Букет чувств

      Момент, когда первый полный год их близости с Яном окончился, Индржих осознал не сразу. За время со дня открытия этой близости и до дня поступления письма от Гануша с вестью о начале подготовки к свадьбе он успел так сильно слиться с ней, что перспективы грядущих перемен его уже совсем не беспокоили. Мысли о грехе с большим трудом, но тоже рассеялись в тумане тепла, которое, как оказалось после схватки с буреломом своего характера, способен дарить Ян. До знакомства с этой его стороной Индро в своей наивности и несколько снисходительном отношении к избалованному пану полагал, что тот перед ним — открытая книга, страницы которой даже переворачивать не надо, ибо они сами с возмущенным шелестом сменяют друг друга под любым дуновением ветра, и Индржиху нравилась не каждая из них.       Например, после того, как неловкость наконец-то покинула их и они научились говорить вслух в отношении друг друга слова, которые раньше употребляли только с баньщицами, а касания перестали ощущаться непозволительными, Индро начала тонко колоть усилившаяся манера Яна отшучиваться от серьезных тем. Отшучивания эти ощущались другом простым ребячеством, которое хотелось потехи ради поддержать, но кем-то большим — неуместной преградой, которая обижает одним своим существованием, как бы говоря: «Тебе сюда нельзя.»       Еще его задевало, как Ян вне четырех стен и густых безлюдных лесов даже не пытался быть хотя бы чуть более чувствительным по отношению к Индро. Если Индро, еще будучи просто другом и ничего более, заботился о Яне не только физически, но и эмоционально, вкрадчиво смотрел в глаза и пытался считывать настроение, то Ян даже теперь не считал нужным иногда придержать язык за зубами. Раздражал и разительный контраст его прилюдного поведения с тем, как охоче Ян начинал все-таки подбирать слова, как менял тон голоса, как буквально становился откровенным подлизой, стоило им остаться в их одиночестве вдвоем. Но главным камнем преткновения было пожалуй то, что Ян становился таким не каждый раз, а только иногда по одному ему известному календарю, и проследить закономерность было невозможно. Сегодня он ласково водил носом по щеке Индро, а завтра, в тот же час, в том же месте щедро сыпал обидными шутками, смысл которых Индржих грубо сводил к одному — ничего между ними невозможно и все когда-нибудь кончится из-за всех их окружающих.       Каждый раз переключаться между восприятием двух этих ипостасей Яна Индро давалось тяжело и выходило плохо, а тот в свою очередь строил из себя святую невинность, продолжая камень за камнем выстраивать вокруг себя стены. А еще с каждым таким разом Индржих все больше ощущал себя потешкой, служащей для разгона скуки и рутины. Снова поднимало голову ощущение разницы статусов, притупившееся во время предшествующих злоключений, но теперь буйным цветом бесчинствующее в их порицаемом чувстве.       Все эти манеры и замашки Яна, мешавшие подъехать к нему не то что на хромой кобыле, а даже на самом прекрасном жеребце, ливнем лились в глубокий колодец терпения на протяжении нескольких месяцев их нахождения в Кутна-Горе, и переполненность становилась все более заметной, превращаясь в желчные излияния Индржиха, совершенно ему нехарактерные. Типичная пара любовников, осознавших, какие они на самом деле не такие прекрасные люди, как казались друг другу раньше, они начали сцепляться не на жизнь, а на смерть, при этом не всегда имея возможность либо ругаться в полный голос, либо высказать абсолютно все, что хотелось. И чем больше Индржих лил желчи, тем больше Ян сыпал шутками, имеющими цель только обидеть и оттолкнуть. Достигнув своего апогея, конфликт завершился не в пример быстрее, чем начался: Индро стоило всего раз проронить слезу в пылу очередной их стычки от боли и хаоса происходящего и сказать: «Зачем ты так со мной? Я же так тобой дорожу», — а потом, хлопнув дверью, уйти на двое суток.       Ян тогда, запутавшийся в том же хаосе их отношений и своих чувств, уже через несколько часов виновато рвал на себе волосы за потребительское отношение к Индро. Только горькие и, правду говорят, скупые мужские слезы открыли ему, что из страха потерять в будущем казалось бы абсолютно все: свободу от обязательств, Индро, безмерную праздность, снова Индро, драки в корчмах и за их пределами, а еще себя в этой близости, удивительной и непонятной для него не только объектом, но и вообще своим существованием, Ян только и делал, что стремился поскорее потерять самое главное, чтобы отмучиться сразу.       Вернулся Индржих тогда с серым, бесстрастным выражением лица, и Ян по упрямству и слабости попытался развеселить его так же, как и раньше, но отсутствие какой бы то ни было реакции заставило его смириться с тем, что так больше не получится. И тогда Яну пришлось учиться выпускать тот самый туман тепла, в котором проступал наконец-то он сам — уязвимый и без сверкающих шипованных доспехов. Сначала по чуть-чуть, а потом в полную силу, когда оказалось, что (ну, надо же!) Индржих не посчитает его слабым, не оттолкнет, не посмеется.       Эмоциональность Яна не стала открытием, но его нежность, его ластящийся взгляд и такие же движения, его открыто проявляемая нужда в опоре на Индро так приятно обволокли, что все ссоры забылись, будто и не было их никогда, а тревожное будущее скрылось за этой дымкой. Сбросив защиту, Ян помог и кузнецу открыться еще больше, искоренив окончательно заботу, мотивируемую неравенством, и превратив ее в заботу из искреннего, здравого обожания. Индро никогда не забывал, какой пан человек, каких он кровей, какого воспитания, каких гадостей может наговорить и каких дел наворотить. Он замечал, как Ян продолжает не всегда быть хозяином своему языку и как продолжает иногда невольно выпускать шипы. Но теперь это стало просто глупой причудой и не несло в себе никакого смысла для их отношений, потому что весь смысл их отношений вмещался в беззаботное и машинальное движение руки Яна, ищущего руку Индро, когда никто не мог их увидеть.       С тех пор все оставшиеся месяцы осени, зимы и весны прошли как во сне, который кажется бесконечным до тех пор, пока закономерно не заканчивается. Они регулярно ходили на ристалище, несколько раз тратили гроши на уроки опытного фехтовальщика, чтобы потом отрабатывать приемы друг на друге. Когда удавалось подраться вдали от чужих глаз, пространство заполняли сальные подтексты и развязное давление коленей между чужих бедер. В корчмах по ночам они сдвигали кровати, если те позволяли, и каждое утро раздвигали их снова, а иногда просто скидывали тюфяки на пол, и кто-то обязательно почти сразу оказывался сверху, а руки нетерпеливо ложились на натянутую шнуровку в паху.       И вот наступил момент, который Индржих осознал не сразу, но который сразу же положил конец их регулярным скачкам наперегонки, их похождениям с целью просто найти красивое место, чтобы там отдохнуть и запутаться в телах друг друга, их авантюрам, сулящим заработок, который Ян спускал на чревоугодие и праздность, а Индро упорно рассовывал по потайным карманам и запрещал Яну даже вспоминать о нем.       Получив письмо Гануша, Ян словно надел траур и все дни дороги до Ратае чертил носом землю, пока Индро продолжал уверять его, что ничего плохого не случится: Йитка будет ладной девицей, ведь Черный Бартош и заинтересованный в браке Бочек из Кунштадта так сказали, а сам он никуда не денется и совсем не ревнует и ревновать никогда не будет.       — Ты, по-моему, совсем ничего не понимаешь, да, Индржих? — насколько возможно серьезно спросил Ян, резко остановив понуро шедшую по протоптанному купеческому тракту лошадь. День клонился к закату. — Раньше я не знал, что делать, сказал, что нужно подождать и посмотреть, что из всего этого выйдет. Мы подождали. Посмотрели. И что из этого вышло?       Индржих на своей кобыле подъехал ближе и ответил:       — Вышло славное время, у нас теперь есть воспоминания и опыт, как лучше скрывать то, что между нами. Неужели ты думаешь, что я не найду способ вызволять тебя на время из плена брака? — Индржих улыбался, и улыбка его была какой-то совсем наивной, будто он действительно ничего не понимал.       — Индро, ты совсем блаженным стал, — Ян тяжело вздохнул и отер лицо рукой, чтобы потом пуститься в бойкие объяснения громким шепотом. — Ты знаешь, я не люблю это всё говорить, эти нежности и глупости, тем более ты и сам всё прекрасно знаешь, но вот что я тебе скажу: я готов жену уважать, покупать ей что потребуется, в пределах разумного, конечно, поддерживать разговор и интересоваться, как дела, даже трахать ее готов. Тут уж с меня не убудет, коли она грудь оголит и ноги раздвинет и не слишком страшной окажется. — Индржих скривился, сам того не хотев, но и не сдержавшись. — О, только не надо делать такое лицо! Мы с тобой не раз в купальнях этим занимались, ты знаешь прекрасно, просто смотрели тогда друг на друга, хоть и украдкой. А тут то же самое, но просто без тебя.       — Замечательно, — сарказм вырвался из уст.       — Ты пойми, я всё, что нужно, готов делать, но… любить её я не готов.       — Так тебя же никто и не заставляет её любить.       — А как я буду любить тебя, если подле меня вечно будет она ошиваться, а, дубина?       Ответ Яна был беззлобным и согрел душу, несмотря на то, что он пытался добиться совсем иной цели. До этого момента этих слов они не употребляли в таком контексте. Только в плане дружбы, но чтобы вот так — пока ни разу. Индро расплылся в улыбке:       — Любишь, значит.       — Господи, Индро! Тебя в монастырь надо сдать в таком состоянии! Будешь там святыми мощами прикидываться! Я тебе о чём толкую всю дорогу? Не смогу я с тобой столько времени, как раньше, проводить, пойми ты уже наконец! Слуги кругом, жена, замок — это не городище огромное, а птичье, мать его, гнездо, прости за каламбур. На охоту будем ездить, тут вопросов нет, на скачки там, да по делам по окрестностям. Но в кровати я тебя больше не смогу обнять, только на лежанке походной. Трапезничать с тобой всегда не смогу — странно это будет выглядеть, если я не с женой, а с тобой постоянно. Драться на ристалище будем, но без продолжения. Чёрт возьми, да зачем ты меня заставляешь всё это говорить? Я уже чувствую, какие у меня уши пунцовые!       Индржих не то чтобы всего этого не понимал — он просто, сам того не осознав, решил саботировать будущее. Самодурство было свойственно Яну, но, незаметно поменявшись ролями, он оценил все выгоды ветра в голове и не считал нужным придавать значение тому, что Ян будет с ним не семь дней в неделю, а всего три или четыре — по его, Индржиха, ничем не подкрепленному наивному мнению. В его сознании, так привыкшем к постоянному нахождению рядом Яна почти с самого их знакомства, просто не рождалась картина того, что час-два в день — и дальше их дорога в разные комнаты. И где-то на задворках непрошенным гостем скреблась не облеченная в форму тревожная мысль, о которой постфактум думаешь: «Я же всё понимал тогда!» — но Индржих намеренно водрузил самый тяжелый засов, поэтому и выглядел как копытом в голову ударенный, которому не велика беда, что его лучший друг и дорогой любовник женится.       — И что ты хочешь, чтобы я ответил? — спросил Индро с той же глупой улыбкой.       Тут Ян и задумался. А действительно, чего он хочет-то? Всю дорогу возвращался к этой теме, гоняя её из пустого в порожнее, и злился, что Индржих всерьёз её не воспринимает, а когда тот вроде как дельный вопрос задал — молчит, как рыба, и мыслей в голове ноль.       — Ну... я хочу, чтобы ты всё это понимал и был готов. Я не могу повлиять на происходящее, мы пытались, но после четвертой попытки Гануш поставил перед фактом, ты знаешь. Мы давно об этом не говорили, но то, что между нами, есть и останется неправильным в глазах всех вокруг. Это мы с этим смирились, но никто более. Если бы ты был славной паночкой, и, кстати, самой замечательной, я уверен, ты бы в моих покоях вместо супруги жил, а она в другом конце замка. Я бы всё устроил, и хоть слово бы мне кто сказать посмел! Но ты не самая замечательная паночка, а я хоть и шляхтич, но даже ещё не в полных правах. Вот если бы я был королём... — привычка пускаться в пространные рассуждения часто не покидала Яна даже во время самых серьёзных разговоров, и Индро смешливо наслаждался картиной. Увидев, что тот снова куда-то плывёт, Ян резко вернулся к теме. — Я не хочу, чтобы всё это...             — Разделило нас.       Ян медленно кивнул. Индро сначала хотел ответить серьёзно, что, мол, не допустит такого, даже если ему будет очень больно видеть новую жизнь пана, но, использовав в своих целях дурную его привычку отшучиваться, ответил:       — Знаешь, я буду гулять на твоей свадьбе так, что никто даже в мыслях не заподозрит ничего дурного про нас. Я буду выглядеть самым дражайшим твоим другом, спасавшим неоднократно твою жизнь, верным сопровождающим и телохранителем, без которого ты как без рук. Поэтому моё нахождение с тобой будет оправдано в глазах всех, я обещаю.       Ян фыркнул, сдавшись, пришпорил лошадь и пустил её рысью. Ратае был в нескольких часах пути, но за всё оставшееся время он так и не нашёл в себе смелости признаться вслух в том, что безумно боялся проводить слишком много времени с Индро из страха, как бы для них чего не вышло.       Индро на свадьбе Яна действительно гулял так, что никто даже не подумал ничего дурного про них. Только про Индржиха, который вырядился в слепящие яркими красками ткани, создавая видимость и самой знатной персоны, и трубадура, и шута, и который напился так, что Тереза, пришедшая с ним на свадьбу по его же приглашению, в какой-то момент начала прятать от него сосуды с горячительным, а под конец свадьбы бранилась на него на чем свет стоит и теми словами, которых на мельнице понахваталась. Индро напился настолько, что даже рассудительная Тереза явила новые грани себя.       Вот только мотивацией такого шутовства было вовсе не желание создать правдоподобную маскировку, а жгучая потребность утопить себя до смерти в бутылке от того, что ревность, одиночество и чувство потери обрушились на него железным обухом, как только оказалось, что, во-первых, все сказанное Яном сбылось не после его свадьбы, а уже во время подготовки к ней, да сбылось во много крат хуже — у них даже пары часов в день вместе не было; во-вторых, потому что Йитка оказалась не просто ладной девицей, как говорил Черный Бартош и заинтересованный в браке Бочек из Кунштадта, а статной красавицей ростом почти что с Яна. Для кого-то это могло быть недостатком, но вместе они смотрелись словно с иллюстрации. Украшали Йитку и густота прямых волос редкого для их краев глубокого каштанового цвета, и острые черты лица, чем-то неуловимо общие с чертами самого Яна. Глаза ее были без хитрицы, взгляд ровный, походка сдержанная, улыбка широкая. Дай ее внешность баньщице, та вышагивала бы, выпятив грудь вперед, так, словно лучше нее никого нет в округе. Ну и, в-третьих, потому что Ян, увидев сию картину впервые, просиял так, словно это Индржиха вывели к нему в платье со словами: «Знакомься, твоя суженая!».       После этого момента Индро сначала самоустранился от какого-либо взаимодействия с Яном, а потом начал стыдливо ждать, когда тот заметит его отсутствие. Но Ян как будто так и не заметил, а все их общение состояло из приветствий и кратких разговоров при случайных встречах. И Индро честно пытался не придавать этому значения, убеждая себя, что дело в подготовке к свадьбе, в налаживании контакта с будущей супругой, чтобы жизнь адом не казалась. Он честно пытался гнать прочь мысли о том, что Ян точно Йиткой увлечется, потому что такой вот его пан — дай ему новую игрушку, покажи что-то новое, и ближайшее время ты его либо не увидишь отделимо от этого, либо он тебе все уши об этом новом прожужжит назойливым комаром. Он и на свадьбу честно пришел показать, как сильно рад за друга. Вырядился как франт, правда, чтобы Ян его уже наконец-то заметил, но это и не так важно. Индро честно пил за здоровье и счастье молодых и пытался изображать радость или хотя бы прятать уныние, но остатки силы воли растворились в пятой или шестой по счету кружке, после которой он перестал замечать, как часто Ян старается украдкой поймать его теплым взглядом, как, подходя к нему, он касается его плеча или колена под столом, если того позволяют поза и окружение, и как трясутся руки Яна в эти моменты, и как улыбка его натянута на череп, выражая только немые мольбы о прощении за то, в чем по сути не виноват.       С каждой новой порцией спиртного ситуация, с которой в целом Индро находил в себе силы справляться и убеждать себя, что Ян его точно ради юбки, хоть и красивой и окольцованной, не бросит, казалась ему все более катастрофической, а ощущение того, что он единственный на белом свете и никому больше не нужен, захватило целиком и подкинуло с лавки в сторону жениха. Для окружающих — пьяно, для Яна — грубо — Индро водрузил согнутую в локте руку на шею женатого любовника, сжав сильнее, чем требовалось. Из последних сил сладив с языком, он объявил тост:       — Пан Ян, мой верный боевой партнер! Хоть и не по статусу нам дружбу водить, но так уж вышло, что мы двое прошли вместе такое, о чем в книгах стыдно написать, — Ян задубел под тяжелой рукой, боясь, что с пьяну его товарищ скажет то, после чего вечер для них обоих закончится виселицей или жаром костра. — И слава Господу нашему, что не напишут, ведь прочитай твоя прекрасная суженая — ни в жизнь бы за тебя не пошла! Но! Услышьте все! В остальном пан Ян Птачек — потрясающий человек, прекрасный друг и товарищ. Сердце его полно добра и благородства, и заслуживает он благодаря этому только самого лучшего. Жизнь с ним точно не будет скучна. Пусть ваш брак будет крепким и плодотворным, полным любви и счастья, несмотря ни на что! За новобрачных!       Окончив, Индржих с силой ударил кружкой о кубок в руках Птачека, и тот, не удержав, с грохотом выронил его на деревянный пол, расплескав вино им обоим на ноги. Индро разразился хохотом, и Ян неловко посмеялся, пытаясь сгладить углы того представления, что устроил его пьяный вусмерть несчастный любимый друг. Хоть раздражение и кипело где-то внутри, Яну в первую очередь было неловко перед всеми окружающими — от пана Гануша, Йитки и Индро до неизвестных ему гостей, съедающих столько яств, что некоторым другим вроде как и не досталось половины блюд.       Йитка видела таких же пьяных людей, в том числе и на этой свадьбе, но, будучи чуткой к чужим чувствам, заметила налёт агрессии в поведении Индржиха.       — Он всегда такой? — спросила она Яна.       — Да нет, просто перебрал немного. Да и ревнует. Я тебе сказывал, что мы больше года почти только вдвоём провели, между нами тесная дружба выстроилась, вот и переживает он, — Ян все эти дни пытался всем окружающим напомнить, а кто ещё не знал — тем рассказать, как Индро его жизнь спасал неоднократно и как он ему дорог. — Я уверен, вы подружитесь.       Йитка задумчиво кивнула, поверив во всё сказанное и испытывая к Индржиху толику жалости. Они уже познакомились в первый день прибытия Яна, и знакомство вышло приятным, хоть и ограничилось формальным обменом любезностями.       Тереза же именно после этого представления начала хаять Индро и с помощью стражника забрала его с пира от греха подальше, попросив отвести к ней на мельницу, потому что добиться ответа, где в замке или в близлежащих домах он живёт, она от него не смогла, а стражник понятия ни о чём не имел, мол, куда ему с панским приближённым якшаться.       Индржих спал беспробудно и пьяно, просыпаясь только чтобы извергнуть из себя излишки мимо ведра, предусмотрительно оставленного Терезой. Честно говоря, просыпаться ему не хотелось, потому что в уже не столь пьяное сознание в бреду проникала мысль о том, что у Яна была брачная ночь, и о том, как красива, наверное, Йитка, раскинувшись на кровати, обрамлённая пламенем свечей и тенью мужа над ней. Только через сутки он пришёл в себя настолько, чтобы помыться, побриться и жадно съесть поданное в корчме у Ратаевского замка жирное блюдо, куда они с Терезой пришли именно за ним, ведь ходили слухи, что корчмарь выучил новый рецепт.       — Тереза, прости за то, как я себя вёл, — окончив трапезу, сказал он девушке, сидящей напротив него с кружкой пива. Она махнула рукой, мол, бывает, и ответила серьёзно:       — Честно говоря, Индро, меня беспокоит другое…       — Что?       Тереза поджала губы, и было видно, что начать тему ей было тяжело.       — Не знаю, подходящее ли сейчас время, но ты вернулся уже как месяц назад, а разговора так и не состоялось. Поэтому… когда ты уезжал, ты обещал… обещал, что вернёшься, помнишь?       — Помню.       — Вернёшься… ко мне. Но ты ни разу не завёл тему о нас. Мне думалось, что на свадьбу ты меня позвал как спутницу, но теперь я вижу, что это не так совсем. Скажи мне, Индржих, у тебя ещё остались ко мне чувства?       Разговора этого Индржих боялся и избегал. Чувства к Терезе у него когда-то были, и планы тоже были, но все они ровным шагом отступили на самый дальний план сначала после пережитых ужасов, а потом окончательно рассеялись в дурмане крепкой хватки Яна Птачека. Что говорить Терезе, как объяснить, как не выглядеть последним мерзавцем, он не знал, поэтому постыдно молчал всё это время, а на свадьбу её позвал только по настойчивому совету Яна.       — Тереза…       — Все понятно, не нужно объяснений, — отчеканила она.       — Нет, подожди, — Индржих взял руки Терезы в свои и не дал ей гневно их вырвать. — Ты права, я должен был поговорить с тобой раньше. Прости меня и за это. Ты прекрасная девушка, я счастлив быть тебе другом и счастлив от того, что между нами было. Но столько времени прошло, столько всего случилось, что я… наверное, нет. Чувств не осталось. Прости меня.       Тереза вместо злости поникла, спина её осунулась, но только на мгновение, после которого она резко выпрямилась, нацепила на лицо лёгкую улыбку и беззлобно ответила:       — Ты просто глупый баран, Индро.       Индро посмеялся, она подхватила. Ответ её не удивил и показался ей в общем-то закономерным, поэтому злиться на него долго она не стала. «Какой смысл портить отношения с почти единственным оставшимся со Скалицы знакомцем из-за симпатии, случившейся больше года назад?» — подумалось ей.       Они ещё немного пообщались, в особенности о том, какое кулинарное преступление совершил корчмарь, но, прервав их на пике подбора наиболее оскорбительных эпитетов, появился женатый Ян Птачек. Кивнув Терезе, он молча посмотрел на Индро исподлобья.       — Ну, я пойду, у меня ещё куча дел на мельнице. Дождь, видимо, собирается, не засиживайтесь, — спешно попрощалась Тереза и удалилась, смекнув, что стала лишней. Ян сел на её место, брезгливо посмотрел в миску Индржиха и скривился:       — Ты тоже купился на эти слухи, да? Дрянь редкостная. Хуже только то, что ты из башмаков наварил в Сухдоле. Может, это то же самое, только на бульоне из собачьего сала, как думаешь?       Индржих сам резко стал походить на ощетинившуюся собаку. Проигнорировав миролюбивый тон Яна, он выплюнул:       — Как первая брачная ночь?       Ян нервно шикнул на него, после чего приказал встать и последовать за ним. Шли они недолго — в местную кузню при замке. Выудив из сумы ключ, Ян протянул его Индро со слабой улыбкой:       — Это тебе. Ты здесь теперь полноправный хозяин, мой друг.       Ян стыдился. Стыдился того, что Индржих задал ему этот вопрос и что ему придется ответить. Стыдился, что ему понравилось, и что Йитка и правда вызвала в нем тлеющий интерес, желание проводить с ней время. Индро же словно насквозь видел Яна, и стыд этот видел, и ковырялся в нем. Он спросил еще раз:       — Так как первая брачная ночь? Ты не ответил.       — Тебе обязательно спрашивать? — отведя взгляд и сжимая в руке ключ, ответил Ян после долгой паузы.       Последовало требовательное молчание, и пришлось ответить:       — Все было.       — И как… было? — взгляд цепкий, как волчья хватка.       — Зачем ты себе и мне душу травишь?       — Я хочу знать.       — Зачем?       Молчание все такое же требовательное.       — Все было… — Птачек вздохнул.       Он сначала хотел ответить обтекаемо, а потом вдруг резко разозлился внутри себя. Он ведь предупреждал Индро, а тот и слушать ничего не хотел, еще и убеждал, что ревновать не будет! Да и сам Ян в чем виноват, что родился шляхтичем, а не бобылем каким? Он разве не пытался избежать брака? Он разве не открылся Индро полностью, во всем своем нутре и всех своих слабостях? Он разве не пытался уделить ему на свадьбе хотя бы какое-то внимание, чтобы было и не подозрительно, и Индро утешить? Разве не он печется о том, чтобы никто никогда не узнал, ведь если узнают, висеть в петле в этот раз не ему, а Индржиху, скорее всего. Шляхтича может, розгами отходят или что-нибудь такое, но скорее всего и этого не будет — отмажет его Гануш, а с Индро что? Да на него всех гончих спустят! Поэтому Ян выпалил, впечатывая Индро ключ в грудину:       — Все было хорошо! Йитка очень красивая, и все мои увещевания были напрасными! Ясно тебе? Твой Черный Бартош был прав, она лааадная девица!       Ключ упал на землю. Кивок, затем разворот и размеренный топот ног унесли Индржиха за пределы кузни, а Ян осел на наковальню от бессилия.       После этого они, конечно, помирились спустя всего какой-то месяц, когда иррациональный страх Яна быть разоблаченным в любой момент и по любому поводу немного утих на фоне переживаний, и он так активно начал зазывать Индро на кабана и пытаться всучить ему ключ от кузни, что тому пришлось согласиться, пока пан не затащил его туда силой, связанным на крупе лошади и с железкой в заднице.       В этой поездке все делали молча, с кислыми минами и изнемогая от тоски друг по другу: седлали лошадей, ехали, разбивали лагерь, охотились, разводили костер, готовили, сидели у огня. Молчание между ними давно не было неловким, только болезненным. Индржих взял из сумок мех с вином, сел рядом с Яном, открутил крышку и, не пригубив, отдал Птачеку. Ян безразлично посмотрел на сосуд и еле слышно ответил:       — Прости меня.       Губы Индро дрогнули в сдавленной улыбке. Он простил его давно, да и прощать на самом деле уже было непонятно за что. Просто он никак не мог сделать первый шаг, не зная, нужен ли он все еще Яну. Он ответил:       — Не бери в голову. Будешь?       Ян вместо меха с вином взял руку Индро в свою и поцеловал тыльную сторону его ладони.       — Ты знаешь, это Йитка посоветовала съездить с тобой на охоту. Я, конечно, и сам хотел позвать тебя куда-нибудь, но она меня подтолкнула. И очень настойчиво, кстати.       — С чего бы ей это делать? — Индржих спросил, наслаждаясь теплом рук Яна.       — Я думаю, она просто хорошая ж… хороший человек.       Яну показалось, что избегать упоминания Йитки как своей супруги было верным решением, а Индржиху показалось это глупым. Тем не менее сказанное он учел, после чего предпочел переключить внимание на пана.       — Я так скучал, — прошептали они одновременно друг другу в губы, а тоска взвыла раненым волком и затихла на всю ночь, не мешая.       После примирения Индржих и Ян стали видеться чаще, но не сказать, чтобы эти встречи удовлетворяли Индро полностью. Близости, как физической, так и духовной, между ними с каждой неделей становилось все меньше. Словно кто-то забирал часть причитающегося, и было очевидно, кто.       Постепенно Индржих уверился в мысли о том, что Йитка Яну нравится как девушка, и ранило его это в очередной раз сильнее, чем он ожидал. Ян бросал взгляды на изгибы ее тела, не упускал возможности сделать ей комплимент или уделить внимание, а Йитка в его руках расцветала. Индро понимал, как глупо было ожидать, что она не тронет сердце Яна, потому как помимо красоты она оказалась интересным человеком и в чем-то даже удобным, что в целом было свойственно многим женщинам ее происхождения. Она была хорошо воспитана, знала, когда стоит составить компанию, а когда нет, при этом была веселой, даже подтрунивала над Яном немного по-мужски иногда, да с ней и в кости, и в шахматы можно было сыграть. Разговаривала она много и с удовольствием, когда узнаешь ее поближе. Иногда Ян от этого уставал, как устает всякий человек, долго слушая кого-то, а тем более Ян, но ничего плохого в этом не было. К слугам она была довольно строга, и в общении с ними проявлялся ее характер, который при муже она, видимо, по научению родственников старалась подавлять. Йитка заслужила уважение Яна просто тем, что оказалась во много раз лучше, чем он себе ее представлял. Не то чтобы это было прямое ее достижение, но Ян приписывал его ей.       Несмотря на это, злиться Индржих на Йитку не мог. Напротив, ему было стыдно перед ней, когда он в ставшие редкими моменты смотрел снизу вверх на Яна, губы которого были красными и влажными, а глаза томно прикрытыми, с дрожащими от движений языка Индро веками. Со временем он даже успел с ней подружиться по ее же инициативе, и они довольно часто общались. Он помогал ей по замку, если она просила его участия в делах, в которых слугам доверять не могла или не желала. А может, просто хотела поддерживать хорошие с ним отношения. Она действительно была вполне умной, хотя, скорее, это не то слово. Слово «опытная» тоже не подошло бы, потому как она была молода, хотя и старше Яна на пару лет. Скорее, она была сообразительной. И она замечала, как в Индро росла злость на Яна, хотя о причинах и близко не догадывалась.       Индро невероятно злился на то, как Птачек опять отмахивается и отшучивается, стоит поднять тему их отношений. Как он проводит больше времени с Йиткой. Как он говорит Индржиху, что ничего не изменилось, когда изменилось почти всё. Как он требует от Индржиха верить ему и расслабиться, а после оставляет его одного на несколько дней. Моментов просветления и близости становилось все меньше, а в голову все чаще лезли мысли: «Ради чего я трачу свою жизнь, сидя в Ратае, занимаясь мелкими поручениями по региону и куя мечи для местной стражи?» Сначала легко проходящие, они становились все ярче и ярче, пока, проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Индржих не обнаружил, что он у себя в постели превратился в тень самого себя. Даже его не слишком значимое, но все же участие в панских политических делах, пока позволявших им с Птачеком не покидать Ратае, не уменьшало чувство пустоты. Чуть больше, чем полгода таких вот взаимоотношений с его другом сделали из него обессиленного, печального молодого человека.       Тем же утром Индржих обнаружил в себе еще и желание уйти, и Ян Птачек обнаружил Индржиха подпирающим стену замка при выходе из его супружеской спальни. Потом две напряженные фигуры обнаружились далеко за пределами замка, где совсем нет ни ушей, ни глаз.       — Я ухожу, — без предисловий выпалил Индро, когда ещё даже клубы пыли не успели успокоиться от его нервного прыжка из седла.       — Куда? — Ян недоуменно моргнул, а рука его застыла на середине поглаживания конского крупа.       — Неважно. Я просто не хочу больше оставаться подле тебя. Мне больно.       — Что… что за околесицу ты несешь? — Ян похолодел от страха и отныне до конца разговора не высказал ни одной здравой мысли.       — Околесицу?.. Ян, я загибаюсь!       — Я не понимаю! У тебя здесь есть все! Кузня, работа, друзья и знакомцы, я рядом! Куда ты собрался, Индро, черт тебя побери?       — Тебя нет.       Ян ждал пояснений, как будто сказанное у него в голове не укладывалось, а когда не дождался, выпалил:       — Я что, каждое слово из тебя должен тянуть? Объясни мне уже все нормально, и я все решу, если есть проблема!       Индржих горько усмехнулся, ощутив себя лишь элементом шляхтеского статуса, проблемы в отношении которого паны решают взмахом руки.       — Я ухожу, потому что мне плохо здесь, с тобой. Я каждый день живу со страхом случайно в очередной раз увидеть, как ты воркуешь с Йиткой. Мы уже давно отдалились. Ты был прав, что все это нас разделит. Я больше не хочу здесь быть и ухожу, — непререкаемость била в уши набатом. — И это не вопрос и не просьба, я просто ставлю тебя перед фактом, пан.       Ян поперхнулся от услышанного, упер руки в бока, недоуменно и с усмешкой озираясь вокруг, будто сейчас из кустов выглянут слуги и начнут шептать ему подсказки, что нужно ответить, чтобы сладить с ситуацией. Он действительно был увлечен Йиткой поначалу, но уже какое-то время назад понял, что это было увлечение новизной и красотой, но никак не человеком. На момент этого осознания отношения с Индро уже были испорчены, и Ян это понимал, но как их исправить — искренне не знал. Они не могли бегать от корчмы к корчме и гулять по окрестностям, дабы найти очередное место, годное для того, чтобы примять телами траву, как тогда в ожидании вестей о начале подготовки к свадьбе. Он старался проводить больше времени с Индро, но до сих пор страшно боялся разоблачения, и старания его были вполсилы и поэтому как мертвому припарка. До сих пор иногда ему снились шибеницы, и он не мог понять — он там болтался, как уже однажды было, или в этот раз Индро. Ему казалось, что он нашел хрупкий баланс между тайной и близостью, и что в нем просто не хватает какой-то маленькой части, а какой — он планировал разобраться со временем. Но вот теперь времени не осталось, а Ян как был, так и остался всё ещё младенцем в навыке создавать глубину близости, и как всякий младенец он только и сделал, что заорал срывающимся голосом:       — Я тебе запрещаю! Радциг Кобыла оставил тебя со мной, если ты помнишь! Тебе приказали еще тогда, первый раз в Ратае, и потом тоже, быть моим телохранителем и сопровождающим! Значит, ты не имеешь права никуда от меня уходить! Не имеешь, я сказал!       — Ян… — Индржих начал примирительно, потому что сил на злость у него просто не было. — Ежели ты помнишь, мне нужно было довести тебя до алтаря. Я довел. И успешно. Я свободен. То, что мне никто нового поручения не дал, не значит, что я у тебя в услужении навечно. А даже если я ошибаюсь… это все равно меня не остановит.       — Я сказал, что ты не имеешь права уходить! — продолжал кричать Ян, от ужаса не осознавая себя. — Я тебе запрещаю уходить! Нет, я тебе приказываю остаться! Или мне приказать выпороть тебя? Или заковать в колодки?!       — Лучше сразу повесь меня, — ответил Индржих с холодным безразличием, и у Яна из глаз покатились застывшие там пару мгновений назад крупные слезы, а злость резко отступила перед паническим страхом.       — Индро, милый… — протянул он руки.       — Нет, Птачек, — кузнец сделал решительный шаг назад.       — Не уходи, пожалуйста! Не нужна мне Йитка, я ее не люблю! Как и обещал, не люблю, клянусь Богом. Я ее уважаю, да, я увлекся вначале, каюсь, но я не люблю ее, и сейчас от увлечения даже и следа не осталось! Пожалуйста, поверь мне!       Индржих верил, но вытоптанная внутри него земля отказывалась взращивать что-либо. Он попытался уйти, но Ян хватал его за руки, за одежду, порвал рубаху, и в итоге они подрались. Ян вернулся в замок с подбитым глазом, а Индро спешно уехал из Ратае с носом кровью.       Последовало четыре месяца тоски, в которых Йитка потеряла всякое значение и которые не была способна скрасить, как бы ни пыталась. Ян, как и говорил Индржиху, ее уважал, покупал что требовалось, общался с ней, но вот только спать с ней после этого перестал окончательно — потому что просто не мог, даже если бы захотел. Пытался пару раз представлять вместо нее Индржиха, но ничего, кроме позора, не выходило даже так. Потом оказалось, что Йитка уже какое-то время была на сносях, поэтому у Яна появился официальный повод для отказа от близости. Периодически Ян ночевал в бывшей спальне Индро в замке, в ночи тихо выскальзывая из супружеского ложа, и также тихо выбирался из духоты его комнаты с утра, чтобы ни свет ни заря пойти заниматься надуманными делами или слоняться по округе на лошади.       Йитка ничего не понимала в происходящем, и добиться ничего от Яна у нее не получалось. Руки ей жег листок, на котором она записала сведения, которые Индро ей тайком оставил, прежде чем уйти. Строго наказал писать только если случится что-то плохое. И она написала, потому что ничего хорошего не происходило.       «Дорогому Индржиху из Скалицы, Йитка из Пиркштайна, супруга Яна Птачека, благословение Господне да пребудет с тобою.       Молюсь о твоем благополучии. Мои дела идут ладно, и ныне с Яном ожидаем мы дитя, о чем возможно, вести до тебя уже доходили.       Но все же пишу я тебе с тяжелым сердцем и великой скорбью, ибо любезного супруга своего я ныне совсем не узнаю. Дни напролет не вижу я его, а когда Бог даст, жалею об этом, потому как лица на нем нет, улыбки я его не видела уж с тех пор, как меж вами раздор случился. Краем уха слышала, что даже делам он себя посвящает недостаточно и нерадиво, и пан Гануш из Липы, даруй ему Господь долгих лет жизни, бранится и грозит всем известным — не заявить о способности Яна вступить в права, коли не исправится. Не ведаю я, что меж вами произошло, но от всего сердца молю тебя: возвратись! Коли потребуется, помогу вам примириться, выслушаю обоих и, если доверитесь, советом и делом поспособствую. Только воротись, молю, ибо страшусь за Яна.       Да хранит тебя Господь и Пресвятая Дева Мария.       С надеждою,       Йитка»

***

      Разорвав чертово письмо, полное мольбы и незаслуженных грешниками добрых намерений, Индржих только и смог, что вцепиться руками в курчавые волосы. В своей жизни он получил в подарок букет чувств, который ни принимать не хочется, ни дарить никому в голову не придет, ни отказаться от которого нет сил. И букет этот они сначала делили на двоих, а потом, видимо, подарили и Йитке, отчего он стал еще более шипастым.       Когда все начиналось, их отношения казались ему просто каким-то очередным шокирующим событием в жизни, с которым он со временем свыкнется. Казалось, что друг, которого ты хочешь и который внезапно взаимно хочет тебя, остается тем же другом, просто с более развязными руками, с большим количеством занятий, которыми можно увлечься вместе. Забота и переживания казались неотличимыми от заботы и переживаний за пана и товарища. И только в процессе открылась истина о том, что никакой дружбы в устоявшемся понимании между ними теперь быть не может, ведь все, что раньше они могли себе позволить говорить друг другу, воспринималось острее. Появились ожидания и даже взаимные требования. И удовлетворить требования Яна было проще, чем требования Индржиха, потому что первый хотел быть единственным объектом внимания, ревновал, стоило отвлечься на что угодно другое, начинал безостановочно ныть и не скрывал ничего из этого, а вот второй хотел отсутствия препятствий в лице принадлежности к разным сословиям и женитьбы, но никогда никому в этом не признавался, даже себе.       Решение уйти Индржиху казалось правильным потому, что других путей он не видел. Он хотел избавления от тяжести, от которой было трудно дышать, и надеялся — в глубине души боясь, что надежда сбудется, — что Ян забудет его и всем станет жить проще и лучше. Единственное, что он хотел — избавление — оказалось невозможным даже после попыток потеряться в делах и заботах, в опасностях, в тренировках и в женщинах. Ничего, черт побери, не помогало.       И Ян не помогал. У него жена, ребенок на подходе, а тот строит из себя великого страдальца, причем из-за поступков, которые сам и совершил. И плохо в итоге не только ему, но и всем вокруг. Что это за дьявольский дар — заражать своим настроением, как плохим, так и хорошим, всех окружающих? Что это за жестокая шутка над Индржихом, юмор которой состоит в том, чтобы он страдал и рядом с Яном, и без него? Что за наказание, не дающее просто проигнорировать письмо и заставляющее чувство ответственности и заботы поднять втоптанную в грязь голову?

***

      — Пан Ян, вас там просят… и на лошади, — слегка обескураженно объявил стражник. Никому в Ратае торжественно не объявили о том, что их пан и его друг-бастард разругались, но с синяком под глазом Птачека тогда видели многие, и как реагировать теперь, не знали.       — Кто? — Ян бросил безразлично и не удостоив взглядом.       — Ну, этот… кхм. Кузнец.       Ян подпрыгнул со стула, словно его черти укусили, и тот чуть не опрокинулся спинкой назад. Возмутился, величественно задрав подбородок, пытаясь отвести внимание от неподобающе яркой реакции:       — И ты только сейчас мне об этом говоришь?!       — Так он только сейчас прискакал ведь… — стражник мямлил.       — Неважно, седлай лошадь. Пан едет на прогулку.       Индржих ждал его у верхних ворот после моста, с побелевшими от напряжения костяшками пальцев, вцепившихся в повод лошади. Он гадал, станет ли ему лучше или еще хуже, когда он увидит Яна. Стоило тому выехать, оба этих состояния открыли жадные пасти, вгрызаясь друг в друга. Как только покрытый желтой попоной конь показался на мосту, Индро резко развернулся и пустил свою кобылу шагом подальше от крепости, чувствуя, как нетерпеливый испытующий взгляд прожигает ему спину. Шли за пределы окрестностей замка долго, держа дистанцию, не позволявшую расслышать слов, если кто-то решился бы открыть рот. Они могли остановиться уже давно, но страх столкнуться друг с другом гнал их дальше и дальше, пока лошади не начали упрямиться и не пришлось остановиться.       Ян, спешившись, первым подошел к Индро, сидевшему в седле гордо и недвижно, словно статуя. Взглядом он буравил залитые закатным солнцем дали. От поднявшегося ветра сильно шумела листва зарослей по краям дороги.       — Почему ты вернулся?       Индржих удивленно вскинул бровь, но взглядом Яна не удостоил.       — Мне твоя жена написала, ты не знал?       — Не знал. Индро, я…       — Так будет всегда? — перебил его кузнец и устало взглянул в глаза.       — Как?       — Одиноко. Мне всегда теперь будет рядом с тобой одиноко, правда ведь?       — Индро, милый, нет, — Ян подошел ближе и положил руки на бедро всадника, пытливо заглядывая в глаза. — Мне Йитка уже давно безразлична, правда. Меня только страх за нас и мучил, что кто-то узнает. И до сих пор мучает. Я не знаю, как нам жить, чтобы не посеять подозрений. Но я все…       — Неважно, — перебил его Индржих. — Без тебя все равно еще хуже.       Замолчали. Ладони Яна вспотели, и ткань под его руками начала ощущаться влажной. Индро развернул лошадь, выскальзывая, и бросил:       — Возвращаемся. Скоро стемнеет.       Он Яну совсем не верил, что тот «все сделает», чтобы одиночество отступило. Слишком Ян боялся за них, за себя, за свой статус. Страх — его бремя, одиночество — бремя его любовника. Смирение не было сильной стороной ни одного из них, но иногда оно — единственный выход, решил Индржих.

***

      Йитка, проснувшись от шевелений ребенка в животе в такой кромешный час, что еще петухи не пропели, и не сумев вернуть сон, решила вместо бесполезного лежания в кровати прогуляться к пруду, собравшись без служанок и выйдя в утреннюю прохладу.       Отсутствию супруга в постели она не удивилась, потому как это стало обычным делом после того, как Индржих два месяца назад соизволил вернуться. Ян с тех пор все время словно ускользал от нее, а настойчивость характера она проявлять не хотела, опасаясь испортить и без того хрупкие, как ей казалось, отношения.       Йитка, когда никто не видел, ходила быстро, да так быстро, что даже дыхание иногда сбивалось — совсем не как подобает благородной пани, тем более на сносях. Зато потом она всегда ощущала себя более живой, чем до такой прогулки. Благодаря этой своей прихоти она спустилась к пруду у мельницы довольно быстро и застала его в предрассветной дымке. Маршрут она знала хорошо и гуляла здесь часто вдали от всех, причем старалась прийти так, чтобы никто не видел, куда это она ходит. Ей хотелось, чтобы у нее тоже было место, принадлежащее только ей, потому как у мужчин есть охота, на которую они сбегают чуть что и пропадают сутками. Осознавая свое положение, наслаждаясь его преимуществами и претерпевая недостатки, она все же немного мужчинам завидовала.       Во время своей ранней прогулки и размышлений о мужской и женской доле Йитка, забравшись чуть глубже в заросли, дабы омыть в прохладной воде руки, застала на берегу пруда чувственный момент того, как, стоя босыми ногами на земле в одном исподнем среди жидкого тумана, словно наваждение, ее муж страстно целовал своего дражайшего друга. Их одежда тяжелым комом небрежно валялась у кустов, волосы пропитались утренней влагой и у Индржиха пошли легкими завитками, а у Птачека просто растрепались. «Как у собаки шерсть», — подумалось ей вдруг. Они стояли, прижавшись друг к другу, очень тесно — даже комар не пролетит, — и Ян обнимал Индро за плечи, медленно скользя ладонями к крепкой шее, обхватывая ее властным и нежным жестом. Дьявол держал веки Йитки, чтобы она смотрела и видела. Видела, как влага на их языках мелькает, стоит им на секунду показаться, чтобы тут же скрыться. Видела, как глубоко дышит Индржих, как его пальцы впиваются в бока ее мужа и белесая кайма проступает под ними. Видела, как Ян подается вперед бедрами к чужому паху напротив и как его рука медленно скользит туда же.       Она вспомнила, как Ян скользил вниз пальцами по ее тогда еще пустому животу, и поняла, что никогда он не был с ней столь нежен, как сейчас с мужчиной. Йитка замерла, и ей показалось, что все ей снится, включая ее саму. Вокруг — поволока тумана, мерный монотонный гул насекомых, ровное небо, облака на котором застыли из-за отсутствия ветра, и вот сейчас она просыпается. Без мужа в постели, конечно, но и погода совсем другая, и час уже поздний, и люди на улицах снуют, и завтрак скоро подадут. Но сон не уходил, сколь яркой ее боль ни становилась с каждой секундой. Особенно глубоко резануло, когда Ян, оторвавшись от зацелованных губ своего... непонятно кого, прислонился лбом к его лбу и начал что-то шептать, причем определенно нежное, потому что Индро улыбался только той улыбкой, которую, как Йитка теперь осознала, она видела на его лице только в присутствии ее мужа. А еще Ян позволил осыпать свое лицо легкими поцелуями, закрыв глаза в неге, чего никогда не позволял жене, хотя та в порыве чувств несколько раз пыталась.       Сердце кровоточило, и в мутной пелене мелькнули распутанные завязки, брэ, упавшие на землю, и Ян, опустившийся на колени перед обнажением, что Йитка не увидела, успев отвернуться. Зажав рот рукой, она попятилась назад и тихо выбралась из зарослей, пошла в замок шагом быстрее ей привычного. Идя в горку, так сильно запыхалась, что чуть не потеряла сознание, но нашла в себе силы добрести до пустых супружеских покоев, после чего упала в подушку и горько заплакала, не разобравшись, от чего сильнее: от того, что муж ей изменяет, от того, что это не просто измена, а содомия, от того, что она сама этому поспособствовала, от того, что ее не любят или от того, что ей дали надежду на любовь, а потом растоптали ее.       Свое горе Йитка тщательно прятала за закрытыми дверьми, теперь избегая своего мужа еще сильнее, чем он ее, а он был и рад, всецело наслаждаясь компанией Индро, как теперь ей было очевидно. Предприняв несколько попыток выяснить, в чем же дело, он быстро их оставил, как оставил и Йитку в ее безутешности, интересуясь только растущим в ней ребенком.       Как это обычно бывает, в голове Йитки поселились мысли и о том, не из-за нее ли все это случилось, и о том, какой глупой гусыней она была, что не замечала очевидного, ведь проявлений было столько, что только слепец бы не заметил. На самом деле это было преувеличением, потому что и Индржих, и Ян в периоды, когда у них все было хорошо, умело сдерживали свои порывы, а когда все было плохо, вели себя так, будто им было что делить, и только это и выглядело странным, потому что делить пану и его слуге, хоть и бывшему ему другом, буквально было нечего, да и не по статусу. А еще, как это обычно бывает, любое действие ее мужа и его любовника в отношении друг друга резали ножом и воспринимались интимным и омерзительным откровением, которым тычут ей в лицо словно назло. Так ярко стало бросаться в глаза, как оживает улыбка на лице супруга при Индржихе, как Индржих наклоняется к Яну ближе, чем следует, когда ему кажется, что никто не видит, как он задерживается в этом наклоне настолько долго, что содержимое желудка подступает к горлу наблюдателя.       Выплакав все слезы и став злой, Йитка зашла с утра в трапезную, где стояли у пока еще не накрытого стола «эти двое предателей и свиней, которых нужно резать», как она думала о них в гневе, на самом деле, конечно, того не желая. Две пары глаз с легким недоумением уставились на нее. Йитка задрала голову, одну руку держа на животе, а вторую занесла для удара. Стояли влюбленные близко, поэтому Индржих не успел отреагировать на громкий шлепок и красный след на лице Яна, потому что тут же получил такой же.       Йитка стояла перед ними молча, гордо, с горящей ладонью и смотрела болью преданной женщины, которая хотела быть любимой, но ей того не дали. И все же глубину презрения в ее глазах разбавила жалость — к ним, к себе, к ситуации.       — Прости, — прошептал Ян, и тень удивления мелькнула в Йитке. Ей в гневе казалось, что, устраивая содом со своим любовником, Ян вообще ее за человека не считает, но боль в его голосе и скорбь в глазах говорили об обратном. Долго сверля его взглядом, она вдруг поняла, что смирение было сильной ее стороной — спасибо воспитанию в доме отца. Ушла она молча.       С этих пор они никогда это не обсуждали. Йитка не лезла в их дела, но с Индро она все же общалась и даже больше, чем с Яном. Ненависти к нему у нее не было, как бы Йитка ни пыталась ее сыскать. Сначала она вся уходила на мужа, а потом, после размышлений, просто не нашлось повода ненавидеть Индржиха. Он был раньше нее, прошел с Яном гораздо больше, тем более по мужским меркам. Друг ее супруга ничего ей не обещал, никогда ее не обижал, всегда был добр, и в его глазах она видела сплошь вину, сочувствие и уважение. Она знала, что Индржих жизнь готов отдать не только за Яна, но будет готов и за их ребенка — и этого ей было достаточно, чтобы не ненавидеть.       Сына Йитка родила здорового, и он стал ее отдушиной, после чего общение с Яном наладилось в партнерском ключе. Назвать ребенка в честь Индржиха, только по-немецки — Хайнрих — она отказалась наотрез, о чем свидетельствовал ее озверевший взгляд, стоило Яну открыть рот и произнести это имя.       Ян постепенно устроил спальни и выставил стражу в Ратаевском замке так, чтобы приходить к Индржиху было проще, менее подозрительно и чтобы жена этого по возможности не видела. Боясь разоблачения греха супруга, Йитка сама стала невольной его соучастницей, так зыркая на слуг, что те ходили, потупив головы, и даже рта раскрыть не пытались. Грех она замаливала еженощно, и единственными её слушателями в этом преступлении против чистоты души были иллюстрации святых на стенах церкви. Одиночество Индржиха стыдливо переметнулось к ней и расцвело буйным цветом, а им двоим остался только страх.