Лотос в моих руках (18+)

Мягкое, тёплое, живое… сверкающее под искренним южным солнцем, говорящее на всех языках мира своим языком — языком радости и свободы… Несущее обитателям своих глубин бесчисленные дары и богатства… Чёрное, бушующее бессмысленной и жестокой яростью, сносящее на своём пути всё, что строили убогие жители суши, и разрушающее их утлые суда единым ударом огромных тяжких волн… Своё… Покорное воле Семьи… Море… Чонгук любил море, где теперь так часто гостил. Любил и океан, в котором жила его семья: суровый и властный отец, изящный и ласковый папа, его красивые и гордые братья и милые и шумливые сёстры. Он любил широкую, капризную и полноводную реку Астру, в которой иногда скрывался от гнева отца из-за долгой отлучки. Там жила его старая тётушка, ведьма Мальда, и он был её любимым племянником. Она привечала его, рассказывала старые легенды, кормила вкусными и очень странными по составу кушаньями и сердилась, когда он грустил, прильнув к большому горячему камню и жадно глядя на берег. Да, Чонгук обожал воду во всех её видах. И самой большой его мечтой было уйти на сушу и жить там так, как живут люди. Как и все русалы и русалки, он мог быть на берегу, ходить по нему, чувствовать золотистый горячий песок, зарываясь в него пальцами ног. Да, и ноги у него могли появляться по его желанию — они заменяли ему его великолепный изумрудно-золотой хвост. Было лишь одно «но»: он мог получить их, лишь когда солнце начинало клониться к алмазно-голубой глади воды, оставляя на небе остатки своего золота да серебристо-розовые, дымные поцелуи. Ах, нет. «Но» было два. Когда выспавшееся солнце начинало лениво разгонять растрёпанные чёрные туманы звездноокой красавицы ночи, ноги Чонгука мягко таяли в волнах, заменяясь сильным и могучим хвостом, который мог одном ударом поднимать большую волну и давать молодому русалу возможность плыть с невероятной скоростью. И самая большая несправедливость была в том, что на закате Чонгук был властелином своего тела: хвост исчезал по его желанию. А на рассвете… О, тут он был бессилен. Хвост появлялся неизменно, стоило первому уверенному лучу солнца упасть на длинные, сильные, стройные и красивые ноги, которыми одарила его Природа и кровь Владыки Морей и Океанов Короля Намджуна. Именно принцы и принцессы имели такую возможность — оставаться всю ночь на суше в полностью человеческом облике в любое время года. Обычным русалам и русалкам для этого была дана лишь ласковая весна — время, когда они ночами заполняли собой берега излюбленных мест Золотого океана, чтобы отдаться друг другу между горделивыми скалами или на песках уединённого пляжа и понести новое племя в чревах своих. Но и они не были, конечно, властны над собой: коварное утро заставало их уже плещущими своими хвостами в прибрежных водах. Никто не жаловался, всем было очень удобно жить так. Они могли познать изысканную красоту русалочьей любви: в глубине океана, среди мшистых камней и стаек ярких рыбок они изнеживали друг друга или изводили возлюбленных томными изощрёнными ласками, спрятавшись в самой глубине, среди подводных скал, где холод обжигал даже их всегда прохладные тела и дарил острую чувственность их любви. Но и грубый, откровенный жар человечьей страсти был доступен им, когда они, найдя пару по душе, решались на продолжение рода. Тогда на закате они выходили на сушу, обращаясь в людей, и, найдя местечко по душе, сплетались телами в вечном танце огненной животной похоти. А потом, исполненные неги, снова уходили в воду, чтобы открыть всем своё решение быть вместе. И лишь принц Чонгук, любимец своего папы и вечная головная боль могущественного и грозного Короля Намджуна, тосковал по суше так, что готов был жить там, среди людей, которых вообще-то все обитатели Океана презирали и считали существами низшими и недостойными ни внимания, ни сочувствия — потому что сами люди не умели проявлять это самое сочувствие ни к чему живому на земле. Так, по крайней мере, было принять считать в благородном русалочьей обществе. Но Чонгука манила суша. Она была огромна. Он это знал, так как не раз подслушивал разговоры моряков на судах, которые бороздили просторы отцовых владений. Эти лихие люди с грубыми, весёлыми голосами рассказывали о дальних странах, где побывали, о грозных северных штормах, когда бешеные валы вздымаются к звёздам и обрушиваются вниз с силой невероятной и необоримой. Они шептались о тайнах высоких гор, скрывавших несметные сокровища и могучих существ, которых они называли драконами, а также о глубоких пещерах, в которых жили странные и злобные коротыши — гномы. С этими, как понял Чонгук, лучше было не встречаться: они ненавидели людей древней ненавистью, но именно у них можно было забрать самые ценные камни невиданной красы. Залихватски скаля зубы, моряки хвастались друг перед другом своим мужеством и удалью, рассказывая о страшных кровавых баталиях, в которых участвовали, о схватках на море и на берегу, о лёгкой смерти и тяжёлой жизни, о славе и безумии иных правителей, что властвовали над людьми. Чонгук с замиранием сердца слушал их, и в его воображении рисовались яркие и пьяняще привлекательные картины интересной, полной приключений и счастья жизни — пусть и короткой, что же, зато такой, о которой можно хотя бы что-то увлекательное рассказать! И ещё… Было ещё кое-что, чему ему до смерти хотелось. Однажды на корабле, который плыл медленной Астрой, Чонгук увидел мужчину. Тот сидел на корме и печально смотрел на след, что оставлял корабль на воде. А потом в руках у него появилась странного вида лютня — похожая на те, на которых играли в Подводном Королевстве, но всё же не совсем такая же. Мужчина заиграл на ней, и над водой полилась мелодия. Красивая, нежная, она внезапно тронула душу Чонгука, который с любопытством наблюдал за всем из-за прибрежных камней, и он поплыл за кораблём, чтобы услышать её до конца. Мужчина запел. У него был низкий, мягкий и очень приятный голос, проникнутый какой-то странной грустью, словно певец потерял что-то, утратил радость и теперь может лишь печалиться. Слова же песни тронули Чонгука ещё больше: мужчина пел о любви к прекрасному южному цветку, которого не встретишь в суровых северных широтах. Цветок назывался лотос. До этого дня Чонгук никогда не слышал о таком, но в песня он описывался как самое прекрасное, что может увидеть на этой земле человек. Бело-розовый цветок зари… Сама нежность Неба… Луч солнца, отразившийся в воде и обратившийся в аромат… Так назывался этот цветок в той песне. И Чонгуку вдруг страстно захотелось узнать, что это за цветок! Увидеть его, вдохнуть его божественный аромат и тронуть его румяные лепестки… А потом мужчина запел последний куплет своей долгой и прекрасной песни, и Чонгук вдруг понял, что всё это время он пел вовсе не о растении! Нет… Мужчина пел о своей возлюбленной… Или возлюбленном… Было не совсем понятно, однако это было и неважно. Важно было, что тот, кто сочинил эту песню умирал без любви своего «лотоса» — умирал, и ничего не мог поделать, так как любовь его забрали небеса в наказание за то, что он посмел противиться судьбе и отказаться от того, что Небо ему дало. Последний звук печальной и так поразившей его песни уже отзвучал в предзакатном небе, а Чонгук всё плыл и плыл за кораблём, на корме которого замер чудный певец. — Юнги! — прозвучало внезапно. — Капитан тебя ждёт, иди к нам! Мужчина на палубе встрепенулся и ушёл куда-то внутрь корабля, а Чонгук остался посреди реки один — с какой-то странной, томной тоской в сердце. «Лотос… — думалось ему. — Я обязательно найду этот цветок и рассмотрю его поближе — так ли он прекрасен, что его именем называют самое ценное, что имеют в жизни…» С той поры увидеть лотос стало ещё одним его желанием — поводом страстно, всем сердцем и всей душой выйти из воды на сушу. И ничто в жизни, на которую он был обречён, его больше не радовало. Что ему было до степенного, могучего покоя подводного царства? Зачем ему были богатства, которым обладали его братья и сёстры, и власть над такими же, как он, которой обладал его отец? Ни сокровища, ни власть его не прельщали. Его манили дальние страны, он хотел стоять на палубе, пить пьяный напиток, который так любили моряки, и вместе с ними дышать воздухом, напоенным солью и кровью. Да, он мог им дышать и на берегу на закате, но ему казалось, что с палубы корабля или в глубинах прибрежных скал этот воздух будет совсем другим! Он хотел так же, как эти весёлые люди, грубо хохоча, делиться историями о нежных девушках и томных юношах западных племён, открытых и ярких, которых можно было купить за монету и делать с ними всё, что хочешь. Он хотел вместе с товарищами сидеть ночью под звёздами и петь заунывные песни о судьбе и дали — от них у Чонгука сердце заходилось в гулком, глухом бое, словно он уже слышал когда-то эти песни, словно он сам сочинял их, словно они придуманы были для него — русала, который никуда дальше владений своего отца, не проникал. Он хотел вдохнуть аромат лотоса и… назвать кого-нибудь его именем, а потом, может, потерять его — и тосковать так же красиво, как это было в той самой песне, которая иногда даже во сне ему снилась, как и голос певца, который исполнял её. Чонгук мечтал об этом страстно, и это не было тайной ни для кого. Его папа, чьё имя было звонким, как волна в ручье, — Сокджин — обнимал его, когда он, измаявшись тоской, приходил к нему, и шептал на ухо ему слова ободрения и мольбы отступиться. — Ты же знаешь, милый, что твой судьбы должна быть иной! Ты можешь стать наследником отца, ты должен стать ему опорой! Хватит носиться по Южному морю, хватит тревожить глупых речных русалок своими песенками! Тебе не стать человеком, ты же знаешь. Я люблю тебя, но скоро и я не буду в силах тебе помочь: вчера твой отец снова разносил всех вокруг, когда ты улизнул из-под замка. Прошу, Гуки, одумайся, пока не поздно. — Ах, папа, папа… — шептал Чонгук, утыкаясь носом в длинную нежную шею Сокджина. — Если бы ты знал… Всё, что у меня есть, я готов отдать за право хотя бы несколько лет побыть человеком! Я бы вернулся… Клянусь, вернулся бы! Вернулся, чтобы помогать отцу, я бы смирился с тем, что у меня нет иного выбора, как стать Королём или приближённым Короля, если отец выберет Хосока, несмотря на то что к его мамаше уже не испытывает ничего, кроме презрения. Сокджин тяжело вздыхал и опускал голову ему на плечо. Он был одним из очень редких видов русалов — омега, который смог понести и родить ненасытному в любви Намджуну сына, за что и был удостоен титула Принца и места по левую руку от Короля. И многие говорили, что Намджун любит его и доверяет ему гораздо больше, чем своей законной супруге, Королеве Люминии, от которой у него есть старший сын Хосок. Во всём велик был Намджун, одно у него не вышло — воспитать из своих старших сыновей себе правильных наследников. Чонгук вечно пропадал, грезя о несбыточном, а Хосок ничего не видел, кроме своего огромного подводного сада, в котором со страстью, достойной чего-то большего, возился днями и ночами вместе со своей избранницей Линель, ухаживая за капризными водными лилиями или огромными морскими камелиями, которые только в этом саду и можно было встретить. Намджун бесился, требуя, чтобы Хосок изучал Королевское дело, а тот лишь улыбался солнечно — и снова нёсся к своим цветочкам и водорослям. Думая о брате, Чонгук всегда невольно улыбался. Вопреки всему, он любил Хосока искренне, и был бы ему страшно благодарен, если бы он взял на себя роль наследника. Но старший брат мечтал о Восточных морях, где, говорят, растут цветы небывалой красы и куда отец его, ярясь, ни за что не хотел отпускать. — Папа… — Чонгук снова крепко обнимал Сокджина. — Мы живём так долго, мы можем так много! Но почему я со всем этим не могу найти себе покоя? Меня всё время что-то зовёт и манит к берегу! Словно внутри меня какой-то голос — тоскливый и нежный — умоляет быть там, словно моя жизнь должна идти вовсе не здесь, среди наших прекрасных угодий, а там, в глубине леса или за полем с маками, до которого я несколько раз смог дойти. Там, за ним, стоит большой замок. Я видел его шпили и стены — он мрачен и холоден на вид, но меня туда страшно манит, словно за этими стенами спрятана моя судьба! — Что бы ты там делал, Гуки? — улыбаясь тревожно и прижимая его к себе, спрашивал Сокджин. — Что тебе чудится за этими стенами? — Не знаю… — Чонгук замирал, вслушиваясь в биение своего медленного сердца. — Я не знаю, папа. Но я бы хотел коснуться стены этого замка, открыть его тяжёлые ворота и посмотреть, как живут там люди. Те, что не знают морских глубин. Я был не раз на затопленных кораблях, там, в их комнатах, видел так много странных вещей — так вот я хотел бы узнать, зачем они им. Я хочу попробовать вино, которое делает их весёлыми и злыми. И мясо, которое они так любят. Ничего нет вкуснее рыбы и амброзии из водорослей — я это знаю. Но их еда… Я бы хотел попробовать её. Когда я был в прошлый раз у тётушки, я украл у торговца, заснувшего на берегу Астры, одежду. Теперь я могу в ней гулять там, далеко от берега отходить, но ночью… Ночью люди спят. А я хочу посмотреть их города, заглянуть им в лица — и понять, почему они могут быть такими счастливыми и такими жестокими одновременно. Я хочу… — Он остановился, почему-то не решаясь рассказать папе о лотосе, а потом решил, что не будет: слишком уж странным было именно это его желание. — Я хочу жить там, папа. Так хочу! Неужели я прошу слишком многого? Сокджин тревожно вздыхал и гладил своего неугомонного сына по голове, перебирал его длинные волосы, украшенные нитями мелкого речного жемчуга, и думал о том, как же несправедлива порой жизнь: чаще всего она даёт всё, кроме того, что нужнее всего. А Чонгук утомлённо ложился ему на колени и засыпал, убаюканный его ласковой рукой. И снились ему огни большого города, кружились перед ним пёстрые одежды девушек на торговых площадях и ещё… ещё ему снились глаза. Волшебной красоты, чуть удлинённые, глубокие, как омуты на Астре, тёмно-золотые и безумно… безумно печальные! Он видел их во сне часто — и они рвали ему сердце, маня и исчезая, когда он пытался протянуть к ним свою руку.

***

— Твои страдания меня утомляют, — тяжело вздохнула тётушка Мальда, — ты неразумен и очень упрям. Может, есть в этом какая-то правда — в твоём желании покинуть наш мир, чтобы не принести ему печалей, став Королём. Чонгук обидчиво покосился на неё, но она, снова вздохнув, вынула из огромной ракушки новые нити вкуснейших водорослей, которые собирали её верные рачки, намотала на палочку и подала ему. Чонгук обожал эти водоросли, так что с наслаждением взялся их уплетать, слушая её рассуждения. — Вот, что я тебе скажу. Есть способ тебе помочь. — Чонгук замер, округлив глаза, и Мальда усмехнулась. — Конечно, есть. Ты что, думаешь, первый такой странный в королевском роду? Дядька твой старший — такой же был. Намджун и Владыкой-то стал, только потому что тот запропал где-то на суше. Обещал вернуться — и сгинул. Поэтому брат и бесится, когда ты говоришь ему о суше. Поэтому и готов уже запереть тебя в Срединном гроте, чтобы только никуда не отпускать. — Дядя? — Чонгук уставился на ней в новом изумлении. — Почему я никогда о нём не слышал? — Имя его прокляли и велели всем забыть. — Мальда тяжко вздохнула. — Твой дед уж больно зол был на него. Да и Намджун бесился не меньше. Он не желал трона, он на Север хотел податься, изучать тамошний мир да связи налаживать. — Вот видишь! — страстно выдохнул Чонгук. — Я тоже нового хочу! Но я вернулся бы, вернулся! Я всех вас люблю и ни за что не оставлю навсегда. — Это может оказаться не в твоей власти, — тихо сказала Мальда, опуская голову. — Слишком велика цена за это, милый. — Что за цена? Что мне сделать надо?! — А вот что. — Мальда снова тяжко вздохнула, подплыла к большому камню, у которого они мостились, и прильнула к нему, опираясь. — Силы, которые даны тебе Природой, и так велики. Ты можешь быть на суше дольше, потому что они питаются твоей королевской кровью и Благословением. Считается, что тебе нужны эти силы, чтобы суметь зачать больше детей на суше, чтобы никогда не прервался ваш род. Чонгук фыркнул, но тут же сделал постное лицо, заметив недовольство тётушки. Она продолжила: — Увеличить твои русалочьи силы может только одно — сила человеческого чувства. — Она значительно умолкла и пристально посмотрела на явно озадаченного племянника. — Да, да, все пророчества о том говорят. Чтобы получить время на суше, чтобы бродить там свободно, русалу нужно человеческое дыхание, согретое каким-то истинным, горячим чувством. Благодарность, радость, печаль, боль, ненависть и… — Она запнулась. — М-да. Так что, чтобы избавиться от необходимости возвращаться к морю и плавать с хвостом, чтобы стать человеком навсегда или хотя бы на долгое время, нам необходимо напиться человеческим дыханием досыта… — Она снова умолкла и тяжело вздохнула. — То есть выпить его полностью у того, кто будет испытывать эти самые чувства. Выпить, убив того, кто тебе это дыхание подарит. У Чонгука спёрло в груди, он поперхнулся вставшими поперёк горла водорослями и вынужден был ударить себя несколько раз по шее, чтобы продохнуть. — Убить? — повторил он медленно. — То есть… навсегда?.. Мальда закатила глаза и досадливо цокнула. — Ты глупый, Гук, забудь о том, что я тебе сказала, и… — Нет! — Он схватил её за руку. — Нет, тётушка, я… я понял. То есть не понял. А как это — выпить дыхание? — Люди дышат, набирая в грудь ветер, Гук, — тихо и печально сказала тётушка. — А потом выдыхают его, а вместе с ним — то, чем сейчас полно их сердце, их душа. Гнев, злость, печаль и радость, нежность и любовь — они дышат этим, когда чувствуют их. И если ты прильнёшь к устам человека в момент, когда он испытывает это, и потянешь в себя, то сможешь глотками выпить эти чувства вместе с его дыханием. Это может сделать только магическое существо — вроде эльфа или русала. Сами люди этого делать не умеют. А то давно бы уничтожили друг друга, в жадности своей неистребимой пытаясь завладеть дыханием и силами другого. — Ты говоришь о поцелуях? — неуверенно спросил Чонгук. — Ну, о… губы к губам — и… — Не совсем. Поцелуи нужны, лишь чтобы ласкать и ублажать друг друга, а пить дыхание — это другое. Ты… — Она снова остановилась и тяжко вздохнула. — Каждым глотком дыхания ты будешь лишать человека его сил, забирая их себе. Человеку не будет больно, наоборот, в книгах сказано, что это даёт ему покой, но это — покой смерти, когда усмиряются тревоги и боль, когда исчезают дурные воспоминания и перестают мучить нечистая совесть и собственное бессилие. Один глоток — полноценный, долгий — добавит тебе сил, чтобы оставаться на суше лишних два часа. Так что если ты сделаешь подряд двенадцать глубоких глотков, человек тихо истает у тебя на руках, умрёт с улыбкой на губах, благословляя твоё имя и веря, что ты избавил его от страдания. А ты сможешь быть на суше постоянно, хвост больше не появится, если не совершить снова этот ритуал с другим человеком, который даст тебе силы вернуться сюда, к нам. — Ты хочешь сказать, что моя свобода будет стоить двум людям жизни? — тихо спросил Чонгук. — Двум людям, которые будут что-то чувствовать рядом с тобой. А может, и одного, если ты решишь не возвращаться. — Я сделаю это, — тихо сказал Чонгук, пристально глядя в качающуюся голубую даль. — Всего-то… Они живут коротко, в их жизнях много бед и несчастий. Чего стоит такая жизнь? Как мало она стоит. Тётушка… — Он прямо посмотрел в глаза Мальды, которая так же внимательно смотрела на него. — Ты посчитаешь меня жестоким, если ради своей мечты я подарю счастливую смерть двум… ну, или одному человеку? — Нет, — качнула головой старуха. — Мы все тут недолюбливаем людей. А ты мне дорог, мой мальчик. И если ты сможешь осуществить задуманное — что же, так тому и быть. — Она тяжело вздохнула и потрепала его по кудрям. — Вообще, как по мне, такому жестокому ритуалу следовало бы быть более сложным, ведь люди чувствительны, заставить их испытать что-то — невеликая задача. Ах да. — Она остановилась и чуть поджала губы, глядя пристально на явно о чём-то тревожно задумавшегося Чонгука. — Помни: человек, которого ты будешь использовать, должен оказаться рядом с тобой добровольно, он не должен противиться, силой отнять не получится. Понимаешь? — Конечно, конечно. — Чонгука это вовсе не волновало: он уже почти всё придумал. — Скажи, а ведь те дни, когда люди приходя на твой берег, чтобы попрыгать черед костры и пустить веночки вдоль вод Астры — они вот-вот наступят? — Да, — медленно кивнула Мальда, — вчера была у них тут первая веснянка, шумели, как чайки на кормёжке. И костры горели в этот раз до неба! — Вот и хорошо! — Глаза Чонгука загорелись решимостью. — Тогда я скоро смогу сделать, что задумал! Спасибо, тётя! — И он, коротко приобняв Мальду за плечи, быстро поплыл из её грота. А она ещё какое-то время пристально смотрела ему вслед. — Прости, брат, — прошептала она наконец, — но он должен получить этот урок. Иначе с ним может случиться то же, что с Юнги, и однажды мы потеряем его навсегда. — Она закрыла глаза и сложила руки на груди. — Всеблагие! Сохраните его от дурного и дайте разуму. Моему брату нужен наследник, чтобы не осталось Морское Королевство без мудрого правления Семьи.

***

Ах, как же здорово могли веселиться люди! Как высоко и ярко умели они зажигать жёлто-алые костры, в которых бесновалось и плясало пламя! Как умели танцевать девушки вокруг этих костров! Отсветы огня охватывали их стройные, гибкие тела, на шеях и кистях их звенели собранные на нитку бусины и монетки, а волосы, собранные в длинные косы или убранные в пучки, иногда размётывались в жарком танце и вились вокруг их румяных лиц. Как же громко и радостно пели парни песни-выкликался, чтобы подразнить девушек, и как те отвечали им звонкими дразнилками, а потом хохотали над краснеющими и смеющимися в ответ. Как же весело было на берегу во время веснянок — праздника середины весны, когда люди звали солнце и новую жизнь в свои дома! Чонгук легко затерялся в толпе веселящейся молодёжи. Он с любопытством и восторгом разглядывал людские наряды, слушал их разговоры и смех, смеялся вместе с ними, лихо подмигивал девушкам, которые с удовольствием и тайным интересом рассматривали красавца парня с гривой иссиня-чёрных волос, тёмными бархатными глазами и улыбчивыми пухлыми губами, они стыдливо кидали взгляды на его широкие плечи и тонкую, перехваченную простым ремнём талию и довольно румянели их щёчки — хорош! Хорош просто невероятно был Чонгук! А он с удовольствием бродил между ними, узил глаза на их шуточки и приценивался к пиву и пирожкам с горохом и потрошками — самому востребованному лакомству на этих веснянках. Здесь веселился простой народ, так что никто не был ни одет дорого-богато, ни требователен в угощениях. У Чонгука было немного монет, но есть не хотелось. Тем более, что такая, именно человеческая, пища пока не вызывала у него желания её попробовать. Да и не до еды ему было. Одна лишь мысль преследовала его: кто? Кто сможет даровать ему эту возможность — остаться среди них навсегда? То есть хотя бы на долгий срок? Никогда ещё желанное не было так близко! Никогда ещё не чувствовал он такого трепета в сердце и такой жажды поскорее исполнить задуманное! Он боялся, что это жадное желание зажжёт огонь в его глазах и напугает того благословенного, что разделит с ним эту ночь и даст ему всё, чего он так хочет. Так что старался не думать много о своей цели — и не мог не трогать её мысленно каждое мгновение. Однако странно… Так много было вокруг него людей — казалось, все ближайшие селения опустели! — а он всё никак не мог решиться и начать действовать. Кто-то нравился ему, но был слишком весёлым или окружен слишком многими друзьями-подругами, которые не дадут уединится скоро, кто-то был один — да слишком пьян — какие уж тут чувства? Уже и ночь перешагнула за середину, и голоса стали громкими и откровенно весёлыми, и через костры парами попрыгали, и веночки плыли уже по медленной воде Астры, чтобы найти своим хозяйкам и хозяевам счастья, — а Чонгук всё бродил неприкаянной душой и никак не мог даже и словом перемолвиться с кем-то, кого бы выбрало его сердце, чья жизнь стала бы ему подарком на эту прекрасную веснянку. Он устал, так как много ходить не привык. Ноги, носившие сильное стройное тело, начали ныть, а мысль о хвосте и воде, в которой это тело станет безвесным, уже казалась заманчивой. Чонгук рассердился на себя за это, но уже осознавал, что сегодня ни на что не решится. Так что, тяжело вздыхая, он побрёл искать укромное место, где можно будет вернуть себе хвост и нырнуть уже в ласковую и родную глубь Астры. Он отошёл уже так далеко, что костры и люди стали маленькими и казались светляками, скопившимися на берегу и суетливо и бессмысленно носящимися в воздухе, и вдруг до его слуха донесся голос… Он пел. Этот голос — мягкий, тёплый, полный невыразимой печали — пел о море… О том, как хочется плыть одинокой душе в поисках кого-то, кто примет её, как стекают капли по коже, освещаемой луной, как холодно и страшно в мире, где никто не плывёт рядом, кроме акул и лунного света… Чонгук замер на месте, жадно вслушиваясь в эту песню, в эту завораживающую мелодию, в эти странные слова, совсем не похожие на то, что слышал Чонгук раньше здесь, на берегу. Это была песня о нём! Тот, кто пел её, словно качал его душу на волнах своего голоса и заглядывал в неё — в эту душу, читая в ней самое потаённое, самое главное. И снова эти слова — плыви… плыви… ныряй глубже… ищи меня… найди меня… Эта песня звала его, властно манила — и он поддался. Крадучись, быстро пошёл он по берегу, беспокойно ища глазами того, кто звал его так печально и так желанно. И нашёл… На большом камне, выступавшего из воды в конце целой гряды, которая выдвигалась далеко в реку, почти на четверть её, сидел юноша. Он был повёрнут к Чонгуку, замершему на берегу, боком, и его кудрявые пышные волосы чуть шевелились от прохладного весеннего ветра. Но он словно не замечал холода, хотя одет был лишь в белоснежную рубашку, сияющую сейчас в свете любопытной луны каким-то почти магическим светом, и тёмные штаны. Лица его Чонгук не мог разглядеть хорошо, однако почему-то ему сразу показалось, что юноша необычайно красив. Может, он так подумал потому, что так петь мог только самый прекрасный человек в этом мире. Песня оборвалась на высокой ноте, словно случайно, словно юноша просто передумал её допевать, и Чонгук какое-то время всё ещё ждал продолжения, однако лишь тишина и плеск сонных волн да отдалённые звуки веселящихся на берегу людей были слышны теперь над этим волшебным местом. А потом Чонгук услышал тихий хриплый всхлип и словно кто-то произнёс полным тоски голосом: «За что?..» Он встрепенулся и подошёл к кромке воды так, что она лизнула ему ноги. Он пристально всматривался в фигуру на камне, и всё больше нарастала в нём тревога. Ему ужасно хотелось подойти поближе к юноше, но он боялся напугать его: было очевидно, что тот здесь оказался в поисках уединения и никому не будет рад. И всё же просто уйти Чонгук не мог: ноги отказывались уносить его отсюда, где можно было смотреть и смотреть на чудесного певца. Вдруг юноша легко поднялся и, шагнув вперёд, склонился над рекой, всматриваясь в тёмную глубь воды. Там, где он сейчас стоял, было уже глубоко. Астра была хитрой и опасной рекой, полной омутов и русалочьих ловушек — мест с топким песком, который утягивал вставшего на него человека за собой вниз, мешая ему вырваться из объятий воды. И эта часть побережья имела дурную слову, так как много утопленников находили свой последний покой именно здесь. И поэтому когда юноша внезапно вытянулся в струнку, а потом кинулся с камня в реку, Чонгук молниеносно бросился в воду вслед за ним. Он в два мощных гребка подплыл к тому месту, где только что ушёл под воду парень, и нырнул. Зелёная муть воды, почти непроглядная ночью, легко разошлась от его русалочьего зрения, засветилась привычным мягким полусветом, и он быстро увидел, что юноша опустился едва ли не до дна и плывёт между водорослей и тонкой лозы водяной лихоманки, которая цепляется за его одежду, тянет и не пускает, но он упрямо гребёт и двигается к середине реки. Казалось, что ему вовсе не страшно здесь, в этом царстве вьющихся, как змеи, растений и холодной воды, однако воздуха в его груди стало не хватать, и он повернул, чтобы плыть вверх. И тут Чонгук увидел, как чья-то худая костлявая рука высунулась из зарослей лихоманки и обхватила тонкую лодыжку юноши, на котором не было обуви. Человек напрягся, стал судорожно загребать, чтобы выплыть, однако рука — бледная и неестественно длинная, цепко держала его, а потом появилась и другая, перехватившая ногу выше, на голени, и Чонгук увидел, как всё тело юноши тряхнуло от судороги. Изо рта его пошли пузыри, и он отчаянно замахал руками, пытаясь всё ещё противиться водянице — речной нежити, жилище которой он, видимо, потревожил своим купанием в такой неурочный час. Однако Чонгук уже был рядом. Он перехватил руки водяницы за оба запястья и стиснул сильными пальцами, доставляя ей сильную боль. Тут же рядом всколыхнулась вода, по ней разошёлся гулкий и жалкий стон, и два огромных, налитых тьмой глаза на крохотном сморщенном личике глянули на Чонгука из зарослей. Но он лишь сильнее сжал руки нежити, которые были, скорее, щупальцами, и дёрнул так, что они отпустили ногу человека и внезапно рассыпались тысячей пузырьков в пальцах сына Короля Океана. — Прости! — донеслось до него булькающим гулом. — Не признали… Он твой… Однако Чонгуку было не до извинений мелкой речной пакости: он уже держал тело юноши, потерявшего сознание, в руках и плыл наверх. На берегу он быстро уложил парня животом себе на колено и осторожно раскрыл ему стиснутые судорогой зубы. Тут же изо рта у того полило, он затрясся, выкашливая потоки воды, сполз с колена Чонгука и, стоя на четвереньках, какое-то время ещё пытался продышаться. А потом, обессиленный совершенно, повалился набок, тяжело дыша и поводя бессмысленными, налитыми кровью глазами по сторонам. Чонгук сел рядом с ним и, приподняв ему голову, бережно уложил её на свои колени, чтобы длинные влажные волосы не волочились в песке. Дыхание парня медленно восстанавливалось, однако теперь он стал стучать зубами, словно очень испугался или совершенно замёрз. Рассудив, что, видимо, верно и то, и другое, Чонгук потянул его на себя и, усадив на свои колени, обнял, пытаясь согреть. — Тише, тише… тише, отчаянный… Всё хорошо, ты на берегу, всё… — К-кто т-ты… — всё так же стуча зубами, выговорил юноша. Он не пытался вырваться, наоборот, прижимался сильнее, видимо — в поисках тепла. — Как с-спас… П-почему… — Какой говорливый певун, — улыбаясь, покачал головой Чонгук. — Я шёл мимо, услышал песню твою и остановился послушать. А потом ты в воду прыгнул, но мне не хотелось отпускать тебя на дно, вот я и прыгнул следом. Тебе ногу скрутила… — Он замялся, а потом продолжил: — …скрутило от холода, я и вытащил тебя. — Схватило… — боязливо прошептал юноша, снова прижимаясь к нему теснее. — Меня там схватил кто-то… я ч-чувствовал… — Показалось. — Чонгук старался говорить как можно небрежнее. — Эй, ты чего? Неужто так испугался? Зачем тогда нырял? Да ещё и здесь, на этом Дурном берегу? — Почему Дурном? — косясь на него, прошептал юноша. — Очень красиво. И дорожка из света… так и манила… — Его слова стали медленными, он словно засыпал, когда начал вспоминать. «Вот тварь, — зло нахмурился Чонгук. — Ещё и заманухи подпустила в воду, ворожбу использовала, мерзость вечно голодная. Надо тёте сказать, что у неё под носом нежить хозяйничает да людей топит». — Эй, очнись! — Он грубовато тряхнул парня и осторожно ссадил его со своих колен на песок. — Ты быстро согреешься, если мы разведём костёр. Тогда, может, расскажешь, что там увидел, на дне, такого, что прыгнул в воду в самый неживой час. Так что сейчас я быстро соберу веток и схожу за запалом к тем, на берегу. Он горделиво кинул на парня взгляд: оценит ли, как лихо Чонгук умеет использовать все эти человечьи словечки. Но тот сидел, опустив голову, и лишь чуть покачивался, будто спокойно сидеть не мог. Его руки безвольно лежали на песке, а плечи были опущены, с волос стекала и капала вода, капли были и на его лице, но он словно не замечал их. Глаза его были прикрыты, медленные струйки текли из них, и Чонгук был уверен: это не речная вода, а что-то гораздо солонее. Расспрашивать парня о его бедах он, однако не стал. Мысль о том, что сейчас этот несчастный испытывает настоящее опустошение и печаль, так что его дыхание вполне бы могло подойти для осуществления важного для Чонгука плана, лишь на один коротких миг мелькнула в его голове, но тут же исчезла, растворённая в волне тревоги и сочувствия к этому бедняге. Что-то явно было не так у него в жизни — у этого парня — раз он настолько легко поддался ворожбе несчастной водяницы, сил у которой было всего-ничего и хватило бы лишь на очень слабого и измученного внутренне человека. — Сиди и никуда не ходи, — твёрдо приказал Чонгук, глядя на парня с жалостью и тревогой. — Слышишь меня? Принесу вкусного и чем зажечь. Согреемся. — Хорошо, — едва слышно отозвался юноша. — Обещаешь? Юноша поднял на него взгляд, который стал изумлённым и хотя бы немного осмысленным. Потом на бледные красивые губы легла тень улыбки, и лёгкий кивок шевельнул мокрые волосы на его лбу. Чонгук ободряюще улыбнулся ему в ответ и быстро пошёл за огнём.

***

— Меня зовут Тэхён, — тихо начал юноша, — вернее, принц Тэхён из Королевства Бонту, младший сын рода Ким. — Принц? — приподнял бровь Чонгук. Его рука замерла над костром, в котором он шевелил ветви, чтобы огонь разгорался быстрее, а потом он усмехнулся. — Надо же… Принц. Везёт Дурному берегу в эту прекрасную ночь, однако. Он с новым любопытством окинул взглядом хрупкую фигуру юноши, который всё ещё чуть подрагивал, хотя Чонгук укрыл его украденным у пьяницы с берега летним плащом. Правда, надет плащ был на голое тело: мокрую одежду юноши они сушили у костра, развесив её на быстро сооружённых Чонгуком рогатинах. Там же сушились и вещи самого Чонгука, но ему не нужен был плащ. Как и костёр, конечно, но для виду он всё же протягивал к нему иногда ладонь, словно на самом деле ловил его тепло. — Да, принц, — помедлив, ответил юноша. — И здесь, в замке Кванхре, впервые. И на этом берегу тоже. Не знал… — Он поёжился и кинул опасливый взгляд на реку. — …что здесь можно утонуть. — Как и в любой реке, — пожал плечами Чонгук, невольно любуясь начавшими виться локонами Тэхёна, которые сохли и чуть шевелились от жара костра и лёгкого летнего ветерка. — Просто не стоит прыгать ночью в незнакомом месте с камней, Ваше Высочество. Вообще прыгать в незнакомую реку не стоит. Разве это так ново для вас? — Ты совсем не удивлён, что я принц — и вдруг на этом берегу… без охраны… — Тэхён смотрел на него с удивлением, но не подозрительно или настороженно, а именно удивлённо, едва не приоткрывая рот, умилительно по-детски. — Я слышал, что замок называется Кванхре, — хмыкнув, отозвался Чонгук, — и что в нём живут богачи, владеющие здешними местами. Просто не думал, что у них может гостить сам Принц. — Ах, если бы просто гостить… Чонгук чуть склонил голову и нахмурился. От этих слов Тэхёна повеяло какой-то мучительной, острой тоской, и сразу словно тяжелее стала тьма вокруг них и тусклее стал огонь, разгонявший для них эту тьму. — Что же вы делаете в этом замке, Ваше Высочество? — тихо спросил Чонгук, невольно снова хмурясь. — Вас… вас там обидели? Тэхён невесело усмехнулся и покачал головой. — Нет. Мне оказана великая честь. Он тяжело вздохнул и, опустив глаза, стал чертить что-то пальцем на песке. Чонгук молчал, не желая мешать его мыслям, однако сердце его стало биться беспокойнее от того, каким печальным стало прекрасное — о, он на самом деле оказался невозможно красив, этот юноша! — лицо Принца. Тишина вокруг стала пронзительнее, так как веселье на берегу, видимо, подходило к концу, да и небо уже по краям, над кромкой леса на том берегу, было не чёрным и розово-серым. Приближался рассвет, а с ним и время, которое заберёт Чонгука домой. И несмотря на то, что он не желал возвращаться сегодня сильнее, чем когда бы то ни было, несмотря на то, что он вроде как и не собирался больше возвращаться, уверенный, что этой же ночью напьётся человеческого дыхания и обретёт свободу — Чонгук не чувствовал себя слишком разочарованным. Почему — он и сам пока понять не мог. — Я, — снова начал Тэхён, — расскажу тебе, но только этого нельзя больше знать никому, понимаешь? — Так не рассказывайте, — великодушно предложил Чонгук. — Можем просто посидеть… Здесь так хорошо и в тишине — разве нет? Тэхён поднял на него взгляд — снова изумлённый, даже немного растерянный, но такой светлый и чистый, что Чонгук невольно замер под этим взглядом, очарованный… — Ты не хочешь слушать? — тихо спросил Тэхён. — Я не хочу вас тревожить, мой Принц, — так же тихо ответил Чонгук, продолжая купаться в его взгляде и ощущая странную негу, словно его ласкали, но не похотливо — а нежно, едва касаясь. — Спасибо… — Тэхён вдруг слабо улыбнулся и совсем по-детски шмыгнул носом. — Никто, наверно, никогда так не заботился о том, чтобы меня не беспокоить. Никто не обращал на меня особого внимания: у меня четверо старших братьев и две старшие сестры, им всем было не до меня. Но… — Он чуть нахмурился. — …не подумай, я не жалуюсь. Меня всегда всё устраивало: мне никогда не было скучно и с самим собой! Чонгук опустил глаза и мягко усмехнулся. Сколько же лет этому юнцу? Совсем мальчик… Нет… Он прикрыл глаза. Думать о нём, как о средстве обрести свободу, не просто жестоко — почти престу… — Иногда я вообще хотел бы умереть, — внезапно снова заговорил Тэхён. От неожиданности Чонгук поперхнулся воздухом и закашлялся, а Тэхён негромко и мелодично засмеялся, и даже смех его был печальным. — Нет, нет, погоди, это я так… — Он рвано выдохнул и быстро вытер глаза рукой. — Скорее, я предпочёл бы не рождаться. Они все и всегда говорили, что я лишний в их семье. У нас Королевство делится ровно на шесть частей — и всё было бы идеально, если бы не я. Они бы его разделили после смерти отца и правили бы мирно. А я… Никому не нужен соперник. Вот они и решили отдать меня. — Отдать? — растерянно переспросил Чонгук. — К-куда? — Да вот сюда же. — Тэхён махнул куда-то ему за спину, и снова лицо его сделалось несчастным. — Меня привезли сюда, чтобы породниться с родом Юта. Это могущественная семья, вот меня и решили отдать им, чтобы обрести с ними мир и равновесие на Южных землях. — Ааа… — Чонгук сочувственно глянул на снова горестно прикусившего губу Принца и понимающе закивал. — А вам девушка не понравилась, верно? — Девушка… — тихо и как-то болезненно-насмешливо повторил Тэхён. — Девушка была бы любая лучше, чем то, что… — И он, отвернувшись от Чонгука, снова стал чертить что-то на песке. — Простите, Принц, — недоверчиво хмурясь, осторожно начал Чонгук, которого так и разбирало любопытство, хотя всё больше в сердце ему закрадывалась какая-то опасная, недоверчивая тревога. — Простите мне мой вопрос, если не желаете, не отвечайте, но… — Меня отдают Старшему в роде Юта, — перебил его Тэхён, и Чонгук замер, изумлённо моргая. — Мужчине. Я стану украшением его Замка. Здесь, в этих местах, говорят, такое бывает, что мужчины становятся друг другу мужьями. — Он зажмурился и сжал руки на груди, и голос его вдруг стал пронзительным и тоскливым: — А я не хочу! Не хочу! Зачем меня трогать было? Кому я мешал? Почему именно мне — такое унижение! — Он распахнул глаза — уже мокрые от горьких слёз — и снова уставился на Чонгука, так, что у того спёрло в горле от горечи. — Если мне нравятся и девушки, и юноши, если я такой — что же, можно меня вот так? У нас-то это стыдным считается! Во дворце они и сами спят с парнями из прислуги — я видел! — а меня лишь за одни взгляды да за одно пьяное признание попрекать стали, ославили тут же, да и швырнули в лапы этого огромного борова, который уже меня попытался… — И он, задыхаясь, остановился и закрыл лицо руками. Плечи его дрожали, грудь тревожно вздымалась, но он не плакал, лишь хрипло дышал, пытаясь успокоиться. А Чонгук мог только смотреть, боясь теперь и коснуться его — такого — чтобы он не подумал чего… лишнего. — Почему не откажетесь? — тихо спросил он, когда дыхание Тэхёна стало чуть тише. — Почему не скажете, что не желаете отдаваться в руки мужчины? У вас же… то есть… Почему вам не найдут невесту тогда? Тэхён отнял руки от лица и с горечью усмехнулся, глядя на него мутно и тоскливо. — Сказал. — Он тяжело вздохнул. — Отец приказал покориться, а братья пустили слух о том, что я сам умолял отдать меня роду Юта, так как здесь то, что у нас нельзя, считается обыденным. — Он зло утёр слёзы и криво усмехнулся в лицо пристально глядящего на него Чонгука. — Я теперь на своей родине признан распутником, понимаешь? Развращённым и избалованным младшим братцем. Ни одна девушка за меня замуж не пойдёт, если узнает, кто я. Даже из низших дворян, а о достойной партии и мечтать нечего. — А вы… — Чонгук покусал губы. — Вы хотите жениться? — Я в монастырь хочу, — тихо, словно мгновенно обессилев, прошептал Тэхён. — Но туда не пустят: позор, если Принц предпочтёт служение Небу служению своему отцу и старшим братьям, служению своему Королевству. Да и кто меня, такого развратника, теперь на порог-то монастыря пустит? Я уж просился втайне… Сказали позабыть. И пути не искать. Сказали: смирение с судьбой есть высшая добродетель и единственный путь отмолить грех… — Тэхён хрипло всхлипнул. — …которого я и не совершал. Ни разу. Ни с кем. — Так ты невинен… — едва слышно пробормотал Чонгук и тут же прикусил губу под мгновенно блеснувшим, тревожным и недоверчивым взглядом Принца. — Знаешь… — Тэхён неловко стал заворачиваться в плащ туже. — Мне ведь пора. Спасибо… — Он встал, и тут же смущённо стал оправлять слишком короткое полотнище, едва прикрывавшее ему ноги до середины бёдер — светлых и очень нежных, заманчиво розовеющих в подступающем рассвете. — Моя одежда уже высохла, так что… — Простите меня, Ваше Высочество, — поднявшись, поклонился ему Чонгук, у которого всё внутри затрепетало от досады на себя: кажется, своими словами он напугал Принца. — Я болтаю иногда, невесть что. Конечно, сейчас я подам одежду. — И он ловко снял рубашку и штаны принца и подал ему. — Одевайтесь. Я отвернусь. Но и вы тогда не смотрите, как я буду одеваться! Шутка немного развеяла настороженность Тэхёна, он усмехнулся и кивнул. Они быстро оделись и лишь тогда снова повернулись друг к другу. — Где ваши сапоги, Ваше Высочество? — спросил Чонгук, любуясь небольшими ступнями Принца с ровными аккуратными пальчиками. — Не боитесь пораниться? — Оставил их у стены, чтобы легче было лезть по камням, — печально улыбнулся Тэхён. Казалось, от страха и недоверия ничего уже не осталось у него, и он смотрел на Чонгука с той же искренней и тёплой грустью, что и сначала. — А твои? — Оставил на берегу, когда пошёл танцевать, — соврал Чонгук, улыбаясь ему в ответ. — Без них сподручнее. — Понимаю. Ну… — Тэхён замер перед ним. — Что же… Спасибо ещё раз, что спас меня… — Он умолк, глаза его стали растерянными, и он закончил с изумлением: — А ведь я даже не знаю, как тебя зовут, мой спаситель… — Чонгук, — тут же учтиво склонился перед ним в поклоне Чонгук. — Из какого же ты рода, славный Чонгук, спаситель Принцев? — с любопытством спросил Тэхён. — Из… — Чонгук замешкался, а потом вспомнил, как перекликались на берегу люди, зовя друг друга по имени рода. — Из рода Чон. Да. Чон Чонгук к вашим услугам. Спасаю по ночам из воды, сушу у костра и хорошо умею слушать. Обращайтесь, Ваше высочество. — И он снова изящно поклонился Тэхёну. И тот засмеялся. Ласково и звонко, а в глазах его блеснули искорки. — Спасибо тебе, Чон Чонгук. Что-то есть в тебе странное, но я не могу понять, что именно. И всё равно спасибо, что оказался на Дурном берегу и вытащил меня, глупца, из воды. — Тэхён внезапно снова поёжился, словно от мороза, и произнёс тише, для себя: — Только не вода. Это так страшно… Только не это. Чонгук досадливо прикусил губу, и сам не понял, почему так горько прошлись по сердцу его эти слова. — Мы вряд ли теперь увидимся, Чон Чонгук, — между тем сказал Тэхён, — однако твою доброту я не забуду и, если выдастся возможность, отплачу за неё щедро. — Он улыбнулся светло. — У нас говорят, что жизнь спасённого переходит в руки спасителя. Так что если вдруг тебе понадобится моя жизнь — забирай. Даю тебе на это своё высочайшее разрешение. — И он снова засмеялся. — Я запомню это, Ваше Высочество, — тихо отозвался Чонгук, глядя на него пристально и едва улыбаясь в ответ. — Очень хорошо запомню. Тэхён помахал ему рукой и, развернувшись, быстро побежал к лесу, за которым возвышались башни замка. Он скрылся среди деревьев, а Чонгук всё смотрел и смотрел ему вслед, словно хотел поймать его тень последним этим долгим взглядом. Однако тут из-за горизонта показалось солнце, и он едва успел скинуть и спрятать под камнем свою одежду. Вошёл в воду по пояс и снова обернулся, чтобы посмотреть на лес и замок, которые таили теперь для него нечто ценное. Потому что он уже решил: если выдастся случай снова, он его не упустит. Этот милый юноша на самом деле обречён на весьма незавидную судьбу, ему и впрямь будет лучше, если Чонгук поможет ему избежать того ужаса, который его ждёт. Умереть счастливым — не так-то и плохо, если выбирать между этим и мучительной жизнью с ненавистным человеком, разве нет? Кроме того, Тэхён сам легкомысленно отдал свою жизнь в руки русалу, жаждущему обрести свободу от воды. Слова, произнесённые особой королевской крови, всегда многое значат и дорого стоят. Всё сошлось, и не понять, что это знак свыше, будет величайшей глупостью. А о том, почему от этих мыслей внезапно больнее стало биться его сердце, Чонгук решил не задумываться. Ни к чему. Его ждёт целый мир, который не был доступен до него ни одному жителю подводного Королевства. И, как выяснилось, не так-то и сложно будет вернуться домой, если очень захочется. Люди постоянно что-то, да чувствуют. Обворожить их и забрать их взволнованное чувствами дыхание будет легко. И в том, что Тэхён снова придёт сюда, на этот берег, в поисках своего спасителя, который так хорошо его выслушал и проявил такую заботу о нём, мальчике, которого никто, видимо, никогда не любил, — в этом Чонгук не сомневался нисколько. О, он долго наблюдал за людьми, да и русалы вокруг него душой не слишком-то от них отличались. Так что всё складывалось пока очень удачно.