Комплекс Бога

      Звонкий шлепок с силой прилетает по ягодицам, потом по отдельности на левую-правую. Немец лежит и всхлипывает от каждого удара, кожа адски печёт. Задница уже красная, под цвет собственного флага, но Союза это совершенно не останавливает. Наказание — есть наказание, другого не дано. Германия постоянно пробует увернуться, за что его ещё сильнее прижимают к коленям и бьют пожёстче. Совет довольно хмыкает, даёт передохнуть пару секунд, нагло сминая филейные части, а потом снова продолжает порку. Третий вновь жалобно мычит, чуть ли не слёзы льет. — Genug... — шипит сквозь зубы, после очередного удара. — Union! Bitte! — А ты себя хорошо вёл, м? Ты был хорошим мальчиком? — он со всей дури лупит правую ягодицу, довольно улыбаясь от выкрика арийца. — Псина плохо себя ведёт, её нужно наказать. — Не таким же образом! Я - взрослый мужчина, а не маленький ребёнок! Это недопустимо, чтобы сорокалетнего человека поро-АХ! — Морду в простынь, щенок. — Рейх и впрямь заскулил, сразу же получая глухой удар по бедру. — Немедленно, или ещё плюс двадцать ударов. — немец фыркнул, но послушно лёг лицом в наволочку, дальше время от времени вскрикивая от ударов. Ягодицы ужасно ноют, наверняка нежная кожа уже была в мясо, от шлепков такой силы. Позорище просто, как он мог докатиться до такого! Чтобы его — наказывали как маленького ребёнка! Уже и плакать хотелось, ком, как на зло, встал прямо у горла. Но если сейчас разрыдается перед Советами — будет ещё хуже. Ещё больше позора. Деваться некуда, нужно попробовать извинится. — Entschuldigung! Bitte verzeihen Sie mir! — голос предательски дрожит, не давая нормально и слова сказать. От очередного удара Рейх всхлипнул особо громко. Союз оставил руку в воздухе, недовольно фыркнув. Сердце мимолётно сжалось от подобного тона любимого. — Плачешь, вину свою признаешь. Хорошо Фриц, хорошо, — сам констатирует очевидное под нос, Совет осторожно погладил раздражённые ягодицы. Только немец расслабился и успокоился, как славянин снова со всей силы ударил мягкое место. Подскочив с колен как ошпаренный, Третий завыл волком. — Hund, scheiße! Du verdammter Bastard! Ich hasse dich! Hund Ich bringe dich um, hörst du?! Ich bring dich u-AH!!! — Союз снова треснул со всей дури. А потом, как и обещал, ударил двадцать раз. Сильно, крепко держа немца. «Hund, es tut so weh»!!! — Hör auf damit! — Досчитаю до ста и свободен. — Was?! Du wirst verrückt?! — глухой шлепок раздался вместе с невнятным бубнежом, где Рейх смог расслышать "раз". Еле слышно рыкнув себе под нос, немец ткнулся лицом в простынь, с позором принимая своё окончательное поражение, пока коммунист продолжал лишать его последней чести. Это было больно и не приятно, Третий не понимает как такое вообще может нравиться людям, это как минимум позорно! Когда тебя бьют как маленького ребёнка, разве это не что-то постыдное? «Die Leute sind komisch, vergiss es». — говорил ему неоднократно Веймар. И он был чертовски прав! Но чтобы воплощение имело подобный... Фетиш. Да Рейх бы в жизни о подобном не подумал! Ни о ком, про кого знает, а тем более про Союза! Он всегда казался таким... Правильным. За всё то время, что они живут вместе, Германия не замечал за ним подобных извращений. Ни разу. Даже в постели большевик был сдержанным, он придерживался только классике. Тем более, в СССР секса ведь не было, да и самому русскому нравится всегда об этом говорить своему собеседнику, особенно когда речь идёт о чём-то неприличном. Пока он витал в облаках, советы успел досчитать до двадцати семи. Ягодицы уже были страшно красными, сердце колебалось. Может стоит прекратить? Фрицу ведь больно. Мотнув головой, Союз шлёпнул правую ягодицу «Сам виноват». Немец под ним страшно содрогнулся, будто в предсмертной конвульсии. Совет тихо хмыкнул: «Придуривается, не зря ведь в театральном работает». В штанах постепенно становится узко, он не против прямо сейчас насадить арийца до упора. Лучше ртом, задница и так хорошо пострадала. Советы облизнул сухие губы, ударив Рейха по двоим ягодицам сразу. — Сорок... Один. Или сорок два? Не помнишь, Фриц? — когда он злой, всегда называет его не ласково, а «фриц». Немец отрицательно замотал головой. — Плохо. Вот вдруг я сейчас собьюсь и что потом? Заново всё начинать? Думаешь, что жопа твоя это выдержит, да? — Германия затих. — Ладно, проехали. Сорок один.       Где-то после удара шестьдесят четвёртого Третий совсем перестал соображать, перед глазами искры летали. Сил даже чтобы издавать какие-то звуки не было. Тело ужасно затекло, в одной то позе лежать уже минут пятнадцать, ещё и задница ужасно болит, а будет наверняка ещё больше. Шлепки отдавались в голове гулкими звуками, в бедро что-то начало упираться. — У тебя совсем совести нет, — А у тебя есть? Лежи молча. Ц... Снова сбился, начинаем сначала, — Рейх от этих слов дёрнулся, а потом замер. Сверху послышался хохот. — Да шучу я! Рука уже болит, чтобы сначала начинать... Тэкс... Значит, с семидесяти продолжим, — по ягодицам вновь прилетел звонкий удар, Германия сдавленно заскулил. Снова шлепки по правой-левой ягодице, раз пять подряд, кажись. В голове какой-то неразборчивый и точно невкусный бульон из мыслей, мягкая часть видимо онемела от процесса. Может, это к лучшему. Шлепки уже не настолько сильно чувствовались, хоть какой-то плюс. Но ощущения были подобны онемевшей ноге, когда резко становишься на неё. Покалывание это тоже не ахти, но точно лучше, чем резкая и жгучая боль. — Восемьдесят пять... — Совет грубо схватил левую ягодицу, оттягивая её в сторону. Улыбнулся широкой улыбкой, от шипения немца, словно это было раем для ушей. — Нужно чаще такое практиковать, смотри какой ты хороший и жопка просто прелесть, — фриц прикрыл уши, не желая слушать весь этот бред. «Потерпи ещё немного, он почти закончил». Ещё один шлепок. Союз начал вести отсчёт громче. — Девяносто один, — почти всё. Германия скривился от удара. — Девяносто два, — ещё немного. — Девяносто три, — совсем немного. — Девяносто четыре, девяносто пять, — Совет ударил посильнее, ариец слегка приподнял задницу вверх. — Девяносто шесть, девяносто семь, девяносто восемь... — совсем-совсем чуточку... — Девяносто де-евять, — немец замер от предвкушения. — Сто! — АХ!! — Третий закусил руку до крови, глухо шипя от боли. Шлепок был сильнее, чем прошлые. Или ему так показалось? В любом случае, Союз к счастью закончил. Осторожно намазав мазь на раздражённую кожу, Совет мягко огладил спину Германии. — Всё, тихо, успокойся. Сейчас чаю сделаю, хочешь? Кино посмотрим, — Да пошёл ты со своим кино. — он потянул руку вниз, дабы натянуть на себя одежду. — Погодь, пусть мазь впитается. — фриц проворчал что-то невнятное, скорее всего на немецком. — Только не надо губы дуть, сам виноват. — большевик завороженно уставился на задницу, снова облизывая пересохшие губы.       Пару минут прошли в гробовой тишине, как и весь остальной вечер. Союз зарылся рукой в волосы Рейха, бережно перебивая пряди. Третий спрятал лицо в коленях, время от времени что-то ворча обиженно. Даже чай, вместе с кино не помог. — Хватит дуться, сам же виноват. — Да знаю я! Хватит это говорить уже! — он отвернул голову в сторону. — Мне было больно. — А мне будто понравилось то, что ты сегодня сделал. Нацистская Германия недовольно фыркнул. — Это не повод чтобы меня бить, как маленького ребёнка. — Лучше было тебя избить? — Германия снова фыркнул, немного посидел и подвинулся ближе. Совет сразу сгрёб его в охапку. — Люблю тебя.