ирония

Сменяющиеся за окном пейзажи осеннего леса по пути из аэропорта домой, серость, пасмурная погода и мелкий дождь как никогда прежде иллюстрировали внутреннее состояние. Ком к горлу подкатил лишь спустя пару километров, глаза налились слезами, мышцы лица сводило от попыток сдержаться, поджать губы и до боли закусить. 

Капли размывают белые линии — Последнее, что осталось от её тела, Когда её уже нет, и прошло время, Легче дорисовывать по памяти то, что всем нужно было сохранить целым.

Это то, что всем нужно было сохранить целым.

Это похоже на расставание. Потому что это и было расставанием, но настолько сумбурным, что в моменте не осознаёшь.  – Слушайте, вам так с женой повезло, вы даже не представляете... Мы так там веселились, так веселились, прям не хочется её отдавать. – Забирай. – Да-а? А не пожалеете? – Знаешь, во сколько обходится её содержание? – А вы знаете, какого цвета глаза у неё? – Она шутит. – Конечно, шучу. Я всегда шучу.   Она всё же сдержалась и не позволила себе проронить ни слезинки. Только не сейчас. Только не при нём. Он бы всё равно ничего не понял. И вряд ли когда-то поймёт. Эмоции отступили на время, позволив сконцентрироваться на дороге и добраться до дома, но обещали вернуться. И вернулись тем же вечером.  Стоя под горячим душем и включив напор воды на максимум, дабы заглушить звук, она разрешила себе громко разрыдаться. Один раз. От души. Навзрыд.  Так страшно рыдают, когда узнают о смерти кого-то очень близкого; когда теряют что-то важное; когда кончаются силы бороться с обстоятельствами; когда кажется, что дальнейшее существование не имеет никакого смысла.  Один раз. Всего один чёртов раз. И больше никогда.  Поэтому она не спешила успокаиваться, заранее зная, что возможности вернуться назад уже не будет. 

Всё ещё течёт кровь, тревожная и живая, Стекает между пальцев поднятых рук, готовых к объятиям, А любовь из окна смотрит, спилась, только собака её истошно лает.

Слёзы душили, крупными каплями стекая по щекам, по шее и вниз по ключицам, смешиваясь с водой, что безвозвратно смывала их с кожи. Вместе с тем поцелуем, оставленным на щеке.  – Вы же никогда не забудете меня? Поклянитесь. Не забудете мой голос, и как мы смеялись? Не забудете? Не забудет. Ей повезло чуть меньше. У неё не оказалось кнопки «выкл» на шее. Из доступных опций только сонная артерия, разрыв которой приводит к неминуемой смерти через 12 секунд. Быстро и эффективно. Но неоправданно.  В какой-то момент слёзы кончились вместе с силами. Эмоции сменились звенящей пустотой внутри, и стало понятно, что отныне растопить сердце Снежной королевы не получится. 

И я честно пытаюсь спасти её, но знаю, что жизнь в ней давно угасла, 

Была бы она феникс, но феникс – это вроде что-то из сказки.

Спектакль окончен. Занавес. Гаснет свет. Театр закрывается.  Она провела тыльной стороной ладони по запотевшему зеркалу ванной комнаты: размазанная тушь, опухшее от слёз лицо, плотно сжатые губы, словно до сих пор сдерживающие крик, запертый внутри, и абсолютно пустой взгляд.  – Какого цвета мои глаза?  Голубые. Её глаза серо-голубые. Как бездна. Как море, в которое прыгаешь с обрыва, не думая о последствиях. Она смотрела на собственное отражение, что в ту секунду вызывало исключительно жалость. Жалость к самой себе – что может быть отвратительнее?  Шум воды из крана.  И брызги, летящие в зеркало. Ладонь, с размаху бьющая по стеклу. Как пощёчина. Как попытка не видеть себя в этом отражении.  В глубине души, под толстым слоем безразличия, всё ещё тлело полное отчаяние.  И понимание, что она не в силах ничего изменить.  Оно всё-таки пришло.  Добралось.  Догнало её, минуя улицы, дороги, переулки и грёбаные лесные пейзажи, проделав огромный путь от самого аэропорта.  И теперь оно здесь. Вместе с ней. Заперто в этой ванной изнутри.  Карта разыгравшейся драмы выпала из рук неумелого картёжника и, скользнув по влажному полу, перевернулась картинкой вверх.  Как насмешка. Как злая шутка. Как откровенное издевательство.

***

Подходит знакомая фальши,

Целует красавицу зависть,

Не говори мне, что было дальше.

Я и так знаю, что было дальше...

В жизни в одиночестве однозначно были свои плюсы – не нужно ни от кого прятаться и запираться.  Можно рыдать, сколько хочешь, без остановки, в полный голос, потому что никто не придёт и не спросит, в чём дело. Не нужно объясняться, оправдываться, врать.  Из динамиков колонки ревела надрывная мелодия, подчёркивая всю трагедию происходящего. Басы сотрясали стены, а высокие ноты пронзали воздух, заглушая мысли, пытавшиеся пробиться сквозь шум. Любая из них могла добить её окончательно.  Она лежала на холодном паркете своей съёмной квартиры, куда переехала буквально недавно, почти сразу после расставания с мужем.  Она держалась весь день: когда шутила, когда улыбалась, когда обнималась с детьми на прощание, когда не шутила, когда здоровалась с соседкой, заходя в подъезд.  Ни одна эмоция не выдавала её, по умолчанию вступив в сговор с разумом. А разум категорически запрещал признаваться хоть кому-то в истинных мотивах её разбитого состояния. – Я имею право на чувства? – Имеешь. И слёзы брызнули из глаз, через мгновение оставляя мокрые следы на воротнике толстовки.  Карта «Башня». Непременно выскользнула бы из рук даже самого опытного таролога в сложившейся ситуации. Конец всему. Браку. Карьере. Постоянству. Жизни.  Но она бы подняла её и придумала тысячу других значений, как истинная творческая личность, трактуя всё по-своему.  – ...просто вы такая строгая, прям хочется сразу по струнке как-то вытянуться. – Я вижу, как вы вытягиваетесь. Обвытягивались. Колонка выключилась, разрядившись и напоследок издав прощальный стон сожаления. Мол, дальше выгребай сама.  И это стало последней каплей в этом бесконечном, бездонном море отчаяния.  Душераздирающий крик раздался на всю квартиру и наверняка долетел аж до самого подъезда сквозь открытое настежь окно. Сердце на секунду сжалось, а затем учащённо забилось с новой силой, виски начали пульсировать, будто их кто-то сдавливал. Крик безысходности, подобный раненому зверю. Крик протеста против несправедливости всего мира по отношению к ней.  Слова терялись в потоке рыданий, а пробивающееся сквозь них отчаяние стало почти осязаемо.  Тишина в квартире давила, словно каменная плита, навалившаяся сверху вместе со всеми проблемами.  Она пролежала на полу до тех пор, пока на улице совсем не стемнело, а из окна уже потянулся сквозняк, едва не сдувающий её с паркета. Больше не было ни слёз, ни криков – только безмолвная тишина, как единственный свидетель произошедшего.

***

Две недели спустя.

От дома до школы пятнадцать минут на машине и три выкуренные сигареты подряд, пол-флакона духов, вылитые на блузку и пиджак с целью уничтожить следы преступления и запах табака, и две ментоловые жвачки – это её новая формула жизни. Уравнение с двумя неизвестными. Дискриминант, по которому пока сложно понять количество действенных решений.  Она небрежно бросает на стол ключи от своего кабинета, достаёт из шкафчика чашку и капсулу для кофемашины, и через несколько секунд та начинает шуметь, превращая содержимое пластиковой ёмкости в эспрессо, который, в свою очередь, вновь талантливо сыграет роль полноценного завтрака. Аппетита нет. Вкус еды не чувствуется. И если бы не максимальная крепость кофе из всех доступных, она бы не чувствовала и его.  Две недели жизни пролетают на автомате, оставляя лишь горький привкус разочарования со всё теми же нотками отчаяния. Чем-то похож на кофе. Они не виделись с той самой минуты, с того самого ироничного «Ну, пока?!» и с того самого поцелуя в щёку, что был явно лишним.  Никаких двух недель отработки не предусматривалось. Последний спектакль, с треском провалившийся на Сочинском фестивале, и был финальным аккордом в школьной карьере Татьяны Викторовны.  Ничего нового не планировалось – это бессмысленно, зная, что всё уже закончилось. Только пустая трата времени и нервов, пагубно сказывающаяся на психике детей, которым тоже было непросто свыкнуться с этой мыслью. Больше ничего. Два чемодана - один большой, другой поменьше - уже собраны и стоят в коридоре, хозяйка квартиры приедет завтра с утра, чтобы убедиться, что всё в порядке, преждевременно расторгнуть договор аренды и забрать ключи. Арендатор имеет право съехать, предупредив об этом арендодателя не менее, чем за 30 дней, но Таня сообщила о своём решении только неделю назад и была готова к тому, что часть залога ей не вернут. На самом деле она ни к чему не была готова: ей было абсолютно наплевать и на залог, и на квартиру, и на хозяйку.  Решение в срочном порядке уехать из этого города казалось единственным верным. Все остальные варианты выглядели, как мазохизм, как медленное и растянутое самоубийство.  Но сжечь мосты и уйти по-английски не получалось – диплом о наличии педагогического образования по сей день оставался в школе, а без него её вряд ли куда-то возьмут работать по специальности. Она оттягивала этот момент до последнего, избегая даже мыслей о том, что придётся снова вернуться туда, где буквально всё напоминает о прошлой жизни. Даже не напоминает, а громко вопит, как маленькие дети, бегающие по коридорам на перемене вопреки всем запретам учителей и правилам поведения. Таня переступает порог школы только через пять минут после звонка, означающего начало третьего урока. Встреча с кем-то из теперь уже бывших учеников может оказаться слишком болезненной как для неё, так и для них. Лучше не надо. Всего два этажа по лестнице и четыре кабинета до конца коридора – ничего страшного не случится.  Набрав полные лёгкие воздуха и уже занеся кулак над дверью с табличкой с ФИО директора школы, она не успевает коснуться деревянной поверхности, как дверь резким движением открывается с другой стороны. И на этом всё хорошее заканчивается насовсем. Потому что из всех, кто мог бы сейчас открыть эту дверь, это оказывается именно Она. Та, из-за кого она не хотела приходить сюда, на секунду даже задумавшись о необходимости этого несчастного диплома. – Извините, – срывается с уст рыжеволосой женщины раньше, чем до неё тоже доходит осознание случившегося. Факт того, что она чуть не убила дверью человека, не имеет особого значения, кем этот человек является. Являлся. Когда-то. В её жизни. – Здрасте, Мария Генриховна, – да, у неё педагогическое образование, но получено оно в колледже культуры и искусств. И ей хватает навыков, приобретённых в стенах этого учебного заведения, чтобы выдавить из себя широкую улыбку и сделать вид, что всё в порядке. – Здравствуйте, – высшее педагогическое, не имеющее никакого отношения к искусству, сильно сдаёт в этой театральной пьесе. Испуганный взгляд на лице не позволяет до конца понять, что конкретно её напугало: непредумышленное покушение на убийство или разочарование от того, что покушение так и останется незавершённым.  Она больше не говорит ни слова, не закрывая за собой дверь и оставляя Таню стоять в дверном проёме, а сама спешно минует половину коридора и скрывается за дверью своего кабинета. Эхо хлопка её двери долетает спустя пару секунд и бьёт наотмашь. По лицу. Слишком больно.

У королевы новый форпост,

Солдаты поправляют манжеты,

У королевы новый пост.

У королевы новая мета.

Мария Генриховна прижимается спиной к двери, до боли кусая нижнюю губу и ощущая, как бешено колотится сердце, намереваясь вот-вот выпрыгнуть из груди. Эти пару метров от одного кабинета до другого дались с таким усилием, словно она шла босиком по раскалённым углям, а не звонко стучала каблуками об кафельную плитку.  Директор встречает Татьяну Викторовну довольно радушно, может, потому что они больше не встретятся, и ему не придётся выслушивать от коллег обо всех её косяках и выкрутасах, коих было немало за эти несколько лет её пребывания в школе. Дети её обожают, а родители довольны, что их чада заняты искусством после уроков, а не шляются непонятно где, но спонсирование театрального кружка больше нецелесообразно с точки зрения экономики. Да, множество грамот, дипломов и каких-то побед на городских конкурсах и областных фестивалях, но в ретроспективе это не приносит ни пользы, ни респектабельности школе.  Заявление, печать, подпись. Трудовая книжка, характеристика, диплом, пожелание успехов в дальнейшей карьере и в прочих начинаниях. Быстро и без лишних слов. Вот и вся история.  Охранник понимающе протягивает ключ от её небольшого кабинета рядом с актовым залом, его сочувствующий взгляд даже немного веселит в сложившейся ситуации.  Кружка с надписью «Самый лучший учитель», подаренная детьми на какой-то из праздников, фоторамка с общей фотографией, сделанная на одном из конкурсов, бережно отправляются в рюкзак.  Ручки, карандаши, жвачки «Love is», недоеденная шоколадка, потрёпанные сценарии прошедших спектаклей, полупустая пачка чая и прочая мелочь из ящика стола – летит в мусорное ведро. Награды в виде грамот, дипломов и кубка остаются школе, как значимые достижения под её чутким руководством.  Она гасит в кабинете свет и со скрипом открывает дверь, так же медленно закрывая её и запирая на ключ. Теперь точно всё.  Лестницы, ступеньки, коридоры – взгляд скользит по стенам уже такого родного здания, а внутри всё сводит и переворачивается от мысли, что это последние минуты пребывания здесь.  Охранник забирает ключ и вешает к остальным, говорит что-то вроде: «Жалко, что уходите. Детям без вас будет тяжело», но Таня не слышит его голос, будто кто-то поставил мир на «беззвучный».  И вокруг снова только эта тишина – сковывающая, давящая, удушающая. Безнадёжная. Она срывается с места в одну секунду и несётся обратно к лестнице, перепрыгивая ступеньки, преодолевая метр за метром. Словно за ней кто-то гонится, а она не теряет надежды оторваться. Бежит от тишины, от навязчивых мыслей, от внутренних противоречий. И едва не выбивает с ноги дверь с табличкой «Заместитель директора по учебно-воспитательной работе Абгарян М.Г.».  Хозяйка кабинета вздрагивает, стоя возле окна и резко оборачиваясь на звук. Тут даже человек с устойчивой психикой испугается, а учитывая количество выпитого кофе, избежать как минимум тахикардии не получится. – Что происходит? – только и успевает пробормотать она, растерянно глядя на девушку.  Дверь закрывается с таким же звонким хлопком, как минут двадцать назад, только уже с лёгкой Таниной руки. – То есть вам настолько плевать, что вы даже поговорить со мной не можете? – выпаливает она, бросая рюкзак там же, у двери, и на пару метров сокращая расстояние между ними. – О чём вы хотите поговорить? – держится безэмоционально, держит осанку, дышит ровно. Кажется, что никто и ничто не способно вывести её из себя, выбить из колеи, вернуться к базовым настройкам. Если бы Таня не знала, что внутри она совсем другая, живая и настоящая, то, наверно, даже поверила бы, но точка невозврата пройдена. Это всего лишь защитная реакция, искусственная броня, чёртова маска. – Что мне для тебя сделать? – Хочу сожрать вон ту маску... – Грустную или весёлую? – Обе. – Да перестаньте уже «вы'кать»! – шипит девушка, раздражаясь ещё сильнее, – Я пыталась... я честно пыталась всё забыть... Я собрала вещи, купила билет, я уеду, слышите? Я уеду и больше никогда вас не потревожу, Мария Генриховна. Но мне важно... мне нужно знать, что это всё было правдой; что я не сошла с ума... Её голос дрожит, в нём проскакивают нотки истерики, которая вот-вот накроет с головой, уже не оставив шанса на нормальный разговор двух взрослых людей. Вырезанные сцены. Эпизоды, не вошедшие в финальный монтаж. Стёртые кадры. Отсутствие доказательств. Уничтожение улик.  Серьёзно? – Тань, успокойся! – просит она, но процесс запущен, и его не остановить. Девушку трясёт, глаза наполняются слезами, и вся её двухнедельная выдержка летит к чертям. Она не обещала, что позволит себе разрыдаться и выпустить эмоции только один раз. У неё нет ни лимитов, ни ограничений. Хотя, как показывает жизнь, они есть у всех: даже у безлимитных кредитных карточек. Мария Генриховна берёт с полки стакан и наливает воды из графина, стоящего рядом, тут же протягивая ей.  – Я не могу, – всхлипывает Таня, вынужденно делая несколько больших глотков воды и жадно хватая губами воздух, – Я не знаю, как дальше жить. Всё рухнуло – весь мой мир. А вы... Она осекается и замолкает, всё же опустошая стакан и отставляя на стол.  Она будет жалеть об этих словах, вероятно, всю оставшуюся жизнь, но ещё сильнее будет жалеть, если уедет, так и не сказав их.  – А я две недели пытаюсь не сдохнуть от тоски, – женщина заканчивает предложение за неё, опираясь поясницей о край стола и поджимая губы, – Ты правда думаешь, что мне легче? – Я думаю, что вам плевать на меня, – с вызовом глядя ей в глаза, отвечает она. – Ты так упала неловко. Просто завалилась на меня.  И звон пустой бутылки из под шампанского, укатившейся куда-то в сторону, как саундтрек той ночи. – Я так не думаю, – и вот тут её самоконтроль наконец-то надламывается, звенит и тоже катится по асфальту.  До неё только сейчас доходит осознание брошенного Таней в порыве эмоций «Я уеду и больше никогда вас не потревожу...».  С зависимостью от табакокурения можно справиться – есть никотиновые пластыри и сила воли. С ней можно даже жить – каждого человека что-то по-своему убивает. А как жить без того, к кому за пять дней привязался сильнее, чем к собственному мужу за тридцать лет семейной жизни? Такой пластырь продаётся в аптеке? Или его можно купить на чёрном рынке? Есть какие-то легальные способы побороть такого рода зависимость? – Я вам не верю, – едва слышно шепчет Таня, смахивая со щеки слёзы, что текут сами по себе, не поддаваясь её тщетным попыткам успокоиться. – Куда ты уезжаешь? – она игнорирует её слова, есть вещи поважнее. – В Москву, – пожимает плечами девушка, шмыгая носом, – Подальше отсюда... Отсюда или это тактичная замена словам «от вас»?  Можно убежать на другой конец света, сменить номера, имя, фамилию, вид деятельности, но убежать от себя невозможно.  – Когда? – ей нужны конкретные ответы на конкретные вопросы. Ей во всём нужна структура, порядок, рациональность. – Завтра вечером поезд, – она делает глубокий вдох. Ещё потряхивает, но эмоции вроде утихают. И даже речь становится более-менее чёткой. Мария Генриховна быстро обходит свой стол, берёт первый попавшийся маленький листочек и ручку и протягивает девушке. – Напиши свой адрес, – её голос вновь становится строгим, почти железным, – Я приеду после работы... Таня кое-как пишет на весу, положив листок на ладонь левой руки, отчего буквы получаются кривыми, неровными, с трудом различимыми, но в эту секунду ни одна из них не вспоминает о существовании телефонов и возможности писать сообщения. А может, это заранее продуманный ход, намеренное сокрытие улик. И у непредумышленного покушения на убийство ещё есть шанс перестать быть просто покушением. – И зачем? – спрашивает она, возвращая листочек ей в руки. – За тем, что ты здесь больше не работаешь, – напоминает женщина, и это звучит больнее, чем могло бы быть, – Я приеду, и мы обо всём поговорим. И она может вновь не поверить ей, но других вариантов нет. Завтра вечером Таня в любом случае сядет в поезд и уедет из этого города в надежде только так найти спасение и попытаться начать новую жизнь. Она неуверенно кивает, на ощупь поднимая с пола свой рюкзак, и пятится к двери, ещё какое-то время не разрывая зрительный контакт, а затем дёргает ручку и покидает кабинет, сопровождая свой уход очередным хлопком двери. 

А девочка лежит на асфальте

За страшную свою оплошность,

Хочешь знать, какую, нате,

Её приговор – пошлость.

Мария Генриховна закрывает глаза, медленно-медленно выдыхая и обмахивая себя руками, словно кто-то перекрыл весь кислород, и нечем дышать. Она вновь стоит в звенящей тишине, что похожа на тонкую нить, натянутую в воздухе и готовую оборваться от малейшего прикосновения, как оголённый провод под напряжением. И до боли стиснув зубы, она второй раз хватается за последнюю возможность сдержаться, запрокидывая голову к потолку, но по щеке предательски скатывается слеза, оставляя за собой влажную дорожку. 

А я смотрю в твои голубые глаза, 

Нервно касаюсь кудрей из золота, 

Мне, к сожалению, нельзя теперь так сказать,

Но сердце моё тобою измотано.