Сказка о потерянном времени

      Тревор поджимает губы сосредоточенно и приподнимает бровь смешно:       ― Сожалею ли я? ― переспрашивает он, помешивая ложкой свой сладкий кофе.       Они сидят на кухне своей квартирки, которую арендуют в одном из центральных районов Торонто. Лето жаркое, поэтому окно открыто настежь (что, возможно, не самая лучшая идея, воздух за окном едва ли свеж, но зато ветер немного остужает после дневного зноя, а выбора нет все равно – кондиционер сломан, а арендодательница обещалась прийти разбираться только завтра). Тревор то и дело пальцами проходится по волосам, прореживая пряди – те от пота чуть влажные и мило волнятся, топорщатся в стороны и живут своей жизнью. Тоже хочется подойти и растрепать пятерней, правда, придется уворачиваться от шлепков недовольного парня, но можно было бы и рискнуть. Он, однако, не решается.       ― Ну да, ― Дерек поводит плечом, сюрпает кофе, чуть морщась. Ему не понравилась цифра на весах, когда он в последний раз взвешивался, поэтому решил уменьшить потребление сладкого и потому в его кружке всего одна ложка сахара, сладости которого не ощущается вообще. ― Я тут общался с Мусом на днях…       ― О, круто! Как он?       ― Отлично, ― Дерек чуть откидывается назад, опираясь локтями о кухонную тумбу. Позвонки хрустят, напоминая, что надо бы здоровьем заняться. ― Ждут с женой второго ребенка.       ― С ума сойти, ― Тревор качает головой, из-за чего волосы треплятся еще больше, прямо как в студенческие годы, когда он еще не пришел к гармонии и принятию и пытался с ними бороться, зачесывая назад, а те все равно продолжали лезть. Одной пряди и вовсе становится скучно в отросшей челке, и она маячит прямо у него перед глазами. — Это мы уже настолько старые?       ― Да капец, ― соглашается Дерек. ― В общем, мы поболтали немного, он видел шоу, поздравил нас и все такое.       ― Мило с его стороны, ― Тревор усмехается мягко. Из всех друзей Дерека только с Мусом, наверное, у него сложились такие теплые отношения. Общаться после выпуска они не общались, но через посредника в его лице узнавали друг о друге и передавали наилучшие пожелания.       ― Ну и он сказал, что давно пора было и что с нами все было ясно еще в студенческие годы, и непонятно, чего мы так долго тянули, ― подводит он наконец, выжидающе глядя на Тревора. ― И я вот задумался и не могу перестать об этом думать.       ― О том, сожалею ли я, что мы не сошлись раньше? ― Тревор прикрывает глаза, неторопливо отпивает свой кофе – не морщится, у него-то со сладостью напитка все в порядке. Он задумчиво упирается подбородком в согнутую в локте руку, костяшками задевает покрасневшие влажные губы, глядит на него любопытно из-под длинных ресниц.       Тревор был влюблен – дольше и осторожнее, украдкой и болезненно. Дерек же влюбился – как по щелчку пальцев, будто все это время только этого и ждал, – и искренне сожалел о том, как вел себя после возвращения на шоу в качестве стажера. Первое время он пытался загладить вину, быть идеальным бойфрендом. Тревор сначала молча наблюдал, после чего, раскусив Дерека на раз-два, велел завязывать, потому что, ну, по его же словам, он знает, с кем встречается. Дерек, конечно, завязал, расслабился, но осадочек остался, и иногда он думает…       ― Ну да, ― Дерек отставляет кружку на тумбу, больше не в силах бороться с горечью. Тревор выдыхает смешок через нос, дергает уголком губ, протягивает ему свою. Дерек, поколебавшись и поторговавшись с совестью, сдается соблазну и, кивнув, принимает дар. Ладно, с понедельника начнет. ― Если так подумать, мы столько времени впустую потратили.       Интересно, по какому сценарию пошла бы жизнь, если бы они начали встречаться раньше? Если бы куда раньше осознали влечение друг к другу, объяснились бы в чувствах?       Тревор решительно мотает головой несогласно, прикрывая глаза. Он так часто делает, особенно когда поясняет Дереку «совсем очевидные вещи». Сейчас, видимо, будет тоже.       ― Я не считаю это время потерянным, ― заявляет он, точно с трибуны в зале суда – четко, уверенно, глядя прямо на Дерека, допивающего его кофе. ― У нас было достаточно времени, чтобы узнать друг друга как следует. Пожить вместе, разъехаться, обратно съехаться. Научиться уживаться.       На его губах расцветает эта легкая мечтательная, немного застенчивая улыбка – что-то из прошлого, такого далекого, но хорошо знакомого, – которую Дереку нравится сцеловывать, обнимая его и тиская. Ему никогда особо не были свойственны нежности, но иногда так распирало. Хотелось обнять и никуда не отпускать.       ― Я провел эти годы вместе со своим лучшим другом, ― он щурится ласково, не от близорукости – Дерек точно знает, что Тревор еще не снимал контактные линзы. ― Сейчас мало что изменилось.       В его словах есть рациональное зерно. Дерек понимает, о чем он.       Встречаться с лучшим другом здорово. Едва ли кто-то из его знакомых мог похвастать такими отношениями.       Они знали вкусовые привычки друг друга. Они уже жили вместе раньше – и уживались, что главное. Они ходили в кино, готовили вместе, делали уборку. Говорили до поздней ночи, стояли у открытого окна в тишине ночи, спали на одной кровати, задремав от усталости, пили сидр и пиво, хотя обычно Тревора было не заставить выпить. Встречали вместе Рождество в родном доме Дерека, с его родственниками. Тревор был рядом, когда его матери не стало. Дерек всегда отвлекал его после разговора с родными.       Они путешествовали вместе. Дерек однажды уволился с работы, потому что не отпускали, и поехал с Тревором до Квебека, чтобы тот посмотрел мюзикл. Их очень сблизили Зимние Олимпийские игры в Ванкувере, на которые они оба не попали из-за учебы и нехватки средств, а после выпуска из колледжа не единожды ездили на хоккейные матчи в другие города. Тревор не очень любил путешествовать – особенно когда это больше было про природу. Кемпинг был не его, и не самый лучший опыт в прошлом это подтверждал, но с тех пор, как они стали встречаться, Дерек решил во что бы то ни стало повторить попытку вытащить Тревора в поход.       Все это время – целые годы, лента дней, идущих своим чередом, – не потеряны, прожиты, остались в памяти.       Дерек ничего не говорит в ответ. Он ставит на столешницу опустевшую кружку, обходит кухонный остров – Тревор все это время поворачивает вслед за ним голову, точно сова, – останавливается позади своего парня, сидящего на барном стуле.       ― Детка, ― выдыхает он со вздохом в его спину, носом утыкаясь меж лопаток, ― ты как что скажешь – так зубы сводит от сладости.       Тревор – это про искренность, про то, о чем обычно вслух не говорят – трогательное, любящее, нежное. Про внезапные признания и эмоции, которые пробираются под кожу. Про взгляд, который смотрит прямо в душу и видит – все, как на ладони.       Про силу так легко говорить то, что Дереку выдавить из себя так сложно.       Тревор посмеивается негромко – Дерек больше чувствует это вибрацией по телу, ощущает сокращение грудной клетки, когда обвивает руками его поясницу под ребрами, – кладет ладонь на его предплечье.       ― Тебе это нравится, детка, ― возвращает он ему, напоминая, пальцем ерошит волосы на руке.       Правда.       ― Гнусная ложь, ― Дерек лучше будет мыть посуду всю следующую неделю, чем признает это вслух. ― Но вот если так подумать. Если бы мы начали встречаться тогда, это могло бы быть весело. Мечта любого студента. Ну, знаешь, мы, вдвоем, в одной комнате, чудесно проводим время…       ― Время, которое мы провели в нашей комнате в общаге, было отнюдь не чудесным, ― привычно начинает занудствовать Тревор, цокнув языком, но это вызывает лишь смешок, ― перестань романтизировать наше студенчество и вспомни, как мы пачку чипсов делили по одной чипсинке ровно пополам и что у нас было расписание, кто когда занимает ванную.       Дерек помнит то время. Помнит Тревора с его задротскими очками, с зачесанными назад волосами, высокого, щуплого, с блеском в глазах и бешеной энергией. Занудного, местами вредного. Ему жаль упущенной возможности юношеских зажиманий по углам с этим парнем, перепихов втихушку в их комнате с тонкими стенами, веселых приключений в кинотеатре на последних местах. Он бы засмущал того неискушенного и застенчивого Тревора с его бушующими гормонами всеми возможными способами, будь у него только шанс вернуться в прошлое!       ― Не-е-ет, ну ты дослушай, ― Дерек чешет щеку о его спину, сильнее стискивает объятия; щетина шуршит по ткани, а Тревора передергивает от щекотки. ― Ты и я, вдвоем, на одной кровати…       ― Такой узкой, что там и одному можно поместиться только чудом.       ― …целуемся, тискаемся…       ― Проходим через этот травмирующий во всех смыслах опыт неловкого подросткового секса и больше никогда друг другу в глаза не смотрим. Ай, Дерек!       Обычно это Тревор его так кусает, но того точно так же можно заткнуть и заставить задуматься над своим поведением.       ― Я бы водил тебя на свидания, ― больше тихо бурчит, чем произносит, Дерек.       Тревор рождает в нем новые, непривычные желания и признания.       ― Куда и на какие шиши, мне интересно, ― удивительно как Тревор, при всей его любви ко всякого рода сентиментам и романтическим глупостям раз за разом обрубает все его фантазии на корню, не давая даже помечтать. ― Ты у меня даже шампуни и гели для душа воровал, потому что у самого вечно не было денег купить.       ― Или мне просто нравилось то, как ты пахнешь, детка, ― Дерек чуть отстраняется, приподнимается на носках и дурашливо лижет шею у ворота мятой футболки (Дерека, кстати). ― Да ну брось, хватит вредничать. Еще скажи, что ты не встречался бы со мной.       ― Конечно, ― как ни в чем ни бывало отвечает Тревор, заставляя аж воздухом поперхнуться от возмущения. ― Мне напомнить, каким придурком ты был в студенческие годы?       Он же это не всерьез, правда?       ― Но потом я вырос, поумнел, похорошел и ты втрескался в меня по самое не хочу? ― пробует он.       ― Пф-ф, ― фыркает Тревор, ― я тебя умоляю! Ты едва ли изменился с тех лет.       Пока Дерек хмурится непонимающе, Тревор разворачивается. Наверное, лицо Дерека лучше всяких слов передает его мысли, потому что он вздыхает и сам втягивает в объятия. Дерек обнимает его, рассеянно водя ладонями по спине, Тревор коленками зажимает его бедра. Это секундное замешательство, потому что хочется дернуться, отстраниться, посмотреть в лицо и стребовать внятного ответа. Ну, Тревор ему даже пошевелиться не дает, приходится стоять так дальше.       ― У меня ушло довольно много времени, чтобы понять, что я тебя и таким, придурошным, люблю, ― признается он, шепотом выдыхая в ухо. ― Именно вот таким. Потому что ты – это ты.       От Тревора все еще приятно пахнет, Дерека в этих объятиях зачаровывает покой.       Объятия – любимая часть дня Тревора (их обоих, на самом деле). Иногда они неосознанные – положить руку на поясницу, когда пытаешь протиснуться к холодильнику, накинуть руку на плечо, пока смотрят сериал, приобнять, удерживая на месте, пока качает в вагоне метро туда-сюда в самый час-пик, а еще Тревор во сне цепляется за него, как обезьянка; иногда – сознательные. В начале отношений Тревор придумывал глупые отговорки, что-то о том, что для крепкого здоровья нужно обниматься по нескольку раз в день, минимум – четыре, по-хорошему – семь-восемь, но Дерек всегда знал: он просто очень тактильный. А еще, кажется, в его семье не слишком принято было обниматься, потому что, когда Дерек устал и сказал: «Тебе не нужно придумывать причину, чтобы пообниматься лишний раз», он потерял счет объятиям за день. И можно, было, конечно, побубнить, что Тревор липнет как банный лист, но куда приятнее его просто притянуть и стиснуть посильнее. И его тогда в ответ не кусали, но даже так, по итогу можно было зайти куда дальше объятий.       ― Я боюсь, что, если бы мы начали встречаться тогда, то вряд ли до сих пор были бы вместе, ― признался Тревор, щекой ероша его волосы. ― Мы бы друг другу просто надоели окончательно, разругались и разошлись, не стали цепляться. Мы были молодыми и глупыми.       Они отлично провели эти годы вместе – как друзья. Ну а сейчас – мало что поменялось. Просто теперь возможностей больше.       Можно было продолжать быть собой. Не было страха, что его узнают получше и сбегут – как было в прежних отношениях, с другими людьми, когда невольно приходилось притворяться лучшей версией себя. Не было ревности и не было сомнений.       Можно целовать до головокружений, Тревор сетует на горящие от щетины Дерека губы, но все равно лезет, кусается; голос становился хриплым и влажным. Заходить дальше одних только поцелуев тоже здорово. Они балуются, шутят в постели (Дерек травит самые дурацкие известные ему анекдоты, а Тревор пинается раздраженно пяткой, куда получится – в плечо, бок, бедро), все еще открывают друг друга с новой стороны. У Тревора крепкая хватка и еще он заводится с пол-оборота, когда ему шепчут на ухо или дуют на загривок. Дерек же, которого закусали и защипали, очень быстро вошел во вкус, неожиданно сам для себя.       На памяти Дерека это лучший опыт отношений из всех, что с ним когда-либо случался.       ― Так что, ― Тревор уложил голову ему на макушку, ― есть вещи, о которых я действительно сожалею. О том, что не расставил границ с людьми еще давным-давно. О том, что мы натворили, пока снимали первый сезон, и о том, что оказались в тюрьме. О том, что не видел тебя два года. О том, что не стрельнул в Рию транквилизатором в финале сезона...       Дерек от души смеется, удивленный неожиданным откровением:       ― Какой ты кровожадный! ― он больше в восторге нежели о реальной попытке поддеть.       ― Эй, она это заслужила!       ― Да кто ж спорит-то!       ― О нас с тобой я не сожалею, ― подытоживает он. ― Сейчас – самое время. Лучше и быть не могло.       Тревор целует его в волосы.       ― Так что не забивай свою славную головушку этой ерундой. Что было – то прошло.       ― Ладно, ― вздыхает Дерек.       Сквозняк пробирается под футболку, холодит поясницу и щекочет икры. В объятиях Тревора так спокойно.       ― Но на свидание я тебя все равно свожу.       Тревор смеется, и, черт, Дерек любит этот его смех. Передается от кожи к коже дрожью и теплом. Замирает где-то прямо у самого сердца.       ― Валяй, ― Тревор дает ему карт-бланш без раздумий.       Было бы о чем сожалеть.       Ничего не потеряно.       Лучшее – впереди.