fallout boy!!

У Кайла легкий румянец на щеках от мороза. Хаотично рассыпанные по лицу веснушки. И нос. Нос необычный такой, с горбинкой, клюющий немного даже. Из-под зеленой, чуть скошенной набок шапки (ибо надета она была второпях) выглядывают непослушные рыжеватые кудри, что играют всеми оттенками медного на холодном мартовском солнце. Ресницы иногда кажутся белесыми, особенно когда он смотрит на зажигалку полуприкрытыми глазами и слегка моргает. Глядя на него лишь одна мысль проносится в голове — как же, сука, хочется зажечь сигарету из его рук. — Картман? Картман, ты вообще, блять, слушаешь? — гневливо обращает на себя внимание Стэн. Это заставляет Эрика наконец оторваться от зажигающего очередную сигарету Кайла. — Да слушаю, слушаю. — Я говорю, сегодня по телеку «Евротур» крутить будут. У Кайла мама хрен разрешит посмотреть, у меня телек в ремонте. Может к тебе? Планы побыть сегодня в гордом одиночестве, черт возьми, рушатся по щелчку пальца. — Чего? Почему мы не можем пойти к Кайлу? Нам не по восемь, чтобы его мамаша решала за нас, что смотреть можно, а что нет! — Кайл тут же хмурится, начинает презрительно разглядывать Эрика. — Заткнись, жиртрест. Не будь эгоистичной свиньей, у меня мать Айка в восемь уже спать гонит, а фильм полвосьмого начинается. — Ты как меня назвал?! — такая реакция была ожидаема. Почему? Да потому что Брофловски в последнее время язык за зубами разучился держать. Уж больно много он на себя брать начал, и Эрика это пиздец как задевает чаще всего. Во-первых, потому что в свои почти семнадцать он уже не то чтобы жиртрест, а во-вторых, может он и эгоистичная свинья, но это же не дает Кайлу права так его называть! — Господи, да успокойтесь вы уже. Эрик! — еще чуть-чуть, и Картман бы врезал «приятелю» прямо по глазу, оставив симпатичный сливовый фингал. Стэн вовремя сработал. — Пусть этот гребаный еврей свои слова возьмет обратно! — Да не в жизни! — Ребят! Серьезно, прекратите! Все, двое против одного. Эрик, жди нас. Тем более мамы твоей сегодня дома не будет. — Да бля-ять. Честно, звучит как угроза. — парни ухмыляются, переглядываются. — Вы еще Кенни не спрашивали. Так не честно! — Точно. Кенни, ты что думаешь? — судя по мычащему ответу, он явно был на стороне этих двух. — Ну ты и говнюк! Предатель! Стэн с наигранным сочувствием кладет ладонь Эрику на плечо и тяжело вздыхает. — Эрик, мне правда очень жаль. Принимай гостей! — Да идите вы к черту.

***

Забавно, но Эрик всегда начинал щетиниться и огрызаться, когда чувствовал, что его могут вот-вот обидеть. Это было что-то вроде ответной неконтролируемой реакции на угрозу — бей первым, если драка неизбежна. Ну или беги (что явно к нему не относилось). Поэтому его и считали зачастую козлом. Еще он огрызался и дебильно шутил, когда боялся, что его вот-вот в чем-то раскусят. Тут же начинал перекладывать вину и по максимуму все отрицать, оскорблять. Об этом знал только Кайл. Вернее сказать, догадывался, потому что был в курсах, что Картман гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Стэн попросту не задумывался, а у Кенни своих проблем всегда хватало, чтобы копаться в личности не самого то и хорошего «друга». Но было еще кое-что. И всю последнюю неделю Кайл никак не мог избавиться от этих навязчивых мыслей. Взгляд Эрика. Он убивал. Морально разрушал. От него в глубине души что-то ныло и взгляд этот не давал быть спокойным вообще. Этот рентгеновский пожирающий взгляд уже снился Кайлу. В одном он точно был уверен — друзья, блять, на друзей так не смотрят. И он был прав как никогда. Только вот пойми еще, что с этим делать теперь. Он давно заметил, что Картман не в порядке. Месяц третий уже шел точно с того момента. Он немало сбросил, будто от стресса (хоть до подтянутой нормальной фигуры ему было еще далеко), курить стал больше, а на диалоги выводить его стало труднее. Еще он стал более нервным. Зато одно оставалось неизменным и стабильным — его чертов взгляд. На уроках Кайл ощущал его затылком. В компании часто подлавливал боковым зрением. А как только устанавливал зрительный контакт в ответ — Эрик сразу же сконфуженно и смущенно потуплялся. Со стороны это выглядело так, будто он изо всех сил стремился зафиксировать в памяти каждое движение Кайла, каждый его шаг, каждую желчную ухмылку и каждый его долбаный вздох. Типо как в той самой песне Стинга. Только вот это на самом деле было так. Не со стороны. …фильм не так уж и плох, как кажется Эрику. Только вот…хоть и можно посмеяться с каких-то моментов, он все равно не затягивает. Гораздо больше затягивает голова уснувшего Кайла, которую тот невзначай положил Картману на плечо. Да чего уж мелочиться, сказать прямо — это пиздец. Эрик жуть как ценит свое личное пространство, да и не тактильный он от слова совсем (будь это кто-то другой — мгновенно бы проснулся и получил), но в этом случае…он и пальцем потревожить не посмеет. И он сам не знает, почему. Залип на приоткрытые пухлые губы — и все тут. В районе желудка — гадкие тошнотворные спазматические боли — будто органы все в тугой узел связали. Теперь то он частично понимает Стэна и его дебильный рефлекс при виде Венди. На улице начинает бушевать сильный дождь, когда фильм подходит к концу. Стэн в замешательстве, и это заметно. — Ребят, мама будет переживать. Пора бы уже… — Хорошо, идите тогда. — шепчет Эрик. — А Кайл? — Пусть у меня остается. На диване будет спать. Стэн и Кенни переглядываются. — Ты с каких это пор таким гостеприимным стал? — Не твое дело. Давайте валите уже. Завтра все равно суббота, увидимся еще. — Марш возмущенно закатывает глаза. Они уходят. Кайл же в полудреме не понимает ничего и просто уютно устраивается под пледом. …Эрик не может упустить такой шанс — из прихожей тусклый свет едва ли попадает на знакомые до невыносимой боли черты, но этого вполне достаточно, чтобы сесть напротив дивана и молча созерцать. В какой-то момент смелость становится сильней страха, и тогда Картман решается убрать со лба Кайла прядь, а затем так вообще коснуться его щеки. Когда и как он начал испытывать эти чувства — он и сам не знал, да и думать об этом не хотелось ему совершенно, потому что ему страшно было…Но Эрик прекрасно помнил, что когда его осенило — в глубинах черепной коробки вертелось одно только слово — дерьмо. Самое настоящее дерьмо, потому что он уж точно не выбирал втюриться в эгоиста-заучку с нарциссизмом и гребаной манией величия. А ведь чем-то они действительно были похожи…просто проявлялось все это у каждого из них по-разному. Шансов нет никаких. Кайл возненавидит окончательно, нежели примет все и ответит взаимностью, сто процентов. Иногда Эрику хотелось мстить. За бессонные ночи, когда он вскакивал в холодном поту; за все те часы блядской беспрерывной рефлексии, что постоянно изводили его; да, блин, за все, потому что все, что было связано с Кайлом вызывало пиздецкую боль каждый гребаный раз. Парень ложится на пол и начинает следить за полосами света, что двигаются по потолку от изредка проносящихся по шоссе авто. После ухода Стэна и Кенни дождь перерос в самый настоящий ливень и теперь он барабанил по стеклам окон и карнизам с какой-то невероятной яростью и настойчивостью. Картман даже не заметил, как впал в сон… — Эрик! — доносится в потемках. Потом повторяется. — Ты не спишь? — Какого хрена я у тебя делаю? — Ты уснул. Я не хотел будить тебя…— Кайл массирует веки, жмурится до фосфенов, пытаясь окончательно прийти в себя, а Картман мысленно уповает на то, что во время всех его выходок Кайл непробудно спал. И, судя по всему, так оно и было. — Черт…я ведь маму даже не предупредил… — Забей. Переживет. — Думаю, ты прав…слушай…а может тогда пойдем, покурим? Ну..раз мы оба проснулись?.. — Сейчас? — вякает Картман, как бы подразумевая под этим «ты дурак, или ты, блять, дурак? Видел, что творится на улице?». — Ну да, все равно же на заднем дворе под навесом будем. Эрик недовольно протягивает какой-то назальный звук. Ломается. Но он догоняет, что выбора то у него особо и нет, это больше было похоже на риторический вопрос, и согласия он явно не предполагал. — Хватит ныть, жиртрест! Поднимай жопу, погнали. Удивительно, что температура в эту ночь дошла до плюса. Такого практически не происходило в начале марта, но ключевое слово — «практически». Кайл достает из пачки губами сразу две сигареты — талант. Картман так не умеет. Да у него и руками сейчас плохо бы получилось. Трясутся больно сильно. От волнения. В висках адски пульсирует — похоже на морской прибой. Под ребрами иррационально колет. Брофловски ничего не говорит — просто жестом подзывает подойти поближе. Достает зажигалку. Оба одновременно подносят к огню сигареты, и Кайл прикрывает их ладонью от ветра. Желто-оранжевые блики в зрачках и на коже выглядят по-своему уютно. Пламя теплое, греет. Создается какой-то резкий диссонанс — лицу тепло, а рукам и животу холодно. Под футболку задувает. Так вот как, значит, сбываются мечты? Кайл и сам понятия не имеет, почему он так делает, но у него появляется непреодолимое желание устроить Картману допрос с пристрастием. Чтоб помучить его, попытать эмоциональными качелями. — Эрик. — Карман закашливается от такого неожиданно нарушившего молчание голоса. — А ты в кого-нибудь влюблен? — вопрос вводит в мгновенный ступор. — М? А почему тебе так интересно? — Отвечай! Просто спросить захотелось. — Эм…ну, допустим, да. И что? — А в кого? Ты просто даже не рассказывал. — Да не хочу потому что, что за вопросы дурацкие? — Ну скажи! Еще чуть-чуть, и Эрик взорвется. Кадык от сглатывания слюны совершает непроизвольное движение. Лимфоузлы под челюстью болят, как от простуды. А Кайл продолжает прожигать любопытными, самыми зелеными в мире глазами. — Я жду. — Глория. Из параллели. — Лжет. Нагло лжет, и получается у него чертовски хреново. — Ври больше. — В смысле? А что ты еще рассчитываешь услышать? — Правду. — с ноткой циничности проговаривает Брофловски, выпуская дым. Потом елейно лыбится. — Но это правда! Я тебе честно ответил, отвали! — продолжает настаивать на своем Эрик. Но все это жесть как фальшиво. — Не-а. — так и тянет добавить «а знаешь, почему?». Да тут даже гуру психологии быть не нужно, чтобы понять, что любой действительно влюбленный человек в жизни не будет с пеной у рта кого-то убеждать в своем любовном интересе. А, точно. Еще в параллели нет никакой Глории. — Ты бы хоть какую-то реально существующую девчонку из параллели назвал, идиот! Эрик, в КОГО ты, блять, влюблен? Он хочет это услышать. Хочет. Это. Услышать. Больше всего на свете. Прямо, черт возьми, сейчас. Поэтому так морально давит. Душит своей токсичностью и бесцеремонностью. Кайл бросает окурок. Порывисто и импульсивно хватает Эрика за воротник куртки и с силой тянет к себе, трясет, требуя ответа. — Картман, мать твою, не ври мне! — Эрик не выдерживает такого напряжения и ломается. Его упрямства в такой обстановке хватает ненадолго, да и раскусили его уже, тут никак не отвертишься. Он чувствует себя как никогда беззащитным и незащищенным. «Ты» проносится эхом где-то глубоко в сознании. Сначала Кайл не верит. — Ты! Да, ты, в тебя я, придурок, влюблен! Доволен? — продолжает Эрик. — Можешь пристрелить меня прямо тут и пойти нахуй со своими гомофобными выебонами! Кайл внутренне ликует. Но внешне, конечно, этого не показывает. Его догадки подтвердились, но почему он этому настолько рад… — Лучше заткнись. Серьезно. И не зли меня еще больше, усек? Я и не собирался тебя пристреливать. — Не собирался? То есть, как… — Господи, Картман, до тебя всегда все как до жирафа, блять, доходит? В этот раз Кайл хватает Эрика за куртку не чтобы что-то выпытать, а чтобы… Сначала он его тщательно разглядывает. Улавливает все — выражение лица, эмоцию какой-то напуганности и одновременно недоумения. И нахмурившиеся еще недавно брови на лице Брофловски расходятся. Он целует. Так фамильярно и по-собственнически, так стихийно, что Эрик сначала даже ничего не успевает понять. Он не догоняет, не врубается: в смысле инициатор, блять, Кайл? У него это просто ну никак в бошке не коррелируется. Вот совсем. Потом сам втягивается — зарывается пальцами в растрепанные рыжие волосы, вновь и вновь припадает к влажным губам; Иногда парни стукаются зубами от еще не шибко большого опыта, но это нисколько не напрягает. У Картмана губы обветренные, шершавые, и закрадывается ощущение, будто Кайл рвется исследовать каждую трещинку, только вот за счет слюны все они быстро смягчаются. От обоих несет дешевыми сигаретами. Табаком. Но в этом даже есть какая-то своя романтика и прелесть, определенно. Ливень, ночь, дубак — первый поцелуй. Эрик дрожит. Когда он неразборчиво и оробело что-то мямлит — идет пар. «Плюс» ну вот совершенно не ощущается, хоть убей. — Да ты замерз! Говорил же, лучше куртку накинуть, а не эту кофту. Пошли. — от влажности и прохлады в районе переносицы противно щиплет, а слезы начинают наворачиваться как-то сами собой. …На кухне вскипает чайник. Картман изо всех сил сжимает ладонями кружку с кипятком. До обжигающей боли. Специально. — Так значит, — хватает наглости у него это подметить, — мы теперь… — Квиты. — перебивает Кайл, отпивая чай. — Я и ты. Мы теперь пара. Ахуеть. Он сказал ЭТО? Только что?..Сам? Считай, перед фактом поставил.. — Я думал, что ты… — А не надо было думать. Сколько бы ты еще молчал, если бы я не взял все в свои руки? — Откуда мне было знать! Я не мог так рисковать…но теперь…— Эрик прикрывает покрасневшее пылающее лицо, бесконтрольно расплывается в придурковатой беззаботной улыбке. Такой детской и искренней. Свойственной только ему. — Но теперь я не просто буду постоянно злиться на тебя — я буду злиться на тебя любя. — Ха, думаю, это имеет значение. — О-о, не говори, еще какое. Да кого я обманываю, думаешь, я сам не сомневался, когда разыгрывал всю эту сценку? Думаешь, я не сомневался в своих догадках о том, что ты испытываешь? — А как ты понял? — Все просто — твой взгляд. Он предательски выдавал тебя. — Серьезно? — в этом слове была какая-то нотка досады, разочарования. Картман и не предполагал вовсе, что погорит именно на этом. — Ага. Но теперь это не имеет никакого значения. Я прав? Ну конечно, черт возьми, прав. Когда Кайл сидит прямо тут, перед Эриком, и говорит о своих чувствах — разве что-то вообще может иметь значение кроме этого? Разве может еще хоть что-то иметь значение кроме его кудлатой макушки, кроме его конопатых щек? Кроме взора, полного влюбленности и сожаления о том, что они не признались друг другу раньше? Пожалуй, нет.