Мы, без тебя

Я вновь чересчур обессилен,

Иду по набережной снова.

Никто не знает, как мне тут одиноко,

Хочу найти себе хотя бы немного тепла.

Намгю всегда нравились песни Субона, только внешне он этого не показывал никогда. Всегда потаемками, всегда втихую, слушал-слушал-слушал, залипал в дождливый апрель сквозь стекло окна и слушал. Много смысла было, а иногда и нет, ему было не важно. Главным был его голос. Он прожигал вены до оргазма, мозг переставал думать, холодные тонкие пальцы тянулись к кнопке громче, пока в ушах не начинало звенеть от децибелов. Хотелось вжить текста, голос, музыку себе поглубже, в клетки мозга, под кожу, в вены.

Отведи меня туда, где нет обид,

Я за тобой готов идти, хоть на край земли.

Ты бы знала, как я сильно не хочу домой,

Я окунулся бы в тебя, прямо с головой.

Новая песня, казалось бы, все привычно, тот же голос, те же мотивы, но не в ситуации Намгю, который привык читать между строк и выживать каждое слово и предлог в текстах, почувствовать-понять-вжиться. Эмоции были главными, без них не обходился ни единый момент его жизни. Он старался брать все от жизни, которая ему дана: с зависимостями, привязанностью, тревогой. Каплю счастью выделять можно было в музыке, она уводила страшные мысли и жизнь, она давала дышать глубоко и просторно, как будто и не курит уже сколь лет. Слушает уже который раз, читает текст с листа, который забыл Субон на тумбочке, снова распиздяйничает. Намгю никогда не мог даже думать о том, что Субон может выставить их отношения напоказ, фанатки помрут друг за дружкой, от шока и от грусти, в новостях осудят хуже, чем то ни было. Неужели он действительно решился на это ради Намгю? Рябь ледяных капелек за окном мажет синеватый узор на улицах от неба, открытое окно веет ничем. Пачка сигарет на подоконнике мысленно подтягивает к себе. Сквозь длинные пальцы тянется сигаретный сизый дым и тонкая сигарета, слегка намокающая от открытого окна. Намгю хочет чтобы все здесь проелось этой песней, каждый уголочек комнаты, каждая сигарета в пачке запомнила этот момент. Чтобы до боли, чтобы нежно и грубо, как вовеки. Пропитывается эмоциями, вдыхает грубее и глубже, до касаний в душе, чтобы грудь расцарапать, до легких, но больно уже и так, там внутри.

Я иду за тобой по лесам,

Ищу тебя по коридорам, серым этажам.

Убей меня, наблюдая, как схожу с ума,

В поисках себя.

И ведь действительно, Субон часто говорил о том, что именно с ним он нашел частичку себя, которой ему недоставало, которая смогла зажечь что то внутри, что будет гореть ярче, чем что либо раньше. Чтобы до глотки жгло, чувствами, сигаретами, вдохновением. Чтобы наизнанку выворачивало, чтобы желание избавиться от всего вокруг появилось, дикое и рвущее. Вход в прострацию, не иначе, с Намгю по другому не выйдет. Стадии шока кончались, становились приятнее с каждым моментом, как перекись на открытую рану, после щедрой горсти соли, смачно смазанную грязью перед этим. Шипит, горит, но будет лучше и легче, он знает, он уверен. Уверенность возвышается сзади него, будь то нимб над головой, которого сия ангел не видит, но Намгю не ангел. В этом и есть проблема. С Субоном у них общее только зависимость от наркотиков, которая выворачивает кости и ставит иглы в вены, по ощущениям, по ночам от ломки. Заставляет рыдать, злиться до потери пульса, крушить все, что можно и нельзя. Она убивает их, она крадется сзади них чистых, поджидая очередной слабый момент жизни, чтобы добить. Чтобы каждый раз прощать друг друга, в разное время, чтобы с каждым разом все опаснее и жестче, на грани смерти, расставания и прощания навсегда. По меркам всего, каждого помаленьку, но каждый раз — до ужаса и кошмара всей жизни. Стараются не вспоминать и не думать, но каждый раз эта тварь находит их и делает хуже, в стократ. Она мерзкая и липкая, она делает хуево, когда становится все хорошо. Она рушит все, что они пытались и пытаются создать, она каждый раз приходит и рушит все вокруг, начиная от морального состояния до вещей вокруг. Субон часто рыдал навзрыд «втихую». Нихера не втихую, но Намгю не осуждает, он такой же, просто скрывается лучше. Истерии до ногтями расцарапанных предплечий в мясо, ярые синяки по самым удачным местам, разбитые чашки «по-случайности, упала, прости». Верил. Оба чистые месяц, радости не хватает даже для такого.

Желтые холодные улицы,

Понимают меня, как никто.

Остался лишь один проклятый глоток,

И я спою все, что оставил между строк,

Тебе.

На десятом разу не доходит. Слушает, читает, курит, смотрит. Но не думает. Этого ему часто не хватало. Заставал Субона с засосами, новыми, яркими, покрытыми застывшей слюной, понимал только после отхода. Сейчас не понимает, как и тогда. Песня не о нем.

Убей меня, наблюдая, как схожу с ума.

Блять. Больше в мыслях ничего не проносится, шум машин за окном стихает, дождь больше не тараторит бешено за стеклом, он больше не набивает ритм худыми костяшками по бледнющему подоконнику, сигарета застывает меж тонких белых губ. Сознание теряется, перед глазами не плывет, но он не видит ничего. Мысли проносятся потоком, каждая в замедлении. Руки неистово трясутся, вытащенная сигарета изо рта не остается фруктовым вкусом на губах, оставляет ожог, д похоже на всем нем. Наверняка на подоконнике останутся следы от прожогов. Медленно пытается сосредоточить взгляд на вещах вокруг: ваза, стол, кровать; не выходит, в голове бьет истерикой мысль, о которой Намгю боялся больше всего. Они же завязали, они же держатся дольше всего, они же все. Они. Но в его сознании никогда не было Его. Отдельно — нет. За его поступки, по мнению Намгю, он нес такую же ответственность, как и за свои. Главная ошибка была в несоответствии всего. В том, что он никогда не разделял их надвое, всегда считал вместе. Вместе торчим — вместе слезем, так всегда было. У него. Но не у них. Руки немеют, в особенности пальцы, пытается тереть, привести себя в чувства, хотя бы, блять, какие то, но не выходит. Его кроет снова, сильнее. Так, как не было никогда, ни при какой ломке. Он никогда не выходил из ума настолько сильно. Всегда оставалась подкорка мыслей и чувств, всегда-всегда-всегда. Для Субона — никогда.

Я держу тебя за руку — губы немеют,

Ты бы знала, как я сильно не хочу домой.

Тебя касаюсь, и жалею, что живой.

Разрушается все, что они строили эти ебаных два года, все подряд проносится в голове, мыслях, глазах. Все ебаные обещания, клятвы, молитвы. Страх смерти и боязнь выжить, все в моменте мешается в нездоровый коктейль, добивающий сознание. Намгю откидывается назад на кровать, голова раскалывается на тысячи мелких кусочков, дыхание становится слишком быстрым и тяжелым, грудь сдавливает — то ли от моральной боли и разочарования, то ли от панички. Он должен был привыкнуть, с учетом его жизни и обстоятельств, но сейчас все бьет в двойном ударе, пробивая насквозь огромным гвоздем, приковывая к ледяной от холодной ночи, кровати. Насквозь, прямо в душу, в самое больное, в самое слабое место. Навсегда и намертво приковывает в мыслях. Он не бросил.