Райский сад

«Я согрешил». Воскресенье тихо просит рассказать о совершенном, сидя за деревянной решеткой в старом храме. Я тратил деньги на дорогие вещи, не исполнял данные обещания, изменял жене, проигрывал в казино всю зарплату, употреблял, срывался на детях, прекращал общение без причины, своровал шоколадку в магазине, курил в тайне, закрывал глаза на преступления, брал взятки… Все грехи были хорошо видны, даже если человек еще не начинал свою исповедь. Воскресенье чувствовал и видел пороки, вьющиеся вокруг веревками: кому-то они впивались в руки, кому-то в горло словно шипы вьющихся растений, прорастая из тел. И Воскресенье, как истинный садовник, срезал выросшие из душ растения и убирал шипы, помогая свободно вздохнуть. Он видел их повсюду, а потому часто закрывал глаза крыльями, чтобы не обращать внимание, проходя по улице. Он улыбался встречным знакомым и незнакомым просителям, скрывая свой взгляд. Искоренить мир от греха — звучало как истинная цель, причина, чтобы продолжать жить и бороться. Если бы не она, Воскресенье давно сошел бы с ума. Вот только люди каждый раз возвращались в храм. И все повторялось заново: исповедь, разрезанные стебли, слова благодарности, молитва. Аминь. Пока однажды, по дороге в церковь, Воскресенье не заметил, как из проехавшей мимо машины повеяло сладким запахом цветов. Остановившись, он проследил за ней взглядом сквозь перья; водитель припарковался на стоянке неподалеку, из машины вышли две девушки и направились в разные стороны, а он остался ждать за рулем. Воскресенье не смотрел на них, но чувствовал, что и их обвивали грехи, но у водителя запах проросших изнутри цветов раздавался по всей улице. Никто его не ощущал, а у Воскресенья голова шла кругом. Терпкий запах проникал под кожу и мурашками проходил по телу. Ноги сами повели его ближе. Он скрыл себя под иллюзией, так как гости были совсем непростыми, обычные люди так не пахли. Воскресенье аккуратно постучал по стеклу, привлекая внимание водителя. И когда оно опустилось, произнес с улыбкой: — Добро пожаловать в Мир грез, Вы здесь впервые? Я мог бы провести экскурсию. — Не нужно. — Но я вижу, что Вы устали с дороги; могу помочь расслабиться, — не отставал Воскресенье. Нужно было зацепить его любым способом. Водитель внимательно окинул его взглядом, на секунду остановившись на лице, словно разгадал, что перед ним мираж. А затем кивнул головой: — Садись. Воскресенье хотел было сказать, что они могли бы пройтись пешком до церкви, но вместо этого безропотно сел на пассажирское сидение рядом. В сознании то и дело перемежались картинки реальности и внутренних мыслей, поросших цветами, в машине они пытались коснуться его, обвить. Это будоражило. Обычно грехи не были настолько большими и глубокими. Он окунался, теряясь на желтом поле, заброшенном и поросшем самыми разными травами и цветами. От предстоящей работы, за которую ему уже не терпелось взяться, его оторвал голос: — Контролируй иллюзии, мне тяжело вести машину. Воскресенье вынырнул из своего подсознания, снимая созданную маскировку. Он посмотрел на него, убрав от глаз крылья: — Как тебя зовут? — М, — на мгновение задумался водитель, трогаясь на светофоре, а, может, думая, стоило ли называть настоящее имя, — Блэйд. Всю оставшуюся дорогу они просидели молча, Воскресенье даже не задумывался, куда они направлялись, пока машина не остановилась перед отелем. — Пойдем. — Почему… — начал было священник, но тут же понял, что его предложение изначально было воспринято неправильно. Переубеждать сейчас было поздно, поэтому он прервался на полуслове и пошел за Блэйдом следом. Они прошли ресепшен и поднялись на шестой этаж. У Блэйда была с собой карточка от номера, поэтому регистрироваться не пришлось, избежав лишних разговоров. В номере не горел свет, а плотные шторы не пропускали огни с улицы, из-за чего внутри царил полумрак. Блэйд прошел вовнутрь, скинул с себя темно-серый пиджак на спинку стула и сделал глоток воды из бутылки, заботливо оставленной персоналом. Воскресенье прошел за ним следом, осматриваясь: вещей не было, кровать заправлена. Если бы не карточка от номера, можно было подумать, что они зашли в первую попавшуюся свободную комнату. Сделав глоток воды, Блэйд окинул его взглядом: золотой нимб едва заметно блестел позади, а крылья то и дело трепетали то приближаясь к глазам, то отступая. Его лицо было спокойным, хотя взгляд блестел едва скрываемым любопытством. Что-то кольнуло его ладони и кончики пальцев, когда он отставлял бутылку в сторону. В следующий миг Блэйд уже касался темной рубашки Воскресенья, грубые пальцы не могли насладиться в полной мере мягкостью ткани, и все же он продолжал гладить ее. Священник не отстранялся, лишь следил за ним своими янтарными глазами, заглядывая прямо в душу. Пальцы невесомо оплетали нитями Блэйда, погружая его в спокойное забытие, расслабляя напряженные нервы, меж тем, как Воскресенье делал еще один шаг, впервые оказываясь настолько близко к чужому человеку, чье дыхание тепло оседало на щеках. Блэйд ощущал позади себя мраморный столик, отступать было некуда; он почувствовал аккуратное, едва заметное прикосновение ладони к своему боку, пристальный взгляд и то, как внутри него слаженно начали орудовать инструменты истинного садовника или хирурга. Каждое движение, внутри и снаружи, со стороны Воскресенья было осторожным. Он боялся лишь одного — спугнуть Блэйда, упустить его из рук. Трудно было перечислить всё, что он успел перепробовать за свою нескончаемо долгую жизнь, и если этот способ поможет ему освободиться или хотя бы ненадолго забыть о боли, то оставалось только расслабиться и позволить священнику орудовать в своей душе. Ладонь тяжело легла на белую шею и притянула ближе к себе. Губы казались сладкими из-за гипноза и таяли под горячим дыханием, словно безе. Поначалу ему не ответили, но чем напористее он был, тем легче язык прорвал оборону сомкнутых губ, вовлекая священника и изменяя его мысли. Блэйд приоткрыл глаза. Все вокруг поплыло, превратившись в разноцветные пятна, похожие то ли на разлитый бензин, то ли на космические туманности. Сквозь помехи он стянул с Воскресенья на пол белую накидку, чувствуя, как по щекам забили серые короткие крылья, а вслед за этим раскрылись черные, скрытые до этого под слоем одежды. Прервав поцелуй, они не отошли друг от друга, а лишь соприкоснулись лбами в более интимном для них обоих жесте. И пока Воскресенье, прикрыв глаза, снова выискивал и вырывал новые ростки греха из души Блэйда, убирал разросшиеся корни гложущих мыслей, царапая до крови свои руки впивающимися в них шипами, тот аккуратно гладил мягкие черные крылья и пересчитывал отливающие фиолетовым цветом маховые перья. Было больно, но то была тянущая, приятная боль. С каждым вырванным ростком, Блэйд облегченно выдыхал, ощущая, как в голове пропадали одна за другой жужжащие мысли о прошлом, гниющие под слоем новых цветов-ощущений с короткими, едва цепляющимися за сухую землю корнями. Воскресенье работал долго и с наслаждением, иногда выныривая из подсознания, чтобы вдохнуть свежего воздуха и почувствовать, как крепко его обнимал Блэйд, не сдвинувшийся с места ни на шаг за прошедшее время. Священник провел большим пальцем по его виску, стирая выступившую испарину и ощущая внутри себя трепет, скользящий странной улыбкой на губах; боль душевная прорывалась даже под действием гипноза, ее нельзя было сравнивать с болью физической, которую Блэйд жаждал, порой, специально подставляясь под лезвие. Ослабив галстук на его шее и расстегнув пуговицу, Воскресенье тихо и твердо произнес, что ему нужно продолжать работу, но пальцы чуть дрожали от предвкушения, что ему снова придется окунуться в эту горячую, пахнущую терпкими травами душу. В ответ последовал глубокий выдох согласия, Блэйд был готов и дальше переносить внутренние операции и священнику нравилась его готовность и безропотность. Впервые причастие было правильным, таким, каким его изначально хотел видеть Воскресенье: подчинение его воле, следование за ним, доверие к тому, что он делал. Воскресенье потянул его за рукав рубашки вслед за собой к свежей постели. Так было гораздо удобнее; священник сел, прислонившись спиной к стене так, чтобы Блэйд удобно лег и положил голову ему на колени. Он мягко коснулся пальцами черных волос и прикрыл глаза, меж тем как черные крылья скрыли Блэйда от всего мира. С каждым погружением Воскресенье заходил все дальше, работать становилось все труднее, ноги взяли в трясине, одежда рвалась из-за острых шипов, руки покрывались красными пятнами раздражений, но он продолжал. Сначала было просто любопытно увидеть взращённые годами ростки в его душе, но чем дольше священник находился внутри, тем крепче его затягивало, не давая уйти. Через некоторое время появились обрывки памяти, отраженные в очищенных водах реки, вдоль которой шел Воскресенье. Первые кадры — совсем недавние, прибытие на новую планету, затем река, словно пленка, отмотала кадры назад, вплоть до совсем другой жизни, когда Мара еще не коснулась Блэйда, когда волосы были белыми как снег, а улыбка — теплее солнечных лучей. По крайней мере, так показалось в тот момент, когда священник впервые ее увидел. Он продолжал работать, не замечая, как с каждой каплей крови, упавшей на сухую землю, прорывались свежие ростки цветов. Воскресенье уже давно снял белые перчатки и закатал рукава своей рубашки, пропитанной потом и влажным горячим воздухом. Все застопорилось, стоило ему дойти до центра души — до дерева с желтой листвой, раскинувшего свои ветви. Священник ощущал, что в нем — ядро души, и искоренить, срубить его было невозможно, но именно оно изрывало землю своими корнями и плодило внутри Блэйда боль. Оно было главным грехом, а над ним — небо, покрытое трещинами. Воскресенье подошел ближе к стволу древа, ощущая, плотный воздух вокруг себя. Стало тяжело дышать, и все же ему хотелось прикоснуться к нему. Внутри, отбивая размеренный ритм, билось сердце. Ветви, непривыкшие к посторонним, тут же лианами опутали Воскресенье, крепко сжимая, подобно удавам. После долгой очистки сил сопротивляться совсем не осталось и накатила усталость. Он ощутил горячие раны на ногах и руках, ссадины на щеках и горячий воздух, прожигающий легкие. В последний раз посмотрев на проделанную вокруг работу, Воскресенье закрыл глаза и вынырнул с последними силами из глубины. Последний рывок был трудным, его вновь и вновь затягивало назад, пока сверху ему вдруг не протянули руку, помогая вырваться и глубоко вдохнуть. Его пробуждение было подобно падению с лестницы, когда он внезапно дернувшись, открыл глаза. И первая мысль, прорезавшая его сознание: «Я жив, но я хочу вернуться обратно». Обратно к горячей крови, стекающей по рукам, обратно к впивающимся сквозь одежду шипам, обратно к листьям, обжигающим кожу, обратно к тому огромному дереву с горящей корой, обратно к тому разбитому небу. Он думал об этом, лежа в холодном поту на кровати с расстегнутой рубашкой. В тот момент он поймал возбужденный карминовый взгляд Блэйда, склонившийся над ним, словно после тяжелой битвы. До этого он не был таким живым и ясным. Вылечи или убей, погрузи вновь руки в мою душу, вырви с корнем всё, что считаешь нужным, — всё это ясно читалось во взгляде горящих глаз. Воскресенье понимал в тот момент, что эта встреча была предрешена, судьба готовила новый виток событий, и его уведет с собой сладкий запах цветов, наркотиком, подействовавший на разум и связавший их каплями крови на сухой земле. Он притянул Блэйда за галстук к себе. «Подчинись мне». Прозвучавшие слова ветром всколыхнули желтую листву. В будущем они могли и спасти, и убить их обоих, но никто из них даже не подумал сделать шаг назад.