no filter

– Заебали эти одинаковые ебала! Давайте, покажите себя без фильтров.   Отрываюсь от ноутбука, чтобы узнать, что именно вызвало твое недовольство – тянусь к телефону, он всегда лежит рядом с мышкой, но не нахожу его на привычном месте: как же неудобно делить все вещи пополам с тобой.    – Покажи, – киваю на свой телефон в твоих руках. – Мне же не видно.   Покорно поворачиваешь ко мне экран, и я понимаю, что ты опять сидишь в моем Инстаграм. А ведь я просил тебя не делать этого без моего ведома – не люблю находить «свои» лайки на постах, на которых их быть не должно: смеешься над расистскими и сексистскими шутками ты, а отвечать в случае чего придется мне. Но сейчас речь не об этом. Ты показываешь мне несколько постов подряд – все от разных людей, но так сразу и не скажешь. То ли все они пользуются одним эффектом в фоторедакторе, то ли ходят к одному пластическому хирургу: не то, чем сегодня можно удивить.    – Да ладно тебе, – забираю свой телефон из твоих рук и от греха подальше кладу его поближе к себе. – Вполне симпатично. Сейчас все так делают.    – Идиоты, – морщишь нос и подносишь к губам чашку с кофе, отчего на твоих губах остаются следы молочной пены. – В чем смысл этих одинаковых лиц? Лучше природы никто не сделает.    – Легко говорить, когда это ты. Не забывай, что в мире есть и простые люди.    Я знаю, о чем говорю: ведь даже сейчас, сидя в кофейне напротив меня, ты – произведение искусства. Честно, мне до сих пор непривычно видеть тебя таким. Из памяти еще не стерся твой образ в вызывающих вспышках неона посреди мрака: он токсичный и опьяняющий, он дурманит и причиняет боль, он – как будто сам дьявол смотрит на тебя в упор и пьет вишневую колу без сахара. Этот образ такой эфемерный, призрачный, будто туман на рассвете. Но он все еще в моей голове, и именно поэтому я так удивился, когда и в простую кофейню рядом с домом ты вписался очень органично.    Мы сидим за столиком около окна, и на тебя падают лучи весеннего солнца. У него особенный цвет: не знойный, как зловещее августовское солнце, а мягкий и тактичный, как шелест наползающих на берег волн или пушистая кожица персика. Ты в моей лавандовой толстовке, твои волосы небрежно растрепаны, а глаза чуть подведены черным – это придает твоему взгляду то самое дразнящее, лукавое выражение. Такой комфортный, даже уютный и мягкий. А я все равно напряжен, настороже, я в любой момент готов к подвоху. Все еще не привык к твоему возвращению и боюсь, то однажды ты исчезнешь, а я снова вернусь к этому одиночеству, в котором я и все люди в мире говорим на разных языках: они используют язык нормы, а я – язык отчаяния.    Точно, мы говорим об Инстаграме, фотографиях и фильтрах.    – Ты забываешь, что я это ты, – хитро улыбаешься, глядя прямо мне в глаза. – Когда говоришь, что я идеален, имеешь в виду, что и ты тоже.    Не хочу продолжать этот диалог и показываю это всем своим видом: беру чашку с кофе и делаю глоток. Все еще странно пить с тобой кофе, а не текилу или виски. Раньше я всегда брал холодный американо и даже не смотрел, что там еще есть в меню – а вот ты открыл для меня целый мир сладких кофейных напитков, ведь ты каждый раз пробуешь что-то новое. Когда ты зависаешь над списком авторских вариаций кофе, добавок и сиропов, то очень напоминаешь ребенка, и это забавно. Сейчас мы с тобой пьем что-то необычное – сладкий кофе с яркими нотками рома и не то сливками, не то какой-то невесомой пеной сверху: сочетание плотного, горячего кофе и легких прохладных сливок сводит с ума. На мой взгляд, этот напиток больше подходит для зимы, а не для солнечного весеннего дня, но ты говоришь, что все условности – в голове.    – Кстати, – я вдруг решаюсь задать вопрос, над которым думаю уже довольно давно. – Как нас видят со стороны? Я сижу с двумя чашками кофе и разговариваю сам с собой? Или для остальных я просто сижу один молча, а все это происходит в моей голове? Или они видят тебя, но не осознают, что ты это я?   – Не знаю, – беззаботно пожимаешь плечами. –Никогда не думал об этом.    – В смысле не знаешь?    – Я же сказал, я это ты, – снова растягиваешься в своей хитрой улыбке. – И знаю я ровно то же, что знаешь ты. Ни больше ни меньше.    Иногда твои ответы на самом деле вводят меня в ступор. Кажется, что ты всесильный дьявол, способный менять события и судьбы по щелчку пальцев, но уже в следующий момент ты просишь меня заплатить за твой кофе. Кстати, деньги с карты списываются за двоих, а значит, я точно не могу сидеть один и говорить сам с собой.    – Вполне может быть, что ты выпиваешь одну, а потом другую, – услужливо подсказываешь мне эту идею, хоть я и не спрашиваю об этом вслух.    Мы сидим в кофейне еще около часа. Хоть я и пришел сюда, чтобы поработать, все это время мы с тобой болтаем о каких-то мелочах – ты снова вернул мне способность смеяться. Ты говоришь так легко, беспечно, а я иногда теряю смысл слов и просто наблюдаю за твоими движениями. Ты просто поправляешь волосы, подпираешь голову рукой, закатываешь глаза – и все это почему-то так успокаивает.    Когда мы возвращаемся домой, на улице уже становится прохладно – обманчивые весенние будни, когда днем воздух прогревается, а к вечеру все снова замерзает. Сейчас самый пик цветения сакуры, в нашем спальном районе ее много, и все вокруг тонет в этом пастельном, нежно-розовом цвете: небо тоже приглушенного, лилового оттенка, вывески магазинов еще не загорелись – так спокойно.    Держа тебя под руку, думаю, что даже пахнуть ты стал по-другому. Раньше ты всегда выбирал тяжелый, сладковатый и вызывающий парфюм: находясь рядом с тобой, я чувствовал удушье уже через несколько минут – как будто ты окружал меня со всех сторон. Сейчас ты пахнешь солнечным, будто искрящимся лимоном, который переплетается с бархатистой терпкостью меда, а потом отдает прохладой зеленого чая. Свежий и в то же время необычайно мягкий аромат.    Уже хочу спросить у тебя, что это за парфюм, как вдруг ты вырываешь свою руку и резко подаешься куда-то вперед. Не сразу понимаю, что вообще происходит, но потом до меня доходит: ты заметил дремлющую под очередным вишневым деревом кошку – белую, с черными и рыжими пятнами и большими ушами. Опустившись рядом с ней на корточки, ты протянул руку, позволив себя обнюхать. Кошка быстро признала в тебе своего и начала ласкаться: а потом и вовсе перевернулась на спину, подставив живот. Рассмеявшись, ты гладил свою новую подругу и весело что-то ей говорил, и я точно слышал, что тебе мяукали в ответ – полный консенсус и взаимное понимание.    Ты, кошка, апрельский вечер и нежно-розовые лепестки сакуры – я вдруг подумал, что хочу детально запомнить все свои ощущения. Впечатать в память каждую деталь: то, как пах этот вечер, как от прохладного ветра по коже бежали мурашки, как где-то вдалеке гудели машины. Не удержавшись, я достал телефон и сделал несколько снимков. На последнем ты меня заметил, поднял голову, широко улыбнувшись, и сложив пальцы в излюбленный «peace».     В этот момент кошка вдруг навострила уши и посмотрела куда-то в сторону. Видимо, у твоей подруги были еще дела, потому что она напоследок потерлась головой о твою руку и убежала, скрывшись среди дворов – ну а ты вернулся ко мне и снова взял меня под локоть.    – Любовь животных удивительна, – говоришь это, чуть задумчиво. – Такая искренняя и чистая. Животные не умеют обманывать, притворяться или изменять, всегда выкладывают то, что на душе. Интересно, сколько лет понадобится людям, чтобы прийти к такому же умению любить? Или у них вообще никогда не получится…   Я не отвечаю тебе, потому что тут же вспоминаю Корона: этот кусочек души не восполнит уже ничто. Ты прав, это такая искренняя и абсолютная любовь, что от воспоминаний о ней сердце болезненно щемит – когда Корон засыпал на моих коленях, до последнего глядя на меня с преданной доверчивостью, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Да, кажется, люди никогда не научатся любить также.    – Я люблю тебя именно так, – говоришь это спокойно, почти буднично. – Абсолютно, преданно, искренне. Как любят животные.    Я не знаю, что тебе на это ответить – я часто не знаю, что тебе отвечать, но тебя как будто устраивает и мое молчание. Я все еще недоверчив и осторожен, как человек, который пережил в жизни слишком много, чтобы снова позволить себе быть уязвимым. Ты говоришь, что все в порядке, и это нормально. Быть сломанным, иметь шрамы, бояться быть брошенным – все это нормально.    Когда мы входим в квартиру, ты вдруг толкаешь меня в прихожую. Я едва успеваю повернуть замок, а ты уже прижимаешь меня к стене и целуешь –пальцы, которыми ты забираешься мне под рубашку холодные, а твои губы горячие, почти обжигающие. Такой же контраст был у кофе, который мы сегодня пили. Поцелуй долгий, ты толкаешься языком в мой рот, прикусываешь и отстраняешься, дразня – но только чтобы напасть снова. После твоего возвращения мы целовались не один раз, но впервые это настолько вызывающе настойчиво.    Я еще только осознаю это, а ты уже прижимаешься ко мне бедрами и спускаешь свои поцелуи ниже –теперь ты прикусываешь мою шею, и это так приятно, хоть и больно: эти места ты тут же зализываешь. По телу проходит непривычная волна, и я невольно подставляюсь твоим прикосновениям. Позволяю тебе обнимать меня, притираться бедрами, оставлять засосы на чувствительной коже на шее. Но когда твои пальцы под рубашкой начинают тереть мои соски, чуть сжимая и оттягивая их, я прихожу в себя и чуть отталкиваю тебя – не отказываюсь, просто не понимаю.    Ты не заходил дальше поцелуев с того момента, как нашел меня на полу в этом же коридоре. Я не знал, в чем причина, и в голове даже грустно шутил, что пришел к точке, где не привлекаю сам себя –кажется, в этом депрессивном водовороте это уже дно. И вот ты, как раньше, ласкаешься ко мне, обдаешь своим жаром, касаешься так, что я с трудом сдерживаю стоны.    – Это все твои антидепрессанты, – ты заведен и тоже говоришь с большими паузами, потому что твое дыхание сбилось. – Напрочь убивают все желание, а я не хотел на тебя давить.   Какой заботливый.    – Пошли в комнату, – я сам не понимаю, как это срывается с моего языка. – Не в коридоре же.    Но ты не слушаешь меня и снова лезешь целоваться – только теперь ты почти виснешь на моей шее, утягивая нас вниз. Чтобы не упасть, мне приходится подчиниться, и мы опускаемся на пол: ты садишься на мои бедра и, оперевшись на мои плечи, смотришь сверху вниз – настоящий дьявол. Вот сейчас ты абсолютно похож на самого себя, ни капли не изменился! Ты ёрзаешь на мне, вызывающе кусаешь свои пухлые губы, и я чувствую, что уже возбужден: такое приятное, тянущее желание в низу живота. Теперь уже я задираю твою толстовку, чтобы коснуться тела. Обнимаю тебя за талию, глажу, прижимаю к себе, а ты ластишься, почти как та кошка на улице.    Тебе быстро надоедает каждое действие, хочется заходить дальше и дальше, и вот ты уже стягиваешь кофту – не отбрасываешь куда попало, а осторожно кладешь в углубление шкафа, где висят куртки. Я снова пытаюсь сказать, что нужно уйти из коридора, но ты целуешь меня и заставляешь замолчать. Пока твой язык сводит меня с ума, ты ловко расстегиваешь мои джинсы и касаешься члена через ткань боксеров. Мой стон срывается прямо в поцелуй, и я чувствую, как ты довольно улыбаешься.    Буквально несколько движений пальцами, и я ощущаю, как член твердеет – даже без прямого касания. Ты разрываешь поцелуй, чтобы стянуть и мою рубашку: лежать на полу холодно и жестко, но я быстро забывают об этом, когда ты приникаешь губами к моей груди. Вылизываешь соски, ласкаешь их языком, а потом прикусываешь. Я почти извиваюсь под тобой, и ты как-то умудряешься расстегнуть и свои джинсы тоже. Продолжая ласкать мои соски, прижимаешься к моему члену своим, и все это, словно поддразнивая, через ткань боксеров – кажется, я еще никогда не хотел коснуться тебя так сильно, как сейчас.    Впервые за долгое время мой хваленый самоконтроль дает трещину. Я выгибаюсь, шепчутвое имя через пошлые стоны и чувствую, как на возбужденном члене выступает все больше смазки – а ты продолжаешь дразнить меня быстрыми касаниями. Мы снова целуемся, и я внезапно беру инициативу: меняю позу и толкаю на пол тебя, чтобы нависнуть сверху. Избавляемся от дурацкой одежды быстро, понимая друг друга без слов – оба уже не можем терпеть. Быть голым на полу предельно некомфортно и странно, но ты быстро помогаешь мне об этом забыть: расставляешь ноги и притягиваешь к себе – теперь мой член прижимается к твоему и мы двигаемся, притираемся друг к другу.    Наши дыхания и этот пошлый, хлюпающий звук. Кончить можно только от этого, но ты вдруг отстраняешься и откидываешь прилипшую ко лбу прядь карамельных волос. Это передышка нужна для того, чтобы сесть поудобнее – теперь ты касаешься моего члена ладонью, делаешь пару быстрых движений вверх-вниз и собираешь с головки обильную, тягучую смазку. Ее ты растираешь между своих ягодиц, глядя мне прямо в глаза. Дьявол, чертов дьявол – и никакие кофейни, солнечные дни и улыбки не помогут тебе скрыться.    Ты пытаешься насадиться сам, но я не позволяю тебе. Вместо этого кладу на твои пухлые губы два пальца, чуть надавливая – и ты покорно заглатываешь их, сосешь, ласкаешь языком. Второй рукой я глажу тебя по спине, пробегаюсь по выступающим позвонкам, спускаюсь к пояснице и глажу ложбинку между ягодицами.    – Какой романтик…   Ты говоришь это, когда я ввожу в тебя два пальца, растягивая. Я знаю, что ты любишь боль, знаю, что ты любишь, когда тебя трахают резко, грубо, почти натягивая – но ты открываешь для меня новые вкусы в кофе, а я взамен покажу тебе разные оттенки секса. Поэтому я растягиваю тебя медленно, почти нежно, и ты принимаешь правила игры. Мы снова целуемся: протяжно, как в замедленной съемке. Ты насаживаешься на мои пальцы, подмахиваешь бедрами, и по моментам, когда ты дрожишь и стонешь, понимаю, что делаю все верно – и ты тоже на грани.    Головки наших членов снова прижимаются друг к другу, смазки очень много, она течет по стволам, и ты собираешь ее и растираешь пальцами по нашим животам. На этом момент понимаю, что не могу терпеть. Убираю пальцы и прижимаюсь к растянутому проходу членом – мое дыхание сбилось, сердце колотится, как от быстрого бега, и я думаю, как давно мне не было так хорошо.    Когда я вхожу в тебя, мы стонем почти синхронно: а потом, словно в насмешку, никак не можем подстроиться друг под друга. Ты хочешь быстрых движений, а я вхожу в тебя плавно, подолгу задерживаюсь, находясь в тебе лишь головкой – и в конце концов, ты сдаешься. Возможно, это самый нежный наш секс за все время. И я вижу, что тебе нравится. Ты берешь меня за руки, переплетая наши пальцы, и пошире расставляешь бедра: теперь на каждом толчке ты выгибаешься в пояснице, чтобы лучше чувствовать.    Ты узкий, сжимаешь меня так приятно, и я вот-вот готов кончить, как вдруг ты отпускаешь мои руки и берешь меня за подбородок, заставляя повернуться. Я почти забыл, что мы в коридоре, но теперь вижу наше отражение в зеркальной дверце шкафа-купе. Все видно в деталях, и я, почти застигнутый врасплох, чувствую, как краснею.    – Придурок, – шепчу это с трудом, потому что я уже на пределе. – Зачем?   Смотреть на себя в зеркало во время секса – то еще удовольствие. Мы не порно-актеры и даже не вебкам-модели: я начинаю думать, что нужно втянуть живот, расправить плечи, держать голову иначе – и совсем забываю о процессе.    – Ты безумно красивый, – говоришь это с возмущением и тут же стонешь, потому что я от злости начинаю двигаться быстрее. – Пойми уже это.    Концовка у нашего секса выходит смазанная. Мы оба кончаем, но ты дрожишь от удовольствия, а я –от желания придушить тебя прямо на этом месте. Нужно быть тобой, чтобы умудриться такиспортить первый секс. Вернее, не совсем первый… Неважно.   Я ужасно зол и не оттаиваю весь вечер – ни когда в душе ты снова ласкался и отмывал меня сам, ни когда ты заварил чай и принес мне, пока я снова сидел за ноутбуком. Даже когда в кровати ты лег на мои колени, как кошка, я сделал вид, что не замечаю этого.    – Ты же знаешь, что я не умею извиняться, – ты вздыхаешь. – Просто хотел показать, какой ты красивый. Правда, очень красивый. И эти дурацкие фильтры тебе не нужны. Пусть у остальных будут одинаковые ёбла, а ты самый особенный.    Ты правда не умеешь извиняться – кто вообще использует в извинениях слово «ёбла»?!   – И ты решил меня в этом убедить так? – все еще не понимаю твою логику. – Выбрав момент, когда я голый, с ужасного ракурса, пыхчу над тобой?   С твоих губ срывается смешок, но ты тут же делаешь серьезное лицо.    – Ну прости, – повторяешь это в сотый раз за вечер. – Я не специально, правда. Для меня ты в этот момент был самый красивый… Точно, ты ведь смотрел на меня и не думал, то я выгляжу как-то не так?   – Потому что ты чертово совершенство, – я устал повторять это тебе.    Вместо ответа ты вдруг тянешься и берешь мой телефон, смахнув экран блокировки на камеру –теперь я вижу себя еще и там. Прежде, чем я все-таки тебя прикончу, ты быстро говоришь:   – Одно фото. Ну, давай, пожалуйста.    Я не знаю, какую магию ты используешь, но я соглашаюсь – возможно, чтобы наконец-то объяснить тебе, как ты не прав. Ты вытягиваешь руку с телефоном, и я сажусь рядом с тобой, глядя в камеру: нервно пытаюсь поправить растрепанные волосы, поворачиваю голову, выбирая ракурс, поджимаю губы. Кому вообще может прийти в голову делать фото ночью, перед сном, без подготовки?   Итоговый вариант ужасен, как я и ожидал. Смотрю на сияющего тебя рядом с усталым, каким-то тусклым и бледным, будто болеющим мной, и думаю, что это очередная твоя издевка. Но потом… чем дольше я смотрел на фото, выискивая недостатки, тем сильнее стирались границы. Я хотел сравнить наши черты, но раз за разом приходил к тому, что они одинаковые – в какой-то момент я даже запутался, где ты,  а где я: и тогда же я вдруг подумал, что фото… довольно милое. Уютное, домашнее. И то, о чем я не подумал с самого начала.    На нем я не один.    – Вот видишь, – ты наконец-то победно улыбаешься. – Люблю тебя без всяких фильтров. Настоящего.    Дьявол, ты настоящий дьявол.