кромешный ад войны

Сынмин протягивает маленькую бутылку воды сестре, которая укутывает в одну из своих кофт маленького мальчика. Они делят небольшое место на двоих, сидя на перевернутом чемодане в маленьком коридорчике тамбура. Сынмин усаживается на железный пол около противоположной стены и касается ручки чемодана носками тонких шлепок. Он смотрит на сжавшегося мальчика в руках Сурен и тяжело вздыхает, зарываясь ладонью в спутанные волосы на затылке. - Как тебя зовут, малыш? Сынмин старается смягчить свой сухой и низкий голос, обращаясь к беспомощному малышу. Тот поднимает на него свои наивно широко раскрытые глаза и смотрит несколько секунд молча, будто бы раздумывая в своей маленькой голове стоит ли доверять Сынмину или нет. Но после тихо произносит «Чонин», и опускает голову вновь, затягивая маленькими ладошками теплую кофту покрепче.Он непроизвольно жмется ближе к Сурен, упираясь детскими туфлями на ножках, в кожаную обивку чемодана. Чонин прижимает хрупкие коленки к своей груди и опускает подбородок на сложенные ручки в теплой ткани сестринской кофты. Мальчик смотрит в пол, не поднимая глаз на Сынмина, и парень ловит себя на мысли, что судя по всему, малыш искренне хочет расплакаться, но достойно держится, как полагается маленькому мужчине. Сынмин хочет спросить где его родители и почему он оказался один без присмотра в месте, где его в любой момент могли задавить. Но не решается. Возможно, боится услышать тот самый ответ, который ярким пламенем горел в подсознании. Черт возьми, это война. Люди становятся жестокими друг другу, когда есть малейший шанс на спасение, но одновременно более эмпатичными, когда этот малейший шанс сводиться к нулю. Они эгоистично бросают животных и больных, когда открываются коридоры на свободу, но делятся последней крошкой хлеба, когда застревают в замкнутом пространстве с общим врагом вне воли. Будучи пятилетними, Сынмин с сестрой уже видели это. Наблюдали самые страшные истории их страны, с одной лишь разницей - их родители были живы. Они заботливо закрывали маленьким детям глаза, уводя их домой. Отдавали им большую часть похлебки и всеми способами скрывали детей в подвале, когда неожиданно в дверь стучали незнакомые люди в форме. Сурен все детство и подростковый период ходила с короткими волосами, притворяясь мальчиком. Они с детства росли с четким понимаем того, что будучи в оккупации, никто не защищен. Но, по крайней мере, мальчиков воруют гораздо реже, чем девочек. Поезд гремел, ударяясь об рельсы. Женщина лет пятидесяти в форме проводницы ходила из вагона в вагон, каждый раз бросая на них понимающий взгляд. Она кивала Сынмину каждый раз и уходила также быстро, как и появлялась. Для Сынмина она была лишь очередным мельтешащим пятном в этой недолгой поездке. И чем ближе они подъезжали к Сеулу, тем быстрее становилось сердцебиение. Ненадолго, Сынмину стало спокойно, и доля мнимой безопастности окутала тело парня, опуская того в легкую дрему. Резкая усталость и пережитый короткий стресс накрыл с головой, как тяжелое пуховое одеяло. Веки медленно закрылись, и не меняя положения тела, голова Сынмина опустилась вниз, давая малейший шанс нервной системе слегка перегрузиться. Отдаленно во сне он слышит, как сестра разговаривает с малышом. Как вновь и вновь хлопает дверь межвагонного коридора, и как раздается детский плач в соседнем вагоне. На короткие пол часа, Сынмин становится свободным в своем спокойствии. И внешний шум становится таким родным и теплым, как далекое лето, проведенное с отцом на грядке. Он легко улыбается во сне, наблюдая во сне за тем, как молодая женщина зовет их на ужин, обнимая тонкими руками плечи его старшей сестры. Под веками жгут слезы счастья, возвращаясь в образ чего-то теплого и родного. Он слышит приятный голос матери, наблюдает за искренней улыбкой Сурен и чувствует прикосновение шершавых рук отца на своей спине. Сынмину хочется зарыться в этот пузырь родительской любви и… Поезд резко тормозит, Диспечер объявляет станцию Сеула и парень сидя пошатывается, возвращаясь в страшную реальность. Он смотрит на обеспокоенную сестру, легко тянет уголки губ вверх, мысленно даря поддержку, и протягивает руку малышу. - Пойдешь с нами? Чонин неуверенно кивает, кладя маленькую ладошку в ладонь Сынмина. Старший поддерживающе улыбается шире и помогает сестре подняться. Он берет чемодан в другую руку, и вновь пытается протиснуться сквозь толпу. Они сходят с вагона, осматриваясь вокруг. Вокзал кишит людьми, в особенности женщинами с детьми и пожилыми людьми. На секунду Сынмину становится стыдно, что он один из тех немногих мужчин, которые успели влезть в поезд, но он быстро гонит от себя эту мысль, оправдывая себя тем, что он единственный, кто должен взять ответственность за свою сестру и, теперь уже, за этого бездомного малыша. Сынмин знал то чувство, разъедающее внутренности, когда тебя бросают родные люди. Знал чувство пожирающего одиночества, когда, привыкший к безграничной любви родителей, остаешься один с такой же потерянно одинокой сестрой. Будучи на год старше Сынмина, Сурен тогда взяла на себя ответственность за брата. Теперь был его черед, и не смотря на все морали и законы человеческого мира, Сынмин не позволит себе бросить ее на произвол судьбы. Когда-то он пообещал себе это. Теперь же настало время отвечать за свои слова. Черт возьми. __ Пожилая женщина отворяет дверь с легким скрипом, встревоженно раскрывая широко глаза и выдыхает, складывая руки в молитвенном жесте. - Боже мой, дети мои, проходите скорее. Боже, что же это творится? Тетя Харин открывает дверь шире, пропуская всех троих в дом. Она не задает лишних вопросов, хотя провожает малыша взглядом, закрывая за ними дверь на все засовы. Женщина берет чемодан из рук Сынмина, унося в маленькую комнату, а после выходит и указывает рукой на проем кухни. - Проходите, я накормлю вас. Как вы добрались? Я думала, что поезда заблокировали. - Вероятно, мы успели на последний с Инчхона. Сурен присаживается на маленькую табуретку, отодвигая другую для малыша и помогает тому присесть на нее. - Это Чонин, он был один на вокзале, Сынмин помог ему подняться в поезд. Малыш тихо сидит , сложа руки на столе, и внимательно смотрит на женщину. Тетя Харин тепло улыбается ему, пододвигая пиалу с сухим печеньем ближе к нему. Чонин неуверенно протягивает руку и берет печенье в маленькую ладошку, все также внимательно смотря на женщину. Тетя улыбается шире и кивает мальчику, причитая «давай-давай, кушай, не стесняйся». Чонин тихо благодарит ее и принимается аккуратно жевать печенье, он воодушевленно приоткрывает рот в букве «о» и громко произносит «вкусно!», продолжая откусывать кусочки печенья. Женщина смеется и Сынмину становится на секунду тепло на душе. Будто бы все как раньше, будто бы и нет за окном войны. - Как здесь обстановка, тетя Харин? Сынмин помогает женщине накрывать на стол. Накладывает в маленькие милочки риса, расставляя их по столу, а после берет из рук женщины пиалы с кимчи. Тетя нарезает листы нори на квадраты и складывает в плоскую тарелку, поворачиваясь лицом к парню. - Тут поспокойней, дорогой. По радио говорили, что все бои сейчас идут на севере. Нас оберегают с тыла. Сынмин кивает и присаживается на табуретку, беря палочки в правую руку. Он наблюдает как тетушка тоже присаживается напротив и зачеркивает рис ложкой. Сестра помогает мальчику начать есть свою порцию, задевает палочками кимчи и перекладывает малышу в тарелку с рисом. Она улыбается ему и принимается есть, задерживаясь глазами на Сынмине. Тот легко улыбается ей в ответ и кладет в рот тонкий квадратик кимчи. Если быть честным, то у Сынмина после пережитого утреннего стресса не было аппетита. Кимчи встало поперек горла, не желая проходить вниз по пищеводу. В голове крутились мысли, отрывки приятных воспоминаний с родителями и главы пересказанных историй отца. Он пытался найти ответы на вопросы, лучшее решение в данной ситуации и поддерживающие слова матери о том, что он справится. Что они выберутся из-за этого дерьма, переживут и начнут жить заново свою лучшую жизнь. Он ведь, когда-то, обещал матери, что закончит школу на отлично и поступит в университет, будет упорно трудиться для этого, чтобы ни в коем случае их не подвести. Сынмин перебирает палочками рис, пытаясь подбодрить себя мысленно и начать думать позитивно. Но все, что у него получается, это продолжать тонуть в своих отрывках воспоминаний и меланхолии. Он ведь никогда и не славился позитивным мышлением, всегда видел мир в серых красках, да с чего бы ему в такое дерьмовое время начинать думать о разноцветном мире? Верить в сказки? Да бросьте, ему далеко не три года, что за абсурд? __ Проходит две ночи с момента, как Сынмин, Сурен и их новый маленький друг Чонин остались у тетушки. Она выделила им целый маленький домик во дворе, который когда-то построил ее муж для своих древесных работ. После его смерти тетушка убрала оттуда всю древесину и продала инструменты, чтобы ничто не напоминало ей о ее горе. После этого этот домик стоял закрытым, поэтому немного прибрав пыль на полках и полу, тетушка постелила им три футона, дала три подушки и тонких одеял, отдала весь домик в их распоряжение. С того самого дня, они помогали ей на огороде, готовили с ней, накрывали на стол, прятались в погребе от обстрелов и продолжали выживать. Дни длились долго, иногда Сынмину казалось, что за то же время в мирные времена он проживал неделю. Он ходил за водой на колодец, выискивая самое безопасное время. Иногда ему везло, иногда не очень, но осознание новой реальности пазлами складывалось в его голове. Пока не наступило 28 июня. __ Сынмина разбудил громкий выстрел со стороны летней кухни, где как раз таки летом спала тетушка Харин. Он резко приподнялся, выглядывая из маленького отверстия между досками деревянного дома и резко закрывает рот рукой, сдерживая вскрик. Во дворе стояло несколько высоких солдат в светло зеленой форме с оранжевыми воротниками. На головах были военные береты, в пальцах дымились самокрутки, а на плечах у каждого из них весел автомат. Они весело о чем-то болтали, беззаботно выдыхая дым в ночное небо. В окне летней кухни горел свет и виднелись очертания еще двоих людей в форме. У Сынмина сперло дыхание. Он медленно обернулся, прикладывая указательный палец к губам, давая понять проснувшейся сестре и мальчику, что нужно быть максимально тихими. Сурен несколько раз кивнула головой и прижала к себе крепче малыша, закутывая его в тонкое одеяльце. Чонин обнял маленькими руками девушку за шею, тихо признаваясь, что ему страшно. Сестра пару раз провела ладонью по его мягким волосам и прижала к себе еще сильнее, отвечая, что нужно быть смелым. По телу парня прошлась дрожь, он окинул взглядом маленькую комнату, и встав на носочки, направился в сторону лопаты, аккуратно ступая по деревянному полу. Он взял в руки лопату около входной деревянной двери, дрожащими пальцами тихо закинул крючок в железную петлю, закрывая шаткую дверцу и присел около сестры, судорожно выдыхая. Все, что им оставалось - ждать. - Бабка сказала, что живет одна. Ее муженек погиб, сражаясь с японцами. Громкий голос послышался в максимальной близости от домика, за ним последовал заливистый смех других, и Сынмин затаил дыхание, сжимая деревянную ручку лопаты двумя руками сильнее. Зубы сжались, глаза устремились на дверь. Сердце стучало в ушах с бешеной скоростью, и Сынмину казалось, что еще немного и его ушные перепонки лопнут. - Сказала, что в погребе лежат закрутки кимчи, можно перекусить раз уже пришли. - Бабка оказалась гостеприимной, нахрена ты ее грохнул тогда? - Она была слишком разговорчивой, я от нее быстро устал. Сурен судорожно вздохнула, мальчик сжал ручки на ее шее сильнее, тихо всхлипывая в девичье плечо. Сынмин проследил за мужскими тенями в щелях древесин, отмечая, что те направились в сторону погреба. Тихо приподнявшись и подойдя к самой большой щели, он обвел взглядом двор, ища глазами других солдат. Около входа в летнюю кухню продолжал стоять один солдат, докуривая самокрутку. Он стоял спиной к стене, глядя в сторону калитки, и чему-то усмехался. Затянувшись в последний раз, он выдохнул дым вверх и выкинул окурок под ноги, притаптывая тот толстой подошвой солдатских сапог. Солдат присвистнул, кинул взгляд на калитку и начал тихо насвистывать только ему известную мелодию, развернулся и тоже направился в сторону погреба. Сынмин провел его взглядом до тех пор, пока позволила щель в древесине, и услышав громкий оклик со стороны погреба, вздрогнул, оборачиваясь в сторону сестры. Это был единственный шанс на спасения. Он сделал тихий шаг к сестре, присаживаясь на корточки перед ними. - Нам нужно бежать, пока они все там. Быстро зашептал Сынмин. - Я приоткрою дверь и проверю обстановку, как только я пойму, что никого больше нет, нужно бежать так быстро, как только мы можем, поняла? Сурен закивала, приподнимаясь на ноги с мальчиком на руках. Она тихо опустила Чонина на ноги и сняла с него одеяло. Сынмин развернул мальчика к себе и уверено посмотрел тому в заплаканные глазки. - Так, малыш, не бойся ничего, мы с тобой, слышишь? Держи Сурен за руку очень крепко и ни в коем случае не отпускай, хорошо? Мы справимся, ты ведь у нас храбрый малый, да? Малыш неуверенно кивнул и взял Сурен за руку. Сестра сжала ладошку и легко улыбнулась тому в ответ. Сынмин привстал, тихо ступая по деревянному полу, подошел к маленькой двери, обводя взглядом двор через щель вновь. Рука потянулась к крючку дрожа, пальца другой продолжали сжимать рукоять лопаты. Он сделал тихий глубокий вдох и потянул крючок вверх, дверь слегка приоткрылась, и Сынмин выглянул аккуратно наружу. Во дворе было пусто, из погреба раздавались отголоски солдатского смеха и разговоров. Сынмин отворил дверь шире и кивнул сестре, выходя наружу. Сестра и Чонин последовали за ним, они тихо ступая подошли к калитке и потянули ее на себя, выходя за двор и даваясь в бега. Откуда-то из соседнего двора послышалась автоматная очередь, на соседней улице зашумела гусеница танка, Сынмин резко повернул голову, кидая взгляд из-за плеча назад, и увидел широкую улыбку того самого солдата, который докуривал самокрутку у летней кухни его тетушки. Сынмин выкрикнул имя сестры, хватая ее за руку и сворачивая меж соседских домов.