Принцесса и убийца

      Дом Райи окутывала неестественная тишина. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели тяжелых занавесей, рисовали на полу золотистые полосы, но не могли развеять гнетущую атмосферу. Магия, хоть и отступившая после ночной битвы, оставила после себя ощущение звенящей пустоты и неразрешенного вопроса. Воздух был густым, словно сама реальность затаила дыхание, ожидая развязки.       Всю ночь никто не спал как следует.       Ричард сидел в глубоком кресле, согнувшись, локти на коленях, взгляд остекленевший и устремленный в одну точку на полу. Он машинально следил за едва заметным подъемом груди Дилана, лежавшего на диване подле. Райя перелистывала страницы древнего фолианта, но ее пальцы замирали на одном месте подолгу — мысли были далеко от магических формул. Джодах стоял у окна, его фиолетовые глаза были прищурены, а лицо — каменной маской невозмутимости. Окетра молча наблюдала за всеми, ее обычно игривый взгляд стал тяжелым и серьезным.       А Лололошка не отходил от кровати Эграсселя ни на шаг. Он застыл в своей привычной позе — руки сжаты в кулаки на краю матраса, спина напряжена, как тетива лука. Его взгляд, острый и неотрывный, был прикован к бледному лицу принца, следя за каждым движением век, за каждым вздохом. Он не шевелился, не говорил, лишь *ждал*. Каждая секунда тянулась вечностью.       Шторы у окна дрогнули от утреннего ветерка, и в этот миг Эграссель пошевелился. Легкий стон сорвался с его губ, ресницы трепетнули.       Лололошка вздрогнул, как от удара током. Он резко выпрямился, пальцы впились в ткань покрывала, дыхание перехватило. Глаза, широко распахнутые, замерли в немом вопросе и надежде.       Эграссель медленно открыл глаза. Свет, даже приглушенный, заставил его поморщиться. Он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться. Его взгляд, мутный от слабости и остатков магического сна, блуждал по потолку, скользнул по знакомым стенам комнаты Райи, зацепился за лица, застывшие в напряженном ожидании.       Лололошка не думал. Мысли, расчеты, осторожность — все это испарилось в одно мгновение, сметенное волной неконтролируемого облегчения. Он бросился вперед, схватив Эграсселя в объятия. Нежно, но с такой силой, словно боялся, что принц рассыплется в прах, если отпустит. Он прижал его к себе, спрятав лицо в его светлых волосах, сбив с них заколку. Его собственное дыхание стало неровным, прерывистым, а плечи слегка дрожали.       Эграссель замер от неожиданности. Сознание прояснялось медленно. Он почувствовал тепло тела Ло, услышал его сбивчивое дыхание рядом с ухом, ощутил крепкие руки, держащие его так, будто он — единственная опора в мире. И прежде чем он успел что-то понять или сказать, Лололошка отстранился ровно настолько, чтобы его губы нашли губы Эграсселя.       Поцелуй был стремительным, порывистым, лишенным всякого изящества. Это был не поцелуй нежности, а поцелуй жизни, подтверждение того, что Эграссель здесь, жив, вернулся. В нем была вся накопившаяся за ночь тревога, страх потери и безудержное облегчение.       Эграссель снова замер. Глаза его широко распахнулись от шока. Но он не оттолкнул Ло. Не отпрянул. Его тело на мгновение ответило на давление, прежде чем разум осознал происходящее.       Когда Лололошка наконец оторвался, в комнате повисла оглушительная тишина. Даже дыхание присутствующих казалось слишком громким. Ло отпрянул, словно обжегшись, его щеки залил яркий румянец, а взгляд метнулся в сторону, избегая встретиться с кем-либо, особенно с Эграсселем. Он выглядел растерянным, почти испуганным — редкое зрелище для всегда контролирующего себя убийцы. Эграссель приподнялся на локте, касаясь пальцами своих губ, его светло-зеленые глаза были полны недоумения, смущения и чего-то еще, невысказанного.       Тишину нарушил скрип двери. В комнату вошли остальные. Джодах вел под руку Джона. Некромант был смертельно бледен, осунувшееся лицо покрыто испариной, он едва держался на ногах — потеря крови и магическое истощение брали свое. Джодах поддерживал его без особой нежности, лишь обеспечивая, чтобы тот не рухнул. Взгляд Джона был тусклым, но в нем горела решимость.       Он медленно поднял голову, его глаза встретились сначала с потрясенным взглядом Дилана, затем перешли на Лололошку и Эграсселя, и, наконец, скользнули по всем присутствующим. Голос его был слабым, хриплым, но каждое слово звучало отчетливо в гробовой тишине: — Думаю… теперь мне стоит рассказать вам всё.       Никто не произнес ни звука. Воздух сгустился, наполненный ожиданием страшной правды.

***

      Джон тяжело вздохнул, его янтарные глаза, столь непохожие на темные глаза брата, метались по лицам слушателей, цепляясь за невидимые нити прошлого. Голос, обычно такой звонкий и пересыпанный шутками, теперь звучал глухо и надтреснуто, лишенный привычного сарказма. — Всё началось… — он кашлянул, — …ну, где же ещё? В проклятой Академии. С Диланом. — Он бросил быстрый, виноватый взгляд на друга, в котором читалось не привычное кривлянье, а настоящая боль. — Некромантия… Ха! Запретный плод, да? Сладкий, чертовски притягательный. Сила ковыряться в самых основах жизни и смерти… Кто устоит перед таким соблазном? Особенно такому… любопытному парнишке, как я? — В его голосе прозвучала горькая ирония, направленная на самого себя. — А наставил меня на этот скользкий путь… Эо. Наш уважаемый наставник по древним артефактам. Мудрый, терпеливый, знающий. Он… — Джон сжал кулаки, — …он чувствовал. Чувствовал мой потенциал, мой ненасытный голод к знанию, к силе, к чему-то большему, чем скучные лекции. И он… подкармливал этот голод. Шептал на ухо, подсовывал гримуары с заклинаниями, от которых волосы дыбом встают, показывал первые ритуалы в заброшенных склепах за городом… — Джон замолчал, сглотнув ком в горле. — Я был слепым щенком, верил каждому слову. Не знал… что Эо — всего лишь маска. Маска для Эбардо. Да—да, того самого Эбардо. Человека-легенды, вернее, чудовища, которого все гильдии и королевства десятилетиями разыскивают с фонарями. Я был его… идеальным инструментом. Глупым, податливым, жадным до силы. Наивным идиотом.       Он перевел взгляд на бледное, как полотно, лицо Дилана. Янтарные глаза Джона наполнились невыразимой тоской. — И тогда… в ту ночь в лесу… умер не я, Дилан. Умер ты. — Голос Джона сорвался в шепот, потом снова набрал силу, резкий и полный самоосуждения. — Эксперимент… проверка силы… пошел не по плану. Я… я переоценил себя, недооценил хрупкость жизни. Не справился с потоком энергии. Ты… ты просто рухнул. Затылок… я до сих пор помню звук… — Он сжал веки, словно пытаясь выдавить эту картину из памяти. — И я… я не смог смириться. Не с потерей друга… а с собственным поражением. Эгоизм, чистой воды! Сила Эбардо плюс моё отчаяние… Я воскресил тебя. Но это… — Джон горько усмехнулся, — …это была не жизнь. Это была мерзкая пародия. Подделка. И я… — он посмотрел прямо в глаза Лололошке, — …я пошел дальше. Стер твою память, Дилан, о последних минутах. Вместо этого… вживил тебе красивую, душещипательную ложь. О моей героической смерти. О том, как ты, доблестный друг, пытался меня спасти от ужасного монстра. И тебе, Ло… — Джон смотрел на брата, и в его взгляде читалась мука. — …моему тихому, моему невидимому брату… Я влез и в твою голову. Сделал тебя свидетелем моей гибели, а не Дилана. Чтобы картинка была цельной. Чтобы слезы лились рекой, а вопросы не возникали. Чтобы ты… — его голос дрогнул, — …мой всегда-в-тени-брат, не вздумал искать мести за меня. И чтобы Дилан… жил. Пусть и как зомби, как мой вечный грех и мой личный страж-шпион. Потому что я… — Джон выпрямился, его лицо исказилось от ненависти, — …мог видеть. Слышать. Чувствовать через Дилана. Все это время… этот я наблюдал. За вами. За каждым вашим шагом.       Джон тяжело дышал, почти падая, но Джодах крепко держал его. Он снова посмотрел на Лололошку, и в его янтарных глазах, обычно таких насмешливых, горела странная смесь вины, отчаяния и… чего-то похожего на надежду. — Понимаешь, Ло? — заговорил он снова, его слова лились быстрее, сбивчивее, как будто он боялся не успеть. — Всю нашу жизнь… я был этим… солнечным зайчиком. Болтал без умолку, кривлялся, влипал в истории, притягивал внимание. А ты… ты был моей тихой тенью. Всегда спокойный, всегда сдержанный, всегда где-то рядом, но никогда не наравне. Я… я даже не задумывался, каково это — быть тобой. Пока не… не исчез. Я думал… — он горько усмехнулся, — …думал, что для тебя это будет даже облегчением. Наконец-то избавился от своего несносного брата! Но когда я… когда я увидел, как ты изменился после моей "смерти"… Стал еще холоднее, еще дальше… Замкнулся в себе окончательно… Это… — Джон отвернулся, его голос стал тише, — …это стало еще одним ножом в спину. Моим собственным.       Он сглотнул и посмотрел на Эграсселя, потом снова на Ло. — Задание похитить "принцессу"… Да, его дал я. По приказу Эбардо. Он учуял силу Эграсселя… его чистый, незамутненный свет. Нужен был для его темных дел. Но… — Джон сделал паузу, его глаза загорелись странным огнем, — …но когда я узнал о нем, когда увидел этот свет… Я подумал… А что если? Что если это шанс? Шанс для тебя, Ло? — Он уставился на брата. — Я украл у тебя детство, затмив своим шумом. Украл друга, превратив его в кошмар. Украл даже твои воспоминания… Может… может я могу хоть что-то дать? Что-то настоящее? Что-то… светлое? — Его взгляд снова скользнул к Эграсселю. — Он… он был как маяк. Я подумал… вдруг этот свет, его доброта, его странная сила… вдруг они смогут пробить твою броню? Смогут дать тебе то, что я отнял годами равнодушия и своим эгоизмом? Дать тебе… шанс на что-то большее, чем просто существование в тени? — Голос Джона сорвался на хриплый шепот. — Это была глупость. Отчаяние. Еще одно моё самооправдание? Возможно. Но я… я хотел, чтобы у тебя появилось своё солнце, брат. Поскольку моё всегда лишь обжигало тебя.       Джон замолчал, его силы, казалось, окончательно покинули его. Он просто стоял, опираясь на Джодаха, его яркая, хулиганская натура потухла, оставив лишь сломленного человека, осознавшего всю тяжесть своих поступков и жалкую тщетность попыток их "исправить".

***

      Тишина, повисшая после слов, была не просто отсутствием звука. Она была живой, тяжелой субстанцией, сжимающей горло и давящей на виски. Казалось, само время замерло, затаив дыхание, ожидая решения, которое навсегда изменит ход нескольких жизней.       Лололошка замер, но это была не статичность камня. Это была напряженная неподвижность хищника перед прыжком. Каждая мышца его тела была натянута как струна, дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробегала по его сжатым кулакам. Весь его мир сузился до кивка Джона и эха его слов, смешивавшихся с гулом крови в ушах.       Правда. Настоящие воспоминания. Лес. Ночь. Не Джон… а Дилан.       Перед его внутренним взором, как вспышки молнии, пронеслись обрывки ложных картин: монстр, рев, крик Джона, когти, рвущие плоть брата, запах крови — чужой крови, которую он считал братской. Годы вины. Годы боли за то, что не спас его.       А теперь… Теперь он мог увидеть реальность. Джон, поднимающий камень. Дилан, падающий с хрипом. Собственное лицо — не в ужасе за брата, а в шоке от предательства и убийства. Собственная беспомощность. Настоящая смерть Дилана.       Именно в этот миг раздался звук. Негромкий, хриплый, словно рвущийся из самой глубины пересохшего горла.       Все взгляды, как по команде, резко метнулись к Дилану.       Он стоял чуть поодаль, опираясь на Ричарда, его лицо, обычно застывшее в ледяной маске невозмутимости, было искажено. Не гневом, не скорбью — абсолютным, первобытным шоком. Цвет стремительно уходил из его щек, оставляя мертвенную бледность. Его глаза, всегда такие ясные и холодные, были широко распахнуты, зрачки сузились до точек, уставившись не на Джона, а в пустоту перед собой, словно он видел там разверзающуюся бездну. Его губы, плотно сжатые, задрожали. — Н… нет… — Слово сорвалось с его губ, тихое, надтреснутое, больше похожее на стон, на последний выдох утопленника. Он покачнулся. Ричард инстинктивно крепче сжал его локоть, его собственное лицо было маской ужаса и непонимания. — Дилан… — начал было Ричард, голос полный паники.       Но Дилан не слышал. Его взгляд, медленный, невероятно тяжелый, словно поворачивающийся на ржавых петлях, наконец нашел Джона. И в этих глазах, всегда смотревших на Джона с теплотой, с глухой, необъяснимой тоской, с верностью пса, не осталось ничего, кроме чистого, неразбавленного ужаса. Ужаса перед тем, кто стоял перед ним. Перед тем, что он услышал. — Ты… — Голос Дилана был хриплым шепотом, но он резал тишину, как нож. — Ты… убил меня? Каждое слово давалось ему с нечеловеческим усилием. Он не спрашивал про воскрешение, про шпионаж. Самое чудовищное, самое непостижимое для его сознания, пережившего смерть и годы марионеточного существования, было то, что его собственная смерть была не несчастным случаем, не трагедией, а рукотворным убийством. И рукой того, кого он считал ближайшим другом.       Джон, и без того едва стоявший, словно сжался под этим взглядом. Он попытался открыть рот, что-то сказать, извернуть хоть каплю оправдания, но смог лишь бессильно качнуть головой, его глаза наполнились слезами стыда и отчаяния. Этот немой жест был красноречивее любых слов. — А потом… — Дилан продолжал, его голос набирал силу, но это была сила нарастающей истерии, прорывающей ледяную плотину его обычного состояния. — Ты… ты сделал из меня это? Он резко рванул руку, указывая на себя, на свое тело, которое было не совсем его, на разум, который годами был чужим инструментом.

«Зомби»

      Слова Джона вонзились в него, как ножи, придавая чудовищный смысл годам тумана, ощущению потери себя, той необъяснимой связи, которая временами заставляла его действовать против воли. — Всё это время… я был… твоей куклой? Последнее слово вырвалось с таким отвращением, что Джон физически отшатнулся, будто получил удар.       Дилан закачался сильнее. Дыхание его стало частым, поверхностным, как у загнанного зверя. Его рука бессознательно потянулась к посоху — старой привычке маг, ищущего опору в оружии, но пальцы лишь бессильно скользнули по нему. Весь его мир — хрупкая конструкция из ложных воспоминаний, выстроенная Джоном. Героическая смерть друга, его собственная скорбь и вина, его собственное состояние «не совсем живого», его место рядом с Ричардом — рухнула в одно мгновение, открыв чудовищную, гниющую пустоту правды. Он прожил годы как памятник лжи, как инструмент предателя. — Ри… Ричи… — Его взгляд, полный немой мольбы и невыразимого страха, устремился к мужчине, который был его единственной опорой, его якорем в этом странном полубытии.       Что теперь? Любил ли Ричард его, настоящего? Или только ту ложь, тот образ, который создал Джон? В его глазах читался немой крик: «Ты же любил меня? Настоящего? Или того, кем меня заставили быть?»       Прежде чем Ричард смог ответить, что-то в Дилане надломилось. Он не закричал, не зарыдал. Его тело просто… обмякло. Глаза закатились, колени подогнулись, и он начал падать, как подкошенный, всей тяжестью своего тела и неподъемного груза только что обрушившейся на него правды. Ричард едва успел подхватить его, опускаясь на колени под тяжестью безжизненного тела и собственного шока. Он прижал Дилана к себе, его лицо было искажено болью, непониманием и яростью, направленной и на Джона, и на весь несправедливый мир.       Это падение, этот беззвучный крах, стал самым страшным ответом на признание Джона. Громче любых слов, громче криков. Оно наглядно показало всю чудовищность содеянного, всю глубину разрушения, которое Джон принес в жизнь того, кого называл другом.       Лололошка наблюдал за этим крахом. Вид рухнувшего Дилана, этого сильного, молчаливого мага, сломленного правдой, ударил его с новой силой. Его собственный внутренний шторм — выбор между болезненной правдой и хрупким счастьем с Эграсселем — достиг апогея. Взгляд его, темный и пылающий внутренним огнем агонии, метнулся от Джона — окончательно сломленного виной и ужасом перед тем, что он натворил — к Эграсселю.       Принц сидел на краю кровати, застывший, бледный. Его светлые волосы растрепаны, заколка валялась на покрывале. Но его светло-зеленые глаза были прикованы к Лололошке. Ни осуждения за поцелуй. Ни страха перед драмой. Только глубокое понимание, бездонная тревога за него и… тихая, непоколебимая поддержка. Якорь. В этих глазах был его настоящий, странный, светлый принц, создавший новую реальность: задания у костра, утренние чаи, неловкие подарки, спокойный сон… тот поцелуй. Реальность хрупкую, но невероятно ценную.

***

      Тишина в доме Райи стала физической гнетущей субстанцией. Воздух густел, давя на грудь, на виски. Лололошка стоял неподвижно, но каждое его сухожилие, каждая мышца была натянута до предела, дрожа от внутренней бури. Мир сжался до точки выбора, до слов Джона, отдававшихся в черепе оглушительным эхом.       Внутри него бушевала война:       Убить. Сейчас. За ложь. За Дилана. За годы вины, которые были фальшивкой, но от этого не менее жгучими. Один удар — и конец. Справедливость? Или просто месть?       Выдать. Джодаху. Гильдии. Он — пешка Эбардо. Пусть разберутся. Чисто. Эффективно. Смерть! Но это… конец брата. Навсегда.       Зажмуриться. Притвориться, что не слышал. Нести дальше свой привычный груз чужой вины. Защитить… Эграсселя? От чего? От правды? От себя самого? От тени брата-монстра? Трусость!       Узнать. Стереть ложь! Увидеть тот камень, то падение, то предательство в глазах Джона. Сбросить плащ лживой скорби. Но поднять новый, страшный груз — за Дилана, за свою слепоту. И рискнуть… отравой этой правды для Эграсселя. Для них, только начавших.              Эмоции рвали его на части — ярость сменялась ледяным отчаянием. Грудь сжимала стальная удавка. В висках молотком стучало: Ложь. Правда. Вина. Счастье. Месть. Милосердие. Брат. Убийца. Джон.

Эграссель.

      Слова и образы кружились в адском вихре. Дрожь стала неконтролируемой тряской. Пальцы впились в ладони до крови. Звуки искажались — прерывистый вдох Ричарда ревел водопадом, всхлип Джона — визгом пилы. Разум, всегда острый как бритва, трещал по швам. Перед глазами мелькали картины: Дилан, падающий на самом деле; Джон с окровавленным камнем; Эграссель… Эграссель, чей свет мог погаснуть от этой тьмы.       Он зажмурился, стиснув зубы до хруста, глотнув воздух с хрипом, похожим на предсмертный рык зверя. Мир плыл. — Нет! Не могу! Не хочу! — бессвязный вопль в пустоте черепа. Он рванулся назад, отчаянный, готовый рухнуть или бежать без оглядки.       И что-то коснулось. По ощущениям — самой души.       Легко, но твердо. Пальцы Эграсселя обхватили его запястье чуть выше сведенного судорогой кулака. Не удерживали силой. Просто держали. Якорь в кромешном шторме.       Лололошка вздрогнул всем телом. Его взгляд, потерянный, дикий, метнулся вниз — на тонкие, бледные пальцы на его рукаве — затем вверх, в глаза Эграсселя.       Там не было ответа на дилемму. Не было готового решения. Там было глубокое, бездонное сожаление. Сожаление о боли Джона, о сломанном Дилане, о невыносимом выборе Ло. О всей этой чудовищной яме. И сквозь это — непоколебимая решимость. Быть рядом. Что бы он ни выбрал.

Я здесь.

      Этот взгляд, это прикосновение… Они не дали ответа. Они остановили падение. Дрожь в теле стала стихать. Ураган в голове не утих, но перестал угрожать разрушением. Хаос еще бурлил, но уже был… управляем.       Лололошка медленно, мучительно выдохнул. Звук был хриплым, сдавленным. Он не отдернул руку. Его свободная ладонь на мгновение легла поверх пальцев Эграсселя — жест защиты, благодарности, связи. Потом он поднял голову. Взгляд, все еще темный, но уже без безумия, скользнул по лицам:       Джон — сжавшийся в комок позора и страха, слезы катились по грязи на щеках.       Дилан — безжизненный, мертвенно-бледный в объятиях Ричарда, живое доказательство преступления.       Ричард — с лицом, искаженным болью и немой яростью, прижимающий к груди свою разрушенную любовь.       Джодах — наблюдающий, как судья перед вынесением вердикта.       Райя и Окетра — замершие, но ловившие каждый вздох.       Голос Лололошки, когда он заговорил, прозвучал непривычно тихо, хрипло, лишенный стали, но с невероятной твердостью на дне. Он смотрел прямо на Джона: — Живи.       В комнате ахнули. Джодах слегка приподнял бровь. Окетра резко перевела взгляд с Ло на Джона и обратно. Райя тихо захлопнула книгу, которую держала. — Живи, — повторил Ло, и в голосе его появилась ледяная, неумолимая тяжесть, как глыба гранита. — Но с этого мига твоя жизнь — не твоя. Она — искупление. Он сделал шаг вперед, взгляд вонзился в потухшие янтарные глаза брата. — Каждый твой вздох, каждый шаг, каждый восход солнца, который ты увидишь — всё это теперь не для тебя. Ты будешь дышать, двигаться, существовать только для одного: загладить то, что еще можно загладить. Перед Диланом. Передо мной. Перед всеми, кого твой эгоизм и жажда силы сломали, как хворост. Искупляй, Джон.       Голос Ло стал гулким, как погребальный колокол. — Искупай кровью, если потребуется. Потом. Болью. Пока либо не смоешь свою вину до последней капли, либо смерть не окажется для тебя милосердием по сравнению с этой ношей. Понял? Последнее слово прозвучало как удар хлыста.       Джон замер, рот приоткрыт в немом крике неверия. Слезы хлынули ручьем, но в мутной глубине глаз вспыхнул крошечный, почти безумный проблеск надежды. Потом он рухнул на колени, как подкошенный, спрятав лицо в ладонях. Его спина сгорбилась под невидимым грузом, плечи затряслись от беззвучных, раздирающих душу рыданий. Не прощения — шанса. Страшного, невыносимого, но шанса.       Ярость не покинула Ричарда. Он прижал Дилана к себе так, будто хотел вобрать его в себя, защитить от всего мира. Его взгляд, брошенный на сгорбленную фигуру Джона, пылал холодной ненавистью. Но сквозь ненависть пробилось жестокое понимание. Это не прощение. Это приговор, возможно, более страшный, чем гильотина. Он встретился взглядом с Ло и коротко, резко кивнул. Без одобрения. С признанием. Его битва за Дилана, за то, что от него осталось, только начиналась.       Джодах медленно, веско кивнул, словно скрепляя печатью произнесенный приговор. Его фиолетовые глаза, изучавшие Ло, светились новым, глубоким уважением. Решение было неочевидным, рискованным, но оно говорило о силе иного порядка — не о разрушении, а о готовности взвалить на себя тяжкое бремя ответственности. "Искупляй" — это был вердикт гильдии, вынесенный устами Ло. Джодах принял его безоговорочно.       Его голос прозвучал низко и четко: — Гильдия признает этот приговор. Джон будет находиться под стражей и наблюдением до определения формы его... искупления.       Райя глубоко, с усилием вздохнула, будто сбрасывая с плеч часть тяжести. В ее глазах читалось сложное переплетение эмоций: понимание цены такого милосердия, осознание трудностей, которые оно принесет, и... тень восхищения мужеством Ло. Она знала цену искуплению не понаслышке. — Его тело и душа требуют исцеления, прежде чем он сможет нести какую-либо ношу, —тихо сказала она, глядя на Джона. — Я займусь им. Под стражей.       Окетра слегка наклонила голову набок, ее быстрый, всевидящий взгляд скользнул от рыдающего Джона к Ло и Эграсселю. В ее глазах мелькнуло живое удивление, быстро сменившееся тенью одобрения и любопытства. — Неожиданный ход, Лололошка, — произнесла она, ее голос звучал четко в тишине. — Рискованный. Интересный. Посмотрим, что из этого выйдет.       Пальцы Эграсселя все еще лежали на запястье Ло. Он не улыбался. Его прекрасное лицо было серьезным, почти скорбным. Но в глубине его светло-зеленых глаз, устремленных на Лололошку, горел ровный свет уверенности и безусловной поддержки. Он поддержал не приговор Джону. Он поддержал самого Ло в момент нечеловеческого выбора. Его тихий голос прозвучал как заверение: — Я с тобой, Ло. Всегда.       Лололошка отвел взгляд от брата, сгорбленного под тяжестью его же приговора. Он больше не смотрел в пропасти прошлого. Его взгляд был устремлен вперед, в туманное, трудное будущее, где путь был усыпан камнями искупления, боли и ответственности. Его рука накрыла руку Эграсселя на своем запястье — уже не ища опоры, а утверждая связь, заявляя о союзе в новом, тяжелом пути. Его свободная рука сжалась в кулак — не от ярости, а от решимости нести выбранную ношу. Решение было принято. "До" закончилось. Начиналось "После". И первым шагом в нем было принять на себя роль свидетеля и, возможно, судьи искупления брата, который перестал быть просто братом, став убийцей и тенью прошлого. Воздух в комнате сдвинулся с места, наполнившись не тишиной ожидания, а тяжелым гулом последствий.

***

Конец первого тома.