеясь, что хоть там его отыщет, но находит там только Цыца, тут же его приветствующего своим обычным вежливым тоном. — Цыц, не видел ли ты здесь Сандея в последние, ммм... Пару часов? — Простите, господин Авантюрин, вы играете со мной в какую-то игру, о которой я не знаю? — Нет, с чего ты взял? Мне просто нужен... — Авантюрин замолкает на секунду, осознавая, что именно чуть не сказал. Почему-то не хотелось использовать именно эту формулировку, — нужно найти Сандея. — Если это не игра, тогда не могли бы вы сказать мне, кто такой Сандей, которого вы так отчаянно ищете? Авантюрин и вовсе дар речи теряет. Что вообще значит этот вопрос? Смотрит в неверии на Цыца, пока по телу неприятный холодок пробегает. Руки невольно смыкаются за спиной. — Цыц, теперь ты решил со мной во что-то поиграть? — Нет, я не запрограммирован на подобные вещи без согласия с другой стороны. — Тогда почему ты его не помнишь? Тебя перепрограммировали? Стелларон повлиял на тебя даже сквозь стены Звёздного экспресса? Сандей ведь из числа Безымянных, живущих здесь и путешествующих на этом поезде, причём, уже давненько, ты не можешь его не помнить! — В моей базе данных на Звёздном экспрессе не было замечено ни одного Безымянного или просто живого существа по имени Сандей. Авантюрин не верит. Не хочет верить. Отмахивается от наглого робота и уходит. Должно быть, с ним произошло то же самое, что и со смартфонами во время каждого сброса. Не мог же Сандей так просто исчезнуть, верно? Всё в том же неверии Авантюрин второй раз все вагоны обходит, старается даже смотреть чуть тщательнее, словно в первый или любой другой раз что-то вообще могло ускользнуть от его внимательного взгляда. Никакого результата. А меж тем наступает утро, Безымянные постепенно просыпаются и встречаются то тут, то там. Стараясь не показывать тревоги, авгин каждому задаёт один-единственный вопрос. «Сандей? Кто это?» «Кто такой Сандей? С нашими с ним именами можно сделать дату!» «Я не знаю никого по имени Сандей, пом.» «А другие дни недели тоже искать нужно?» «Простите, господин Авантюрин, я никогда не встречал человека с таким именем.» «Господин Авантюрин, с момента починки Экспресса, на нём никогда не было никого, кого бы так звали.» Никакого результата. Авантюрину хочется скрыться от всех них и от их глупого розыгрыша. Хочется, поэтому он уходит на улицу и почти оббегает все места, где когда-либо пересекался с Сандеем и все места, где он мог бы быть. Все кафе, где продаются десерты, парк аттракционов, набережную в нём, дурацкая возвышенность неподалёку. Спросил бы даже у продавца сахарной ваты, не видел ли он Сандея, однако сегодня этот ларёк почему-то был закрыт, словно закреплённый за ним человек тоже исчез. Никакого результата. Наконец, вспомнил, что можно ему позвонить или написать, вернее, заставил себя довериться сломанному телефону. А всё ради чего? Конечно же ради того, чтобы не найти его контакт. От полного отчаяния написал даже самой Робин: «Госпожа Робин, помните ли вы своего старшего брата?» «Простите? У меня никогда не было ни старших, ни младших братьев. Я одна в семье.» «Но ведь у вас же есть старший брат Сандей.» «Господин Авантюрин, я не знаю ни единой души с именем Сандей.» Никакого результата. Авантюрина трясёт. Ну не мог же он придумать эти мягкие крылья, тёплые руки, вежливый голос, нежную улыбку, солнечные глаза и маленькую родинку около уха, верно? Конечно же не мог. Не мог, а поэтому решает вернуться в его комнату, дабы тщательно отыскать хоть что-то, доказывающее его существование. На трясущихся ногах идёт, но перед длинной лестницей вниз спотыкается и падает. Авантюрин просыпается. Как-то непривычно стало вот так просыпаться среди ночи с тех пор, как сон с халовианцем под боком стал обыденностью. Кстати, а где он? Авгин глаза протирает и смотрит по сторонам, но ни в одном углу комнаты Сандея не находит. Почему-то становится тревожно. Авантюрин спит чутко, так что заметил бы, если бы Сандей вот так просто ушёл, разве нет? Тревога усиливается, к ней добавляется какое-то непонятное ощущение, словно что-то не так. Странно. Стоит только придти осознанию, как Авантюрин вскакивает с кровати, слыша бешеное биение собственного сердца в полной тишине. Заранее почему-то уверен, что на Экспрессе Сандея не найдёт, а оттого одевается наскоро и пулей вылетает из поезда. Бежит в сторону парка, ведь именно там, наверное, мог бы быть Сандей, когда Авантюрин искал его по поезду то ли в прошлом цикле, то ли в мерзком кошмаре — над этим у авгина подумать не было времени. И стоило только пробраться в закрытый парк, как резко слышится телефонный звонок, своей внезапностью чуть до приступа не доводя. В глазах темнеет, как только на экране показывается знакомое имя. — Сандей, где ты? Почему ты мне звонишь вместо того, чтобы придти самостоятельно? Почему ты так резко ушёл? — Да так, захотелось немного прогуляться... И поговорить, — мягкий голос заставляет успокоиться немного, только вот звучит он как-то... Странно. — Если ты хотел прогуляться и поговорить, почему не взял меня с собой на прогулку? — Ха-ха... Желание поговорить пришло немного спонтанно. Авантюрина пробирает странный холодок. Сандей кашляет несколько раз и недоброе ощущение усиливается, заставляя сжать смартфон в руке. Голос из динамиков звучит подозрительно слабо и болезненно. — Пожалуйста, скажи мне, где ты. — Сильно обидишься, если я не сдержу своё обещание? — Сандей, где ты? — Авантюрину кажется, если честно, что он на грани истерики. Стук сердца своей громкостью почти перекрывает чужой голос, а дрожит, кажется, уже всё тело. — Простишь меня, если я вдруг умру? Авгин пошатнулся, по ощущениям удар током почувствовав. Собственный голос звучит ужасно жалко и сдавленно, искажённо даже от какой-то не пойми откуда взявшейся внутренней боли. — Не прощу. Никогда и ни за что. Даже за Пенаконию прощу, а за это — нет. — А ты простил? — усмехается в своей привычной манере, а затем вновь кашляет, этим звуком словно нож в Авантюрина вонзая. — Простил. — Какое облегчение... — Ты настолько сильно этого хотел? — голос дрожит предательски, звучит надломлено и потеряно. Авантюрину, если честно, уже всё равно. — Возможно. Не нужно звучать так грустно, хорошо? — Издеваешься, да? — Ни в коем случае. Пауза. Всего несколько секунд, однако авгин не может выдержать даже их. — Сандей?.. — Простишь меня, если я скажу ещё кое-что? — Прощу, если это не будет словами о том, что ты сейчас при смерти. Из динамиков слышится смех. Слабый, болезненный, почти жалкий, но уже привычный и родной, потому что этот смех принадлежит именно ему. — Я люблю тебя. Звонок обрывается, прежде чем Авантюрин успевает сказать хоть что-то. Впрочем, он бы итак ничего не сказал после такого заявления. Прячет телефон, словно в каком-то тумане, а лицо, обычно мастерски любую эмоцию скрывающее, выражает чистый шок. «Я люблю тебя.» Это же шутка, да? Глупый розыгрыш? Как вообще можно всерьёз полюбить кого-то такого же, как Авантюрин? За что? «Я люблю тебя.» Слова крутятся в голове, повторяются сотни раз, будоражат мысли и заставляют сознание путаться. «Я люблю тебя.» И что это вообще значит? Хотелось бы подумать, конечно, однако мысли обрывает взрыв со стороны колеса обозрения. Чёртово колесо, вот где Сандей! Авантюрин не думает — он срывается с места, бежит, спотыкаясь, лишь бы только успеть, бежит к этому странному жёлтому свету и загоревшемуся аттракциону. Бежит, но не добегает, ведь около ограждения видит сидящего на земле Сандея. Подбегает и почти падает рядом с ним, только сейчас замечая, что он измазан в крови. Отказывается верить, что кровь не чья-то, а именно его, Сандея, сочится из нескольких ран на груди и на животе, струйкой изо рта течёт. — Ох, ты всё же меня нашёл, — взгляду тяжело фокусироваться, всё плывёт, но эти черты он узнает, даже если ослепнет. Запомнил, выжег на подкорке, — как жаль. Не хотелось, чтобы ты видел меня... В таком состоянии. — Не говори. Прошу тебя, ничего не говори... — голос дрожит, а прикоснуться к халовианцу страшно, как к какому-то нежному цветку, что рассыпется, стоит его только коснуться. — Нет смысла. Мы оба понимаем, что я больше не жилец... А ведь так хочется поговорить с тобой ещё хоть немного, — тянет руку дрожащую, поднимая её с трудом, и нежно кладёт её на щёку бледную, чуть гладя её большим пальцем. Сквозь боль улыбается мягко, как всегда это делал, заставляя сердце Авантюрина сжаться ещё сильнее, — простишь мне такую дерзость? — Прощу... — авгин только руку чужую своей дрожащей накрывает. Холодная. Трётся о неё щекой, вымазывает в крови, и смотрит в стеклянеющие глаза, видя в них безмерную нежность и своё отражение, — прощу, только не умирай... Ты обещал, что не умрёшь! Сандей тихо смеётся. Как вообще можно смеяться в такой ситуации? Дурак. Как был им, так и остался. Только вот ещё больший дурак здесь Авантюрин, раз позволил себе к нему привязаться, а потом ещё и не успел спасти. — Я буду жив, пока ты меня помнишь. Так пойдёт? — Мне не нужно, чтобы ты был жив в одних только воспоминаниях! Я хочу, чтобы ты... — Авантюрин колеблется немного, в конце концов через свои принципы переступая окончательно, — хочу, чтобы ты оставался со мной... — Не нужно говорить таких грустных вещей, хорошо? — теперь уже вторая рука оказывается на щеке. Чувствуется облегчение от того, что теперь можно касаться его без страха и сожалений: какая разница, если после этого всё равно ничего не будет? — Я бы очень хотел увидеть твою улыбку ещё хоть раз. И Авантюрин не может и не хочет противиться. Улыбается так, как может: криво и натянуто, сквозь боль и дрожь собственных губ. Почему-то хочется сделать всё, чего бы он ни попросил. Может, это сможет прервать этот глупый розыгрыш, заставив Сандея выжить? — Как ты можешь быть таким жестоким?.. Сначала залезаешь в мою голову и душу, переворачиваешь там всё с ног на голову, привязываешь к себе, а потом... Вот так уходишь, да ещё и просишь меня улыбаться! — Обними меня, пожалуйста. И покрепче, хорошо?.. — из груди вновь вырывается кашель, кровавый и болезненный, и руки медленно опускаются, теряя силы. Авантюрин слушается, конечно же. Обнимает и к себе прижимает, цепляется за Сандея, словно пытаясь удержать его в этом мире и не дать улететь. Слышит приближающийся бег, но не обращает внимания, утыкаясь лицом в ещё тёплое плечо. В нос бьёт запах гари и крови, а оттого вжимается только сильнее. — Передай Робин, что я очень сильно скучал... И прошу... Живи без сожалений. Жизнь коротка, не упусти свой шанс, — шепчет на грани слышимости, потому что сил больше нет, а по щеке слеза бежит предательски в последний раз. Авгин чувствует, как тело в его руках обмякает. Больше не слышит тяжёлого и тихого дыхания, поэтому обнимает ещё крепче, чтобы просто не закричать. Память как-то сама собой стирает всё, что произошло дальше, до каких-то дурацких обрывков. Вот Авантюрин всё ещё обнимает пока тёплое тело, со страхом смотря в его глаза, такие же стеклянные, как и тогда, в тюрьме, а оттого и ранящие ещё сильнее. Вот он поднимает голову, с опаской и болью смотря на прибежавших Безымянных, взглядом жалко умоляя вернуть его. Видит в их глазах шок и дурацкое сожаление на пару с сочувствием, от которых мерзко становится чуть ли не до тошноты. А вот он уже вновь в комнате халовианца, куда напросился в очередной раз, только без него самого. Светает. Авантюрин сидит на чужой кровати, обнимая колени и прячась от словно насмехающегося над ним розоватого света в чужом одеяле. В голове ни одной мысли, сплошная пустота и потрясение. Почему, стоило ему привязаться к кому-то спустя столько лет, как этот кто-то внезапно умер? Неужели это его вина? Неужели цена за его безусловную удачу, антипод и обратная сторона медали — это смерти его любимых? «Любимых»? Смешная шутка. Авантюрин никогда не любил и не хотел этого. Не хотел доверять, не хотел открывать душу, не хотел ножа в спину, а главное — не хотел привязываться. Только вот этот пернатый дурак его совсем не спрашивал: влетел в его душу, как ураган, вмиг узнав о нём всё и сделав его уязвимым перед собой, привязал к себе, заставил стать своим другом, а потом ещё и полюбил неизвестно за что. Правда Авантюрин в ответ его не любит и полюбить не может. Не может, потому что не знает, как это и что это за чувство. Не может, потому что не хочет никого любить. Не может, потому что в этом больше нет смысла. Но тогда почему мозг подобрал именно эту формулировку? Авгин не знает, сколько сидит вот так. Слышится шум дождя, довольно быстро перетекающего в ливень. Авантюрин слегка поднимает голову и смотрит в окно. По стеклу пробегают капли дождя, словно соревнуясь в скорости между собой. Ну конечно, цикл закончился именно сейчас, нельзя же хотя бы на день раньше. Картина словно оплакивающего Сандея неба заставляет изменить положение и лечь спиной к окну. В голову сами лезут вопросы о том, как Сандей, мимолётом упоминавший когда-то о любви к дождю, обрадовался бы такой погоде. И пока мысли голову заполняют, взгляд сам собой падает на дневник, лежащий на тумбочке. Всплывает воспоминание, где Химеко лично отдаёт ему дневник, говоря, что Сандей хотел бы, чтобы он остался именно у него. Вот дурак. В груди тяжелеет, а от вида тёмных пятен на обложке и страницах накатывает тошнота. Авантюрин жмурится и сжимается всем телом ещё сильнее. По каким-то причинам ему страшно даже просто прикасаться к этому дневнику. Отрицание длится ещё полдня, только ближе к ночи авгин всё же решает заглянуть в злосчастный дневник, открыв тем самым для себя чужую душу и мысли. Не то чтобы он в принципе хотел это делать, однако и сам понимал, что Сандей бы точно этого хотел... А искупить вину в его смерти хотя бы вот так в голове почему-то стало какой-то необходимостью. Поначалу не было ничего интересного для Авантюрина в его нынешнем особо апатичном состоянии: Сандей писал о том, что чувствует что-то странное; о том, что расследование продвигается еле-еле и придётся, возможно, пожертвовать собой ради результата; аккуратным почерком с некоторыми пометками вывел примерное время сброса циклов; описал вероятную причастность стелларона к созданию временной петли с указанием того, что ощущения похожи на испытываемые во время нахождения вблизи стелларона на Пенаконии; сделал пометки об исчезновениях людей и, в конце концов, пришёл к выводу, что стелларон спрятан под парком развлечений, причём, где-то вблизи колеса обозрения, и именно там постоянно крутился какой-то подозрительный тип, каждый раз выглядящий всё слабее и слабее. Всё это было подкреплено цитатами членов экипажа Звёздного Экспресса, видимо, чтобы было проще думать над связью тех или иных происшествий, а так же делать какие-то выводы. Авантюрин даже не замечает, как усмехается сам себе, думая о том, что Сандей очень даже хорош в сборе и анализе информации. Удивительно, но прочтение чужого дневника Авантюрина даже успокаивает, временно отвлекая от горя потери только-только приобретённой близости без какого-либо чувства угрозы. Комментарии к записям иногда забавные и непонятно, то ли это от того, что Сандей слишком близок к разгадке, то ли от того, что он сам по себе забавный. Только вот Авантюрина один вопрос мучил: если это дневник, почему там нет описания чувств, а только одни мысли по делу и описания всех его планов, в том числе и с Пенаконией? Что ж, долго ждать ответа не приходится: в конце концов авгин замечает, что дневник разделён на две части, и вторая сразу же начинается с простого описания какого-то из дней жизни халовианца со всеми пережитыми эмоциями и со всеми волнующими его мыслями. Мысли Авантюрина наполняются ненарочно представляемыми днями Сандея, описанными в дневнике. Удивительно, но его рассказы полностью заполняют разум, увлекают, заставляя смеяться тихонько с забавных моментов вроде тех, что связаны со страстью халовианца к сладкому, или печально вздыхать от чужой тоски по сестре, а иногда и вовсе злиться из-за описаний разговоров с Гофером Древом. Авантюрин и сам не замечает, как узнаёт о всей чужой жизни до момента их встречи. Так похоже на то, как Сандей влез к нему в голову. Забавно. «Первая встреча с Авантюрином из Каменных Сердец прошла гладко. Этот тип определённо не внушает доверия и явно что-то затеял. Что ж, хорошо, сделаю вид, что поддался на его уловки и лесть.» Авгин слегка напрягается, вспоминая всё, что произошло на Пенаконии. С одной стороны читать стало куда интереснее, а с другой... Действительно ли оно того стоит? «Этот Авантюрин меня забавляет и раздражает одновременно. Он умён, очень умён, несомненно, жаль только, что так и норовит помешать моей цели. Я не уверен, что хоть что-то из того, что он уже показал — настоящее, однако угроза с его стороны, кажется, отступила. Хотелось бы встретиться с ним при более спокойных обстоятельствах, может быть даже сыграть в шахматы... Но ничего не должно мешать мне на пути к цели.» Невольно вспоминается собственный план по уходу из КММ. Становится противно от того, что ничего так и не получилось. Что ж, зато Сандей исполнил своё желание и действительно встретился с Авантюрином в более дружелюбной обстановке. «Надо же, Авантюрин меня обхитрил! Только вот это мне всё равно никак не помешало. Начинаю думать, что его изначальная цель была не помешать мне, а что-то за гранью моего понимания. Не понимаю даже несмотря на то, что просмотрел его воспоминания. Если честно... Мне даже немного жаль. Но я не позволю себе отвлекаться на всякие сентиментальности. Я почти у цели и обязательно её достигну. Ради сестры...» Воспоминания о встрече с двумя частями своей личности наполнили голову. Вспоминать об этом до сих пор так противно... Далее ожидаемо следует запись о том, что у Сандея ничего не получилось. Страницы испачканы давным-давно засохшей кровью. Вновь накатывает тошнота. Хочется перелистнуть страницу даже не дочитывая. «Никогда не думал, что время может тянуться настолько мучительно медленно — настоящая мука. Но я даже удивлён, что из всех людей ко мне приходил именно Авантюрин и именно он рассказал мне о моём присоединении к Экспрессу. Если честно, у меня всё ещё осталось ощущение, что он меня ненавидит... Что ж, в этом мы с ним похожи. Но не буду, пожалуй, ударяться в тоску, а лучше подготовлюсь к новому путешествию... Надеюсь, оно принесёт мне счастье и поможет выполнить наше с Робин желание, пусть я и не увижу её больше никогда.» Авантюрин даже слова уже не обдумывает. Не может или не хочет — сам не понимает. Просто хочет читать дальше, сам даже уверен, что хочет. И нарочно продолжает обращать внимание только на записи, где собственное имя упоминается. «На самом деле, я очень часто вспоминаю момент, когда мой мир вновь окрасился яркими цветами. Это было так красиво и волшебно, что, наверное, я буду помнить этот миг даже если мне отшибёт память. И Авантюрина тоже буду помнить, обязательно буду, он этот миг мало того, что создал, так ещё и украсил. Его глаза итак очень и очень красивые, а в этот момент... Они словно засияли. Слишком красиво. Он определённо изменился с нашей первой встречи и я хочу встретиться с ним снова.» Авантюрин вздыхает. Печально вздыхает. Сам не понимает, то ли эта печаль новая, то ли старая просто усилилась. «Всё ещё боюсь, что это сон. Боюсь, что однажды проснусь снова в тюрьме и это всё окажется нереальным. Освоение — не совсем моё, конечно, но с Безымянными так хорошо, будто я действительно дома. Дурацкая паранойя, конечно, всё равно заставляет меня иногда сомневаться в их доброжелательности, но я стараюсь её игнорировать. Как бы ни было иронично, но недавняя встреча с Авантюрином даже немного придала мне уверенности и успокоила. У него есть все причины меня ненавидеть, однако даже он признал, что я изменился. Я очень рад. И снова мы встретились под фейерверки...» Авгин не может не усмехнуться. Действительно, ещё в тот момент что-то неизвестное заставило смягчить своё отношение к этому пернатому дураку. Может, это была празднично-спокойная атмосфера, может быть, фейерверки, а может и вовсе его изменения как-то тронули душу — это всё сейчас как будто даже не так важно. На тот момент он даже не знал, что обстоятельства в виде временной петли вынудят их подружиться. И не знал о том, что ещё хоть когда-нибудь чья-то смерть так сильно потрясёт... «Странно-то как... Ещё днём Авантюрин вёл себя как обычно, а вот ночью... Не знаю даже, что сказать. Я как-то уж слишком разоткровенничался перед ним и... Никто и никогда не трогал мои крылья, кроме сестры, а уж тем более не трогал их... Так. Так, как это делал он, если точнее. Я всё ещё в неком смятении, однако... Признаться честно, мне понравилось. Я никогда не думал, что Авантюрин из КММ может быть хоть с кем-то столь же нежен, аккуратен и деликатен, как со мной в тот момент. Хотелось бы знать, что было у него на уме, когда он так ко мне приблизился... Хотя, наверное, в тот момент я бы позволил ему всё, что угодно. Такой эффект вызывают вызывают ночные разговоры по душам?..» Сердце Авантюрина пропустило удар, когда он вспомнил ту самую ночь. Пальцы рефлекторно потянулись к губам от воспоминаний, но... Нет, он точно не хотел этого сделать. Абсолютно. Далее записи стали похожими друг на друга, за исключением того, что иногда всплывали различные и не всегда весёлые события с Экспресса, в том числе с самим Авантюрином. В целом-то и имя его чаще всплывать начало. И вроде ничего не предвещало беды, пока авгин не наткнулся на одну длинную запись... «В великой и нестареющей классике почти всегда есть место любви. Романтические линии двигают сюжет, толкают героев на не поддающиеся объяснению поступки и сильнее запоминаются, прочно засев в сердцах и душах читателей. Я никогда не мог этого понять. Думал, что пойму, когда испытаю это сам, но даже испытав не уверен, что понял до конца.» О нет. Авантюрин знает, к чему это ведёт. Почему-то ему ужасно страшно. Страшно даже с учётом того, что он итак знает итог. «Я никогда не думал, что любовь настигнет меня именно в такой момент и именно к такому человеку. Нет, в нём нет ничего плохого, даже наоборот — на самом деле, он очень даже хорош, только вот... Вряд ли он меня полюбит в ответ. Я слишком долго держал это в себе, обдумывал, нарочно не записывая, дабы не обманывать себя собственными неуверенными текстами, но, похоже... Пришло время моего признания и исповеди.» Почему-то внутри Авантюрина резко похолодело. Как-то это слишком странно и резко, пугающе даже немного, пусть он итак об этих чувствах уже знал. Страшно, но невозможно не читать дальше. «Авантюрин, неважно, читаешь ты это сейчас или нет — знай: я люблю тебя. Если ты это не читаешь, надеюсь, я высказал тебе это самостоятельно, а если же читаешь... Что ж, получается, меня больше нет на этом свете. Прости меня за это, я знаю, что это был крайне опрометчивый шаг и определённо неоправданный риск. Впрочем, неважно, в момент написания всё равно ничего ещё не случилось, а оттого я хочу поделиться тем, что чувствую. А чувствую я странную лёгкость и тепло, когда просто говорю с тобой обо всём и ни о чём. Чувствую горечь и тяжесть, когда думаю о том, что вместе нам уж точно не быть, в чём тебя ни в коем случае не виню. Чувствую, что просто хочу быть рядом и неважно, как именно: общаться, молчать, обниматься, не касаться друг друга или, быть может, вообще только в твоей памяти. Неважно, просто хочу быть рядом. Хочу знать, что с тобой всё хорошо, хочу видеть твою улыбку и слышать твои голос и смех каждый день. Иногда мне в голову без причины приходят мысли о том, что ты — замечательный человек и о том, несколько с тобой хорошо. Для твоего счастья я бы сделал всё, что в моих силах, даже если это счастье будет без меня. И всё же, если ты это читаешь — прошу, прости. И за то, что так безнадёжно в тебя влюблён, и за то, что оставил тебя одного. Да, ты всегда один, но действительно ли нет другого пути? Вероятно, теперь нет.» Конец записи. И почему именно это — последняя исписанная страница? Слишком много мыслей в голове, а думать их как-то уж слишком сложно. В груди снова это дурацкое тяжёлое чувство, давит и чуть ли не режет, хоть кричи. Но только вот Авантюрин кричать не станет, Авантюрин решит, что ему надо бы развеяться и размяться наконец, а то даже один день без движения в этой чёртовой комнате на него слишком сильно влияет. И вот, наконец, с некоторым моральным усилием он встаёт, чуть шатаясь, ведь за всю ночь глаз так и не сомкнул. Сам удивляется даже, как у него хватило сил переодеться из кровавой одежды в нормальную, но долго этим голову не забивает — оглядывает в последний раз эти идеально расставленные книги, только Сандею понятную расстановку мерча с Робин, склянки духов и миниатюрную фигурку Пенаконии. Всё выглядит так, словно он ещё здесь, словно ещё придёт обязательно и обьяснится в своей привычной манере, быть может, даже со своей этой мягкой улыбочкой, но реальность такова, что его больше нет. Он не придёт ни сегодня, ни завтра, да и вообще никогда. Мысль об этом усиливает итак противное чувство в груди, приносит боль даже физическую и заставляет уйти ещё быстрее. Уйти и не возвращаться больше никогда. А на улице уже практически ночь, небо постепенно чернеет и повсюду постепенно загораются фонари. Авантюрин смотрит в сторону парка и на него накатывает противная тошнота. Проходит через небольшую площадь перед парком, на которой словно готовится какое-то мероприятие и постепенно становится всё больше людей, и заходит в какую-то небольшую кофейню, в коей бывал в каком-то из циклов. Заказывает себе какой-то кофе почти неглядя, только вот почему-то просит сахара побольше, словно это ему поможет хоть как-то настроение поправить. Пьёт этот дурацкий кофе отсутствующе максимально, стараясь не обращать внимание на незаметную, но крайне ощутимую дрожь в руках. Голова одновременно пуста абсолютно и разрывается от мыслей. Если это, конечно, вообще можно мыслями назвать, так, какие-то обрывки. К моменту, когда Авантюрин выходит из кофейни, на улице народа уже предостаточно. В голове всё ещё туман, а оттого и между толп ещё тяжелее протиснуться, никого не задев. Ноги сами приводят к закрытым воротам у дороги, ведущей к той самой дурацкой возвышенности, с которой весь город видно. Закрытые ворота, впрочем, не останавливают — Авантюрин протискивается между особенно далеко поставленных прутьев в заборе. Неизвестно почему, но именно туда попасть так и хочется. Наверное из-за того, что это место не вызывает тошноты. Уже почти ставший родным фонарь впереди больше не мигает, погаснув и кусок дорожки отдав в царство мрака. Мимо больше не пробегает чёрный кот, а жёлтый спит под кустом у фонаря в гордом одиночестве. В конце концов, дорожка приводит к возвышенности, с которой видно большую часть города, огни которого уже во всю сияют. Авантюрин подходит к ограде и опирается на неё, вздыхая горестно и тяжело. Смотрит на город и на все эти огни, но как будто даже они для него недостаточно яркие. Всё как будто в тумане или в дымке, чувства затупились и осталось только судьбу благодарить, что здесь никого не было, потому что весь народ, с Безымянными в том числе, столпился на площади. И стоит только Авантюрину вновь нырнуть в пропасть самокопания чуть глубже, как вдруг... Спустя мгновение послышался громкий свист, а затем взрыв, и в ту же секунду небо окрасилось множеством огней и оттенков. Видимо, люди устроили праздник в честь освобождения из временной петли. Авантюрин застыл в неверии. Вспомнил, как Сандей полюбил фейерверки, как хотел смотреть на них на каждой планете, как он расслаблялся при виде них и как сияли его прекрасные солнечные глаза. Руки предательски задрожали, а в горле образовался ком, не дающий дышать. И так бы он стоял столбом и дальше, если бы не заметил боковым зрением какое-то движение рядом. Почти испуганно голову поворачивает в сторону и застывает вновь, видя белоснежного голубя, смотрящего прямо на него. Переглядывается с этим голубем пару секунд в полной тишине, ведь звуки почему-то для Авантюрина все в миг заглохли, пока этот самый голубь внезапно не улетает куда-то в сторону фейерверков, оставив Авантюрина одного. И вот Авантюрин даже сам не замечает, как медленно опускается на колени, дрожа всем телом. Судя по личным ощущениям, лицо выражает чистый шок, только вот непонятно, почему взгляд так сильно замылился. Непонятно даже, почему тело так содрогается, словно от рыданий. Ах, да, точно, Авантюрин рыдает. Тихо, закрыв лицо одной рукой и второй схватившись за дурацкую ограду. Тихо, так тихо, что даже без звука фейерверков и заглушения звуков по вине авгинского сознания этого было бы почти не слышно. Тихо и горько, а ещё обидно, ведь он сам не понимает, почему это происходит, пока сбоку мелькают мыльные цветные вспышки. Только потом Авантюрин узнаёт, что человек, виноватый в возникновении временной петли и смерти Сандея умер, вероятнее всего, по вине самого Сандея. Вероятнее всего, он пытался сражаться с Сандеем, из-за чего проткнул его насквозь найденным неподалёку от места взрыва мечом. Вероятнее всего, взрыв произошёл уже после смерти человека, чьи личность и мотивы до сих пор неизвестны. Вероятнее всего, взрывной волной Сандея слегка отбросило, сделав смерть чуть более мучительной. Вероятнее всего... Ай, к чёрту, слишком тяжело слушать. Авантюрина даже на похороны учтиво пригласили и скинули адрес, только вот он отказал, сказав, что не придёт. И всё равно ведь пришёл, просто стоял в отдалении, потому что не вынес бы снова увидеть его безжизненное тело вблизи. Знал, что все его прекрасно заметили, пусть и никто не подходил. Никто, кроме неё. — Я слышала, что вы с моим братом стали довольно близки. Он ведь... Ушёл из жизни счастливым?.. — прекрасное и заплаканное личико девушки слегка исказилось натянутой улыбкой. Ей совсем не идёт. — Не уверен. Но он просил передать, что очень сильно по вам скучал, мисс Робин. Робин даже сказать ничего не успевает, как Авантюрин разворачивается и уходит, прикусив губу. Сзади слышится плач, очень, очень горький плач. И снова в груди режет ужасно. Что касается чувств... Авантюрин не знает. Он утонул в работе, чтобы хоть как-то пустоту внутри себя заполнить, вот только даже это не помогает. Он будто завис, замёрз и снова в анабиоз впал, навеки оставшись в той чёртовой ночи с Сандеем в обнимку. Стал более улыбчивым и шумным, но одновременно с этим источал собой ощущение пустоты и сломленности, балансируя между словами "жалкий" и "отбитый". Старался понять, что именно Сандей в нём нашёл, но так и не смог. Сандей для Авантюрина вообще, если честно, будто был чем-то божественным, а как известно, любовь всему божественному — противоестественна. И всё же, постепенно осознание приходит. Не зря же пару месяцев Сандей не выходит из головы, не зря же так пусто, не зря же... Это дурацкое тяжёлое чувство в груди было с Авантюрином с самого начала и расцветало теплом по телу, когда Сандей был рядом и с ним всё было хорошо. Авантюрин не знал, что такое любовь и никогда её не испытывал до того момента. Ха-ха, получается, он теперь точно такой же придурок, как Сандей, и был им уже долгое время. Сандей... Такой придурок и такой неоднозначный, что и смешно, и грустно. Так беспринципно влез в жизнь Авантюрина, перевернул её с ног на голову, на время заставил возненавидеть его, а позже уважать, затем вообще каким-то неясным способом в себя влюбив. Авантюрин никого и никогда не любил... Кроме Сандея, что сделало его автоматически самым любимым существом Авантюрина во всей необъятной вселенной, но даже этого существа больше нет. Туман в голове постепенно начал отступать, оставляя место лишь болезненной пустоте и тягучей тоске. В собственном доме внезапно стало так давяще пусто, одиноко, тоскливо и противно, что даже тортокоты не спасали, поэтому и появлялся он в этом тёмном и холодном доме редко, зарабатываясь до истощения. А в редкие моменты нахождения дома не хотелось вообще ничего, только уснуть и, наконец, отдохнуть. И вот, наконец, Авантюрин просыпается. Просыпается, но глаза не открывает, чувствует только на себе тяжесть котоподобных созданий и чьих-то объятий. Всё ощущается так уютно и по-домашнему, так хорошо и так правильно, словно так и должно быть. А так действительно должно быть, ведь, нехотя подняв веки, первое, что авгин видит — прекрасные солнечные глаза. Живые, яркие, немного сонные и чуть прищуренные от улыбки мягкой, принадлежащие тому, благодаря кому глаза самого Авантюрина иногда невольно загораются. Его любимые. Далее он видит улыбку нежную, сложенные серые крылья и растрёпанные после сна светло-голубые волосы, в лучах рассвета местами отливающие золотом. — Доброе утро, душа моя. И вот, любимое лицо приближается, мягкая рука с лица убирает волосы блондинистые, и в лоб Авантюрина нежно целует. А Авантюрин улыбается и рукой, всё это время любимую фигуру обнимавшей, ведёт чуть выше по спине, посмеиваясь с того, как его пернатое чудо подрагивает забавно, а после по голове гладит, тонкими пальцами мягкие волосы перебирая. — И тебе доброе утро, мой сонный птенчик. Сандей смеётся тихонько, садясь на постели под сонное мяуканье одного из тортокотов и Авантюрина из тёплого плена своего крыла выпуская, а после потягивается лениво. Потягивается и крылья почти рефлекторно расправляет, купаясь в лучах солнца золотого, пока авгин еле себя сдерживает, чтобы за мягкое крыло не схватиться. Потянувшись, неспешно и аккуратно наклоняется, еле ощутимо искусанными губами касаясь россыпи веснушек едва заметных на бледной коже и игриво эту самую кожу крыльями щекочет, чем заставляет улыбнуться шире. — Как спалось? Снилось что-нибудь? И несмотря на мягкий и нежный голос, становится как-то не по себе. В голове всплывают события, произошедшие за последнее время, заставляя вздохнуть тяжело, что, разумеется, незамеченным не остаётся. Воспоминания ощущаются так нереально и туманно, словно это действительно был какой-то страшный сон, кошмар, вроде тех, что преследуют Авантюрина всю его сознательную жизнь. Цветочные лилово-голубые глаза встречаются с солнечно-золотыми, в коих бесконечная любовь на пару со здоровым беспокойством плещется, и вся тревога моментом отступает. Да уж, действительно всего лишь сон. Противный и неправдоподобный, вызванный злой шуткой авгиновского сознания. — Ничего критического, голубок. Снова работа снится, — и улыбается лучезарно, с чужого лица волосы убирая и приподнимаясь, чтобы оставить почти невесомый поцелуй около уха, прямо на месте той самой родинки, которую он всё никак в покое не оставит. Гордится тем, что об этой маленькой особенности только он знает. И только Сандей встать собирается, как к нему поближе лениво подползает чёрное желтоглазое нечто, протяжно мяукнув, чем заставляет обоих парней переглянуться в гробовой тишине, после смеясь. Авантюрин берёт это мягкое нечто в руки, целует в то, что, вроде как, должно быть лбом, и протягивает его своему возлюбленному, незамедлительно забирающему создание себе и аккуратно обнимая его. За одним созданием следуют остальные двое, и вот Сандей уже облеплен этими котоподобными, шутливо возмущаясь, что у него не хватает рук на всех сразу. И вроде картина такого домашнего и расслабленного халовианца, который, между прочим, является самым любимым существом Авантюрина во всей необъятной вселенной, облепленного другими тремя его любимыми существами, является лучшим, что авгин видел в своей жизни, сегодня всё равно ощущалось что-то странное, словно что-то не так. Быть может, Авантюрина просто с утра пораньше вымотал противный и будто липкий кошмар — непонятно, однако сейчас хотелось немного побыть одному, так что блондин только с кровати почти соскальзывает незаметно и вопрошающее личико в нос целует аккуратно. — Сегодня на меня снизошло озарение, говорящее мне приготовить нам завтрак, поэтому, прошу, ангелок-растрёпыш, подожди здесь, — Авантюрин быстро оглядывает троих зверьков и подмигивает глупо проморгавшемуся от очередного забавного прозвища халовианцу, — к тому же, ты сейчас в центре внимания. Негоже оставлять своих фанатов без внимания и капельки любви, так что я, как главный твой фанат, позволю этим троим негодникам ненадолго украсть тебя у меня. — Так уж и быть, позволю тебе немного побыть наедине с собой, мой главный фанат, — Сандей усмехается тепло настолько, что ненадолго теплеет на душе и у Авантюрина, если там, конечно, есть куда ещё больше теплеть, — и меня определённо прельщает мысль о том, что ты и правда мой фанат. Словно... Даже если актовый зал пустой — знаю, ты остался бы в зрителях. Авгин усмехается и треплет по голове своего самопровозглашённого музыканта-неудачника. — Конечно. Всегда останусь. И под тёплую улыбку Авантюрин неспешно из комнаты уходит, любимого в окружении трёх царапок оставляя, и в мысли свои погружается, попутно на кухне оказываясь. Задумывается о природе своего кошмара и о том, почему он настолько реалистичный, да и вообще почему он приснился, если под крылом Сандея никаких кошмаров быть не должно. Задумывается, но, если честно, ни к чему не приходит, в конце концов решая подумать об этом позже — завтрак уже готов. На зов возлюбленного Сандей приходит, как какая-то мама-утка: за ним, успевшим привести себя в порядок после сна, один за одним ползут трое тортокотят, как будто неосознанно изображая поезд. Авантюрин невольно смешок издаёт от этой дурацкой и забавной картины, на что халовианец в шутку глаза закатывает, принявшись кормить своих мягких подопечных и, закончив с этим, наконец берётся за завтрак вместе с авгином. Как всегда не задаёт никаких вопросов и как всегда Авантюрин за это очень благодарен. И ведь даже так незаинтересованным его язык назвать не повернётся — оба знают, что он заинтересован больше кого бы то ни было, просто ждёт момента, когда рассказать захочется самостоятельно. Сегодня редкий выходной, а слово "выходной" обычно вызывает в голове неконтролируемые ассоциации с ленью, вот и день проходит соответствующе — лениво и уютно. От этой лени и уюта липнуть друг к другу желание огромное за просмотром какого-то не слишком одарённого сюжетом фильма, причём, даже не одного, а их спонтанного марафона. К ночи уже в сон клонит по очевидным причинам, Авантюрин даже засыпает почти, так что Сандей ближе к его уху подвигается, шепча тихонько: — Душа моя, кажется, тебе пора проснуться. Авгин вздрагивает. Что-то в этом шёпоте не так, причём, не так настолько, что весь сон отбило напрочь. Взгляд фокусируется на халовианце, игриво расположившемся на его ногах, а перед глазами резко картина встаёт: его окровавленное тело в дрожащих руках игрока, эти почти мёртвые стеклянные глаза и улыбка сквозь боль. «Я буду жив, пока ты меня помнишь.» Авантюрин просыпается в холодном поту. Садится резко, ощущая привкус крови во рту — снова губы во сне искусал. Вот он — настоящий кошмар, тот самый противный, что выдаёт себя за желаемую реальность, а потом словно с обрыва тебя сбрасывает. И ведь авгин признаться себе же сам не может, что предпочёл бы такие кошмары миру наяву. Предпочтёт просыпаться в тёплых лучах рассвета, сотканных из лжи, но зато рядом с его самым любимым существом во вселенной, нежели в полном одиночестве холодной и тёмной правды. Обнимает колени под обеспокоенное мяукаенье и утыкается в них лицом, зачем-то хороня в себе вхлип. Самому бы знать, зачем он это делает, в конце концов, в этой холодной и тёмной квартире он совсем один. Давненько Авантюрин снов не видел, возможно даже ни одного после конца цикла, а если и видел, то не помнит. И лучше бы не видел и дальше, чем видеть сны именно такие. Такие, в которые так сильно хочется вернуться и уснуть навечно. Кажется, нужно работать ещё больше, чтобы только этого всего не было. И действительно работает же. Работает, доводит себя регулярно до истощения, при этом продолжая выглядеть шикарно и чуть-чуть безумно. Работает, и во время путешествий по различным планетам случайно находит себе новую страсть, без которой больше не обходится — сахарная вата и фейерверки. В шуме и яркости фейерверков теряется, словно желание Сандея за него выполняя, а сахарную вату пробует только чтоб найти хоть одну вкусную. Даже возвращается однажды на ту самую планету, где застрял однажды с Безымянными, находит чудом тот самый ларёк и вновь пробует эту дурацкую сладость. И снова она на вкус не противно-приторная, как была ещё во временной петле, и уж точно не вкусная, а как самая обычная вата. Снова отдаёт её ребёнку какому-то и бросает сам себе под нос еле слышно и для себя же незаметно: «Без тебя вся сахарная вата ни о чём.»