Trinum Vinculum

      «Amor non dividitur, sed multiplicatur»

      Неоновый свет обвивал стены клуба, словно электрический туман, разрывающий тьму. Фиолетовые лучи перекликались с ритмичными вспышками стробоскопов, отражаясь на блестящих бокалах и превращая их в маленькие фрагменты ночной галактики. В воздухе витал коктейль запахов альф и омег, порой даже казалось, что тот был более пьянящим, чем алкоголь в стаканах. На танцполе толпа двигалась как единый организм, подчиняясь низким вибрациям басов, которые проникали в грудь и захватывали в плен. Свет играл на лицах, окрашивая их тенями фиолетового неона, будто раскрывая тайны, которые обычно так и остаются спрятанными в шкафу, на самой верхней полке, о которой все забывают. Здесь никто не был собой — лишь частички чего-то большего, растворённые в безумии ночи. Кто-то внимательно изучал обстановку вокруг, выискивая подходящего партнёра на ночь. А кто-то уже с головой окунулся в бесстыжий мир, не стесняясь и зажимаясь в тёмных уголках помещения, дабы удовлетворить свои потребности.       Вип зона была, пожалуй, одним из тех мест, где можно было укрыться от всего балагана, который творился вокруг. Мягкие кожаные диваны отливали тот же неоновый свет, но не так ярко, как у барной стойки. Именно поэтому вип зона была хорошим вариантом, чтобы провести время без лишних ушей и чужого присутствия. Юнги с безразличием наблюдал за людьми внизу, что танцевали так, будто это их последняя ночь, особенно в глаза бросались омеги, которые двигались более плавно, пытаясь привлечь к себе больше внимания. Лицо Юнги обрамляли загадочные тени фиолетового света, которые мягко касались кожи, но не резали глаза. Тэхён повернулся в другую сторону, словно ища что-то в хаосе клуба. Его взгляд метался с одной стороны в другую, но ни разу не был направлен в сторону второго альфы. Их молчание было громче музыки, словно она вообще перестала существовать в этой части клуба. Но в один момент их взгляды пересеклись. Ким недовольно закатил глаза, смотря на своего мужа, который сделал тоже самое.       — На кой чёрт мы вообще сюда притащились, Тэ? — недовольно пробурчал Юнги рассматривая содержимое своего стакана, в котором сверкали отблески неоновых теней.       — Я хоть как-то пытаюсь разнообразить нашу жизнь, Юнги, — цокая языком вторил Ким, отворачивая голову от альфы.       — И как же? Напиться в клубе? Прекрасная идея, Тэхён, браво. Я набухаться и дома бы смог! Всё равно от твоих неоновых лент весь дом как клуб по ночам, — слегка повышая голос проворчал Мин не в силах сдержать свою злость, что с каждой секундой росла всё больше.       — Тогда нахуй пошел со мной сюда, зануда? Раз тебе тут так не нравится, вали отсюда домой, а я останусь тут!       Тэхён все же повернулся к старшему недовольно смотря на него и хмурясь. Альфа бы в жизни не подумал о том, что когда-то их прекрасная жизнь с Юнги начнет давать трещины. Прожитые годы дают о себе знать, но Ким был уверен, что они всегда смогут со всем справиться. Смогут преодолеть трудности которые будут на их пути. Но видимо очень ошибался.       — Вот и пойду! Ты всё равно не хочешь меня слышать. Каждый раз одно и тоже, — сквозь зубы процедил Мин. — Ведёшь себя как ребёнок.       — Я как ребёнок? На себя посмотри лучше. Ты даже не пытаешься что-то сделать для нас! Наши отношения уже год стоят в тупике, — теперь и Тэхён начал закипать, от чего запах мяты стал сильнее, выразительнее, будто он пытается подавить Юнги своими феромонами.       — Я не могу больше так, — вдруг сказал Юнги, его голос звучал спокойно, но в нём сквозила усталость. — Мы словно остановились на одном месте. Застряли. Всё стало слишком... привычным. Это убивает меня. Я не могу больше находиться в таком состоянии, Тэ... Давай просто прекратим всё это.       Тэхён напрягся, будто от этих слов его ударило током. Он попытался поймать взгляд Юнги, но тот смотрел мимо, словно избегал его.       — Ты действительно думаешь, что разрыв решит всё? — тихо произнёс он, стараясь скрыть дрожь в голосе.       Юнги вздохнул и провёл рукой по волосам.       — Я не знаю, Тэхён. Но я не могу продолжать так. Это больше не то, что было раньше. Мы... мы потеряли что-то важное. И я не уверен, что сможем это вернуть.       Эти слова разорвали что-то внутри Тэхёна. Для него Юнги всегда был тем самым человеком, ради которого есть смысл жить. Всегда был частью его сердца. Он часто вспоминал школьные дни, когда всё началось. Когда Юнги сидел за пианино, и его пальцы бегали по клавишам с такой лёгкостью, что казалось, он рождает магию. Тэхён не знал, как это произошло, но в тот момент, глядя на Юнги, он понял, что уже никогда не сможет отвести взгляд. Это было больше, чем восхищение. Это было чувство, которое росло с каждым днём в его груди всё сильнее и сильнее. С каждым днём, даже сейчас, когда их отношениях перешли в стадию выгорания и всё из вон рук плохо, чувства к этому альфе в нём всё равно не угасают.       И теперь, слушая слова Юнги, он чувствовал, как это чувство начинает трещать по швам.       — Я боролся за нас, Юнги. Я всё ещё борюсь, — сказал Ким, напряжённо вглядываясь в лицо Юнги. — Но иногда мне кажется, что ты уже всё решил за нас. Ты всегда всё решаешь за двоих, — вдруг произнёс Тэхён, его голос стал напряжённым, но всё ещё сдержанным. — Ты даже не даёшь нам шанса разобраться. Просто бросаешь слова и уходишь, словно всё уже решено.       Юнги резко обернулся к нему, сжимая кулаки.       — Шанс? Мы теряем время, Тэхён! Ты думаешь, я не пытался? Думаешь, я не хотел, чтобы всё получилось?! — его голос начал подниматься, несмотря на попытки контролировать себя, а запах хвои начал душить, подавляя. — Но я устал чувствовать, что я единственный, кто вообще пытается что-то изменить.       — Это несправедливо, — ответил Тэхён, вставая с дивана, его глаза блестели от гнева и внутренней боли. — Ты просто отказываешься видеть, как я борюсь. Каждый день, каждую чёртову минуту, я пытаюсь сохранить то, что у нас есть. Но ты... ты будто уже сдался.       — Может быть, я действительно сдался, — бросил альфа через плечо, его голос звучал холодно, режущим ножом. — Может быть, я больше не вижу смысла. Потому что, Тэхён, мы просто не двигаемся вперёд.       Тишина между ними наступает так же резко, как и начавшийся спор недавно. Сердце Тэхёна на мгновение сжимается от чужих слов. Они проходятся по сердцу словно лезвие ножа. Терять человека, который ещё со школьных лет забрал его сердце не хочется, оно колотится так, словно могло разорваться. Воспоминания о Юнги — его улыбке, его голосе, его музыке — смешались в хаотичный поток. Тэхён чувствовал, как его гнев уступает место отчаянной боли, но он не мог заставить себя проронить и слова. Атмосфера между ними стала ещё более напряжённой и удушающей.       — Знаешь, — произнёс резко Юнги разрывая затянувшееся молчание, — я думаю, что единственный выход из этого — развод. Я больше не вижу смысла продолжать.       Эти слова ударили Тэхёна, словно молния. Его дыхание стало тяжёлым, а глаза расширились от шока.       — Развод? — его голос дрожал, хотя он старался сохранять видимость спокойствия. — Ты серьёзно? Ты хочешь бросить всё, что мы построили?       Юнги отвёл взгляд, его выражение лица было твёрдым, но в глубине глаз мелькало что-то похожее на сожаление.       — Да. Я больше не могу. Мы только причиняем друг другу боль. Нам стоит прекратить все это. Развестись и жить дальше порознь, — резко выпалил Юнги даже не подумав о своих словах.       Мин резко поднялся с дивана и залпом допил коньяк, с громким стуком ставя стакан на стеклянный столик. Не говоря больше и слова, тот вышел с вип зоны, даже не оборачиваясь, но внутри борясь с этим желанием. Он уже успел пожалеть о сказанных им словах, но, к сожалению, те уже не вернуть обратно.       Тэхён остался сидеть на диване, его руки сжались в кулаки, но он ничего не сказал. Он смотрел, как Юнги выходит из вип зоны, оставляя его одного, словно и не было тех многих лет прожитых вместе. Сердце в груди предательски сжималось, заставляя альфу кусать собственные губы, дабы сдержать слёзы, что так и норовили скатиться по щекам.

***

      Он появился там, где быть не должен был.       Клуб встретил его влажным, плотным воздухом, впитавшим в себя алкоголь, чужие тела, разогретую кожу и феромоны, от которых мутило. Всё казалось слишком громким, слишком липким, как будто сам пол под ногами мог затащить в себя и не отпустить. Вокруг — световые сполохи, неон по стенам, мигающие экраны, запахи альф и омег — всё перемешалось, всё било в нос, будто удары током.       Чонгук сжал ладони в карманах джинс. Он пришёл не сам, конечно нет. Это Чимин тащил его за собой, хохотал, прижимал ближе, говорил:       «Ну пойдём, не будь занудой».       Ему двадцать, он ни разу не был в таких местах. И не хотел. Но Чимин умел уговаривать — особенно когда знал, что Чонгук слишком добр, чтобы сказать «нет». И вот они здесь. Или были. Потому что Чимин, как всегда, свалил.       — Прости, Гук, — бросил он с улыбкой, уже уходя, сжав в руке чужую ладонь. — Меня тут... ждут. Ты справишься.       Но он не справился.       Остался один, стоял у стойки с едва пригубленным коктейлем и мысленно молясь, чтобы Чимин передумал и вернулся. Но прошло уже почти полчаса. Музыка била по вискам, свет резал глаза, рядом кто-то засмеялся так громко, что он вздрогнул.       А потом — к нему подошли.       Трое парней и все — альфы. Высокие, ухоженные, резкие в своих движениях. От них пахло кожей, парфюмом, уверенностью и чем-то липким, от чего хотелось отшатнуться. Один из них сел рядом, другой облокотился на стойку, третий — как бы ненароком встал позади.       — Первый раз тут? — усмехнулся тот, что сидел ближе всего. Его голос был низкий, обволакивающий, но не тёплый. От такого голоса хотелось сжаться в комок и просто спрятаться или убежать.       Чонгук кивнул, не глядя, соглашаясь со словами нежеланного собеседника.       — У тебя очень... странный запах. Лаванда с зелёным чаем... и холод, как от снега. Такое редко встретишь, — произнёс вдруг альфа, стоящий позади и коснулся плеча омеги. — Может составишь нам компанию?       — Я просто жду друга, — попытался вывернуться омега. — Он скоро вернётся.       — Не волнуйся. Теперь мы с тобой, — сказал другой. — Тебе не зачем ждать своего друга, малыш, — прозвище неприятно проехалось по внутренностям Чонгука.       Кто-то из них протянул омеге какой-то коктейль, не тот, который он пил. Жидкость в бокале была какого-то то ли лазурного, то ли синего цвета, и пахла явно чем-то алкогольным. Чонгуку это совершенно не нравилось. Он хотел отказаться. Но не знал, как — не грубо, не вызывающе. Он даже не заметил, как взял стакан. Не заметил и чужие пальцы, что щедро одарили напиток белым порошком. Приложил к губам, сделав глоток. Тёплый, горький, со сладкой ноткой — вкус был другой, резче, чем он думал. Он моргнул и ощутил как голова закружилась.       — Кажется, тебе нужно отдохнуть, — сказал один.       — Пойдём в комнату, там тише.       Чонгук хотел сказать «нет». Но слова будто слиплись. Тело стало ватным. Он едва мог стоять, когда двое альф подхватили его под руки, третий жестом показал наверх.       Лестница к VIP-зоне была узкой, подсвеченной снизу, ступени слегка скользили под подошвами. Один из альф придерживал его за поясницу, другой касался плеча — будто ласково, но хватка была цепкая. Воздух наверху был чуть прохладнее, и всё равно душный. Закрытое пространство, плотные стены, обивка дверей. На втором этаже было меньше шума, но это не давало облегчения — только усиливало ощущение ловушки.       Они вели его, почти таща, мимо полузакрытых кабин, и он не понимал, как долго это длилось. Он услышал, как захлопнулась дверь, и тогда паника прорвалась сквозь дурман. Он начал сопротивляться.       — Не трогайте! — выдохнул. — Отпустите, я сказал!       — Тише, детка. Всё будет хорошо, — прошептал кто-то.       Рука скользнула под рубашку. Другая схватилась за ремень его штанов. Он закричал. Громко, отчаянно. Так, что голос сорвался.       И именно этот крик, пробившись сквозь музыку и толпу, услышал за стеной Тэхён.       Он не сразу понял, что это был крик. Сначала — просто дрожь в воздухе. Треск, как если бы в клубной акустике что-то сломалось. Но нет — слишком живое, слишком человечное. Он сидел в полумраке випки, окружённый тенью и остатками чужих слов, сквозь тонкое стекло бокала ловил отсветы фиолетового неона. Слёзы давно высохли, но в груди всё также разрывалось на куски. Сердце глухо стучало от злости — на Юнги, на себя, на всех. И в этот момент, сквозь музыку, словно током по позвоночнику — ещё один сдавленный, рвущийся звук. Кто-то кричал. Не громко. Не долго. Но так, что кожу будто зацепило изнутри.       Тэхён выдохнул и встал. Не с гневом — с внутренним щелчком, будто что-то в нём отзывалось. Как инстинкт. Он сам не знал, зачем идёт. Просто шёл. Будто знал, что именно он сейчас нужен там, где чужой голос рвёт пространство.       Дверь соседней випки не была закрыта плотно — и стоило ему толкнуть, как она открылась, впуская в себя ледяную тишину посреди клубного ада.       Внутри — полумрак, плотный воздух и трое альф, что окружили испуганного омегу.       Они были одеты, но их руки уже были там, где не следовало. Кто-то держал омегу за запястья, кто-то тянулся к поясу, кто-то пальцами стягивал рубашку с плеч, обнажая кожу. Омега извивался, не в силах даже закричать — рот открыт, но голос застрял в горле. Тело не слушалось, но оно сопротивлялось, дрожало, выгибалось. Он не понимал, где находится, что происходит — только липкое тепло внутри, головокружение, пульсация в паху.       Они его ломали, как будто это было нормально.       — Эй, — голос Тэхёна прозвучал сухо. Ровно, но с хрипотцой, которую он не сдержал. — Наконец-то тебя нашёл. Мать с ума сходит.       Все трое замерли. Один из них прищурился, нахмурился.       — Это что ещё за клоун?       — Из клоунов я вижу тут только вас. А это мой младший брат. — медленно. Без лишнего. — Пошли домой. Мама будет злиться, если мы вернёмся слишком поздно.       — Твой брат? — с раздражением спросил тот, что был ближе всего к омеге. — Он вроде уже взрослый, нет? Сам справится.       — Чувак, у нас тут весело, — добавил второй. — Не мешай.       Тэхён не отвечал сразу. Он просто сделал шаг вперёд. Внутри всё гудело, аура просачивалась сквозь поры — глухо, тягуче, как тепло перед грозой. Его несло. Он не пытался быть страшным, но знал что именно так и выглядит. Глаза словно потемнели, губы сжаты, плечи напряжены. Он шагнул ближе. Не резким, не угрожающим, а тяжёлым шагом. Как гроза, как земля, начинающая вибрировать перед разломом. Слишком спокойно, чтобы можно было не испугаться. Они чувствовали — он не играл. Даже взгляд был такой, будто он сейчас вцепится в горло первому, кто дёрнется. Но ни один не дёрнулся.       — Он несовершеннолетний,— выдохнул он, конечно соврав. — И если вы не хотите, чтобы охрана вытаскивала вас по одному, лучше расступитесь.       Они замялись. Один всё ещё держал запястья парня, но пальцы уже дрожали. Другой отступил первым. Молчание, короткое, гудящее. И в следующую секунду — кто-то из них хмыкнул, бросив напоследок:       — Ну и забирай своего братика. Только не ной потом, когда он сам к нам прибежит.       Тэхён не ответил. Протянул руку. Омега вздрогнул, словно не ожидал — но потянулся. Весь мокрый, с растегнутой на половину рубашкой, вздрогнул и вцепился пальцами в лацканы чужого пиджака, будто за соломинку, обмякая. Он был горячим, будто внутри пылал жар.       Тэхён придерживая омегу за талию вывел его в коридор. Шёл рядом, крепко держа и прижимая к своему боку, но омега спотыкался, соскальзывал, дышал так, будто поднимался по лестнице, хотя шёл вниз. Его ноги не держали. На повороте он совсем осел, и тогда Тэхён подхватил его на руки. Без слов. Спускаясь по ступеням, он чувствовал, как на плечо опускается чужая щека. Тело в руках дрожало. От него тянуло жаром и липкой сладостью, как от цветущей лаванды под дождём. Он быстро спускался, чувствуя, как чужое тело на руках становится всё горячее. Голову тянуло на бок, пальцы вжимались в его грудь, и от шеи уже тянуло таким запахом, что приходилось дышать через рот. Запах был знакомый, но теперь — распахнутый, липкий, как сахар, пролитый на кожу.       У самого выхода Тэхён резко замедлил шаг.       Потому что у бара стоял Юнги.       Он смотрел прямо на него — взглядом острым, как лезвие ножа. Локоть упирался в глянцевую поверхность барной стойки, пальцы сжимали стакан и побелели на стекле, от того как сильно он его сжал. Он всё видел. Видел, кого тот несёт. Видел, как держит. Понимал, что на руках его мужа — омега.       Юнги поставил стакан на стойку и без слов пошёл следом.       На улице было прохладно. Прохладно так, как бывает только ночью после клубного жара — воздух обжигал ноздри, касался щёк, и тело на руках будто вздрогнуло, запутавшись в собственном жаре. В лицо ударил аромат — резкий, тёплый, чужой, и он распахнулся до предела. Лаванда, зелёный чай, холод на губах — и всё это растоплено, замешано на гормональном хаосе. Искусственная течка. Разлита, липкая, густая. Воздух тянул кожу, как простыня после горячего душа. На асфальте пульсировали лужи неона. Тэхён остановился у машины, открыл пассажирскую дверь и аккуратно уложил омегу на заднее сиденье. Омега дернулся, застонал — почти неслышно — и потянулся куда-то рукой, в пустоту, будто искал, за что зацепиться. Его глаза закатились. Он весь пылал, и от него тянуло запахом так, что хотелось выть.       Тэхён закрыл дверь, выпрямился, а Юнги уже стоял рядом. Он не заговорил сразу. Только стоял — сжав челюсть, сузив глаза, с напряжением в плечах.       — Ты, блядь, серьёзно? — хрипло. — Вот так просто? Забрал из клуба, как с витрины? Вынес, уложил в нашу машину. Может, и домой его отвезёшь? На пару ночей? Или сразу к нему в кровать?       Тэхён резко взглянул на него.       — Не здесь. Садись в машину. Я объясню всё дома.       Юнги дышал тяжело. Пальцы дрожали.       — Надеюсь, ты понимаешь, как это выглядит.        — Да. Поэтому — просто поехали.        Юнги больше не сказал ни слова. Лишь открыл пассажирскую дверь спереди и сел, резко захлопнув за собой так, что звук прорезал ночную тишину.       Внутри стало тихо — настолько, что оставался только запах. Запах был повсюду. Чонгук не понимал, где находится — будто плыл под кожей мира, в тёплой чёрной воде, где всё шевелилось, и каждая волна отзывалась внизу живота. Глаза не открывались полностью — только полуприкрытые веки, за которыми мигали пятна света. Всё расплывалось. Всё горело.       Грудь тяжёлая, как будто в неё кто-то вдавил камень. Кожа липла к одежде, а под ней — всё зудело, трясло, словно ток пробегал по позвоночнику. Пульсация была везде: в губах, в бёдрах, в копчике. Там, где нельзя. Там, где стыдно. И от этого хотелось плакать.       Но голоса где-то рядом, один из которых протирал до костей своим холодом. Жёсткий, как комок ткани, но надёжный. Он хотел пошевелиться, но не мог. Хотел только одного — чтобы кто-то остался рядом.       Машина качнулась. Двери хлопнули. Остались только запахи. Один — как гроза: мята и дым, свежий, тревожащий. Другой — глубже, глуше — хвоя, лес, немного горький. Оба впивались в него, как зубы.       И он впитывал их, как спасение.       Между ног — жар. Он разрастался. Как будто тело готовилось — к чему-то или к кому-то. Но никого не было. Только тепло на сиденье и собственные руки, вцепившиеся в ткань.       Слёзы сами катились. Горячие. Бессмысленные. Он не знал, почему плачет. Просто внутри что-то будто ломалось. Он больше не понимал, кто он, где он, и был ли у него голос, чтобы хоть что-то сказать.       Только запах. Свой и чужие. Только дрожь. Только желание, от которого мутило.       В машине было душно. Хотя кондиционер работал, но он только разгонял по салону запах с морозными нотками.       Тэхён вёл молча. Пальцы в напряжении сжимали руль. Он почти не дышал. Потому что каждый вдох пробивал чужим запахом, но теперь это был не просто аромат, а вызов. Он въедался в слизистую, скреб по горлу, оставлял привкус, что оседал на языке.       Сзади на сиденье омега зашевелился. Пальцы подергивались на ткани, бедра сводило от жара. Он что-то бормотал, но слов не было. Только дыхание — прерывистое, полуживое, животное.       Спереди Юнги откинулся на спинку, посмотрел в потолок.       — Чудесный вечер. Мы посрались, и в купе с этим ты выносишь из клуба течную игрушку, что воняет на весь салон, будто её уже трахнули.       Тэхён не ответил. Только сжал руль крепче.       — Надеюсь, ты хотя бы презерватив взял. Или ты теперь решил потомством обзавестись? Или, того хуже, болячку подцепить?— не унимался Юнги.       Тэхён резко выдохнул.       — Если у тебя осталась хоть капля мозга, просто заткнись. Это не то, что ты уже мог себе придумать.       Юнги усмехнулся. Коротко. Без радости. Он снова вдохнул. И это было ошибкой. Сердце сбилось. Желудок сжался. От омеги тянуло так, что пах свело. Всё внутри ныло. И это бесило. Гораздо больше, чем Тэхён. Гораздо больнее.       — Кто он? — выдал наконец. — Или даже это ты не знаешь?       — Я сказал, всё объясню. Но не сейчас, а дома.       Они оба снова замолчали. Только дыхание на стекле, только аромат, только шуршание резины по асфальту.       И тело в их машине, такое тёплое, ломкое, будто чужая жизнь легла на обе ладони и ждёт — кто из них первый сожмёт.       Город отступал за стеклом — окна с отблесками неона, дорожные огни, рекламные щиты. Всё будто замедлилось, но внутри — только гул. И запах. Когда машина остановилась у подземного паркинга, салон пропитался им до краёв. Неважно, кто первым открыл дверь — воздух вырвался наружу, и даже бетонный холод не смог вымыть сладкое, липкое тепло чужого жара, растёкшегося и осевшего на теле обоих альф.       Омега сзади зашевелился. Протянул руку вперёд — к пустоте, зацепившись за край двери, будто мог сам выйти. Он не мог. Тэхён глянул через плечо, но первым шагнул Юнги.       — Я сам, — коротко. — Нужно же оценить твою шлюху на ночь.       Юнги открыл заднюю дверь и наклонившись, аккуратно подхватывая тело на руки.       — Такой лёгкий, — под нос произнес альфа.       Тот и правда не весил почти ничего. Мокрая рубашка прилипала к спине, пальцы дрожали, а дыхание рвалось с хрипами. Тело на руках Юнги пульсировало, будто в нём что-то трещало. Лицо тёрлось о его грудь, даже неосознанно, а запах… запах лез ему прямо в глотку. Тепло, тишина и что-то болезненно-тягучее, что разливалось внизу живота.       Он сделал вдох снова. И пожалел.       Тэхён уже ждал у лифта нажав на кнопку и ожидая. Когда дверь открылась они вошли вместе. И стоило двери снова закрыться и это пространство — маленькое, герметичное, будто сковало обоих альф. От металла шёл холод, но его не чувствовалось. Потому что вся кабина уже была залита — как паром. Лавандой, зелёным чаем и морозом, расплавленным искусственной течкой.       Чужое тело прижималось к Юнги, а его собственное словно отказывалось слушаться. Сердце билось чаще, ниже — тянуло, тупо и глухо. Тэхён стоял рядом, не смотрел. Но плечо касалось собственного. Тихий запах грозы — и даже в этом он ощущал другой. Тот, который не был родным. Но будто пытался им стать.       Омега выдохнул в грудь, как будто уснул.       На двадцать седьмом двери открылись. Юнги шагнул первым, Тэхён — следом, и тут же достал ключи, вставляя в замок. Защёлка щёлкнула, дверь распахнулась и пространство наполнилось тишиной и светом.       — Нужно в ванную, — коротко бросил Тэхён, сбрасывая обувь. — Он не в себе.       Юнги не ответил. Только стиснул челюсть и развернулся, прижимая омегу к себе чуть крепче, чем требовалось. Почти не глядя, понёс по коридору. Тот не шевелился, только пальцы цеплялись за край чёрной рубашки — как за спасение. Словно чувствовал, что тепло, что его окутывает, может исчезнуть.       Свет в ванной был резким. Плитка — холодной. Юнги поставил омегу на ноги, придержал, когда того повело, и зло обернулся к Тэхёну:       — Может, хоть сейчас объяснишь, что это за цирк? — не унимался Юнги.       — Потом, — бросил так, будто альфа уже стал ему безразличным. — Нужно опустошить его желудок.       Тэхён подошёл сзади, удерживая омегу за плечи. Тело под пальцами было хрупким, липким от пота, будто натянутое. Голова мотнулась, веки дёрнулись. Ким аккуратно опустил его на колени перед унитазом и Юнги опустился рядом, схватил чужий подбородок чуть резче, чем стоило, но выдохнул:       — Потерпи.       Губы скривились — от злости, не к нему. К себе. К Тэхёну. К омеге, чьё присутствие почему-то жгло. Свободной рукой он откинул слипшиеся пряди со щеки, и в следующую секунду два пальца уверенно скользнули в рот. Глубоко, точно, будто делал это не в первый раз, касаясь кончиками корешка языка. Омега вздрогнул. Резкий звук, за ним судорога и рвотный спазм. Через миг Юнги резко вытащил пальцы, и омега согнулся, будто захлебнувшись в собственном теле. Из горла вырвался первый ком — густая слизь, горький спирт, остатки искусственного кайфа. Юноша захрипел, спазм повторился, за ним — ещё один.       — Ещё немного, — выдохнул Тэхён, тихо, почти не слышно.       — Не заговаривайся, — прошипел Юнги, сжимая пальцы в волосах омеги. — Звучит так, будто он твой муж, а не я.       Мин будто ощутил, как в нём всё горит. Не от отвращения — от злости. От ревности. От бессилия. Он злился, что, почему-то, не может ненавидеть того, кто валяется сейчас на полу их с Тэхёном ванной комнаты. Ким держал омегу за талию, не давая упасть. Юнги — за волосы, сжал их на макушке, убирая с лица, и даже не отвёл глаз, когда запах ударил в нос. Он нахмурился. Он весь пах им. Его это раздражало до кончиков пальцев.       — Ты его даже не знаешь, — Юнги фыркнул. — И уже несёшь домой. Может, ещё гнездо ему соберёшь? Или он сам справится?       Тэхён не ответил. Только глянул. Без злости — сдержанно. Омега жалобно всхлипнул, и их спор тут же стих. Его трясло. Когда рвота закончилась, Юнги обтер пальцы об собственную рубашку, будто всё это — просто случайность, грязь, не стоящая внимания. Лицо омеги было мокрым — от всего сразу. Он сползал вниз.       — Дай воды, — выдохнул Юнги, сухо, глядя в унитаз и с отвращением смывая его содержимое.       Тэхён поднялся, позволяя омеге облокотиться на плечо Юнги. Воздух стал легче, но и злее. Омега едва держался, прижатый к его плечу. Юнги смотрел на него с прищуром, будто выискивая, что именно так бесит. В нём не было ни наглости, ни претензии — только слабость. Только эта дрожь. Только запах. Ким быстро вышел из ванной и уже спустя минуту вернулся с бутылкой в руках. Омега не мог сам держать её, и Юнги аккуратно поднёс горлышко к его губам. Немного, пару глотков — больше он не мог.       Юнги вытер лоб парня тыльной стороной ладони и только тогда, с запозданием, бросил на Тэхёна тяжёлый взгляд.       — Надо отмыть его. Он весь трясётся и запах... Бесит.       Тэхён не ответил. Просто склонился, осторожно подхватил омегу на руки. Ладонь — под коленями, другая — на спине. Чужое тело в его руках было лёгким, почти обмякшим. Только губы едва беззвучно шевелились.       Юнги уже набирал воду. Запах лаванды теперь стоял в ванной густым, будто омега не просто был с ними — будто он принадлежал им. И от этого становилось неуютно. И всё ещё не мог понять, что именно в этом теле так злило. Может, то, как на него смотрел Тэхён.       Вода бежала тонкой прозрачной струёй, отражая капли на краю ванны. Пространство наполнялось паром. Запах — лавандовый, терпкий, с примесью холода и тонкой горечи — уже висел в воздухе. С каждой секундой становился плотнее, навязчивее, почти вызывающе интимным. Такой аромат нельзя было спутать. Он стелился по коже, зарывался под ногти, и даже если отвернуться — всё равно чувствовалось, как что-то внутри отзывается.       — Быстрее, — бросил Юнги, не глядя, с колкой резкостью. — Пока он не вырубился.       Тэхён осторожно опустил Чонгука на край ванны. Омега тихо застонал, откинувшись головой на его плечо. Веки дрожали. Кожа под одеждой была горячей, как и запах — всё сильнее, всё отчётливее. Мята и дым в Тэхёне затрепетали, будто кто-то прошёл ногтями по позвоночнику.       — Раздевай, — бросил Юнги. — Или ты ждёшь, пока он сам попросит?       Колкость была почти физической. Словно нож. В голосе — раздражение, ревность, раздражающая сдержанность. Его аромат тоже изменился. Хвоя — стала острее, холодная ель душила, как туман после ливня. Влажный лес, в котором невозможно дышать. Тэхён почувствовал — Юнги злится. Не на него даже. На всё.       — Я справлюсь, не переживай, — отозвался он.       Он расстегнул верхние пуговицы рубашки омеги. Она была влажной, ткань цеплялась за кожу, и с каждым движением открывалось всё больше бледной, дрожащей кожи. Живот чуть втянут, шея испачкана в поте и слезах, ключицы напряжены. Омега дрожал. Дышал неглубоко, будто боялся вдохнуть слишком резко. Тэхён стянул рубашку с плеч, аккуратно, почти не касаясь чужого тела. Потом — штаны, пальцы скользнули под пояс. Омега не сопротивлялся, только невнятно шептал что-то, лицом уткнувшись в чужое плечо.       Юнги отвернулся, но не полностью. Резко, будто его оттолкнули. Его запах только усилился: лес после дождя, гниющая хвоя под ногами, терпкость, от которой першит в горле. Но он ничего не сказал. Просто с напряжением смотрел, когда его муж стянул с омеги последнее — белое бельё, насквозь мокрое, пропитавшееся смазкой, прилипшее к бёдрам.       — Не пялься на него, — буркнул Юнги, злее, чем стоило бы.       Тэхён ничего не ответил. Лишь вздохнул, чуть опустив голову. Подхватил тело прижав к себе. Омега был полностью обнажён, худой, почти мальчишеский, с влажной от пота спиной, с вбитыми в кожу следами чужих прикосновений. Губы приоткрыты. Щёки горят. И между ног уже проступил плотный, тёплый запах течки. Лаванда, мороз и чай. Что-то утешающее. Чистое. Неожиданно честное. Ким аккуратно опустил обнажённого омегу в наполненную водой ванну. Вода плеснула, горячая, успокаивающая. Омега вздрогнул, тихо всхлипнул, потом наконец расслабился. Будто его пустили вглубь тёплого леса, где можно не бояться. Его аромат сразу растёкся по парной ванне сильнее, чем до этого лаванда, чай, мороз, всё сразу. Тонко, тревожно, до дрожи внутри. Омега застонал — не от боли, от жара. Ладони судорожно вцепились в край ванны, а потом расслабились. Юнги взял губку.       Вода журчала ровным фоном, заполняя ванну. Юнги стоял у смесителя, наблюдая, как струи завихряются над белой эмалью. Плечи напряжены, профиль резкий, будто выточен злостью. Воздух стал плотнее. Не от пара — от запаха, медленно, как настой, расползающегося по венам. Его аромат — терпкий, чуть гниющий, с отчётливой нотой еловой смолы и холода — сменился. Словно дал трещину. Пошла горечь. Ревность. Глухое раздражение. Скрываемое, но не приглушённое. Тэхён ощутил это в первый миг, как только вдохнул глубже. Привычный запах Юнги — всегда ровный, будто выдержанный, — теперь колол ноздри, как иглы.       Он опустил взгляд на Чонгука. Тот лежал в ванне наполненной теплой водой, с лицом, которое не выражало уже ничего — ни страха, ни стыда. Только дрожь, которая шла по нему волнами, и еле заметное дыхание.       Юнги всё молчал, но запах его стал гуще. Как дым от древесного угля, который почти не видно — но он есть. Тэхён чувствовал: тот сдерживается. Не от брезгливости. От ревности. От чего-то, что ему самому, возможно, не до конца ясно. И оттого — ещё злее.       Тэхён посмотрел на него — вскользь, но достаточно. Их взгляды пересеклись.       — Что? — спросил Тэхён сухо, будто чужие запахи сковали его горло.       — Ничего, — выдохнул Юнги с натянутой усмешкой. — Ты так ловко это сделал. Прямо с нежностью. Будто не в первый раз.       — Он весь потный. — Тэхён поднял бровь, не отводя взгляда. — И ты сам сказал его раздеть.       — Не класть же его в ванну одетым, — Юнги усмехнулся, отвернувшись. — Но трусы мог бы и оставить.       Тот самый запах злости стал почти режущим. Он заполнял собой всё пространство, и только пар от воды пытался его заглушить.       Юнги будто вздрогнул. Глаза сверкнули. И только спустя минуту, когда тишина снова повисла между ними, он бросил:       — Если ты в него влюбишься — я тебя убью.       Тэхён ничего не ответил. Потому что не знал, что сказать.       Юнги всё же выдохнул, беря себя в руки, и выжав опустил мягкую губку, пропитав тёплой водой, и принялся медленно, но резко, проводить по ключицам омеги. Будто проверяя на прочность. Кожа была горячей, чувствительной, подрагивала. С губ Чонгука слетал негромкий выдох, когда губка коснулась живота. Веки дрогнули. Он не открывал глаза, но будто знал — рядом кто-то есть.       Тэхён молча наблюдал. Он чувствовал, как Юнги буквально выдавливает каждое движение, как его плечи напряжены, как губы поджаты. И его запах, острый, мокрый, будто вымокший лес, ударял по голове не хуже тёплого тумана омеги.       — Ты всегда так небрежно моешь омег? — не сдержался Тэхён.       — Только если их притащил мой муж, — отозвался Юнги, не глядя на мужа.       Только провёл губкой по бедру омеги, потом по ноге, чуть приподнимая её, чтобы обмыть ступню. Тот вздрогнул, тихо застонал — не от боли, скорее от переизбытка чувств, от жара и стыда. Ему было плохо, но это плохо будто стыдилось быть заметным.       Запах стоял вязкий. Лаванда, тонкий пар зелёного чая, и где-то в самом сердце — мороз, отчётливый, как вдыхание холодного воздуха через рот. Его было слишком много. Всё помещение напиталось этим ароматом, он впитывался в кожу, в волосы, в ткани. И Юнги это чувствовал первым.       Тэхён поднялся и встал в проёме двери, скрестив руки на груди. Он ощущал как запах мужа стал другим. Больше хвои, больше терпкости. Лесной аромат стылой свежести — теперь почти душил. Он был зол. Не бурно, не вслух, а той злостью, что копится под рёбрами и выедает молчанием.       — Может, ещё музыку ему включишь, — выдал он с насмешкой, глядя, как Тэхён собирается выйти. — Или подушку подложишь, чтоб удобнее. Он ж ведь у нас принц.       Тэхён не ответил. Только заметил как Юнги провел ладонью по плечу омеги, чуть сжав, будто хотел убедиться, что тот в сознании. Пальцы на его коже выглядели чужими. Юноша не вздрогнул. Только шумно выдохнул, как будто отпуская остатки слабости.       — Ты злишься на меня или на него? — неожиданно спросил Ким.       — Ты всегда находишь себе слабых, да? — прошипел Юнги, склонившись ближе к омеге. — Таких, ради которых можно быть героем.       — Заткнись. — Тэхён поднял глаза. Спокойно. В голосе не было ярости. Только что-то от глухого раската грома.       Юнги усмехнулся, но в этом не было радости. Только боль. Только обида, что застряла под кожей. Он медленно опустился на край ванны, садясь удобнее. Провёл ещё раз по шее омеги мочалкой, смахивая пот и остатки рвоты, всё так же молча.       И только когда ткань коснулась рёбер, омега слабо вздрогнул. Юнги заметил это, но не остановился.       — Блядь, — выдохнул он сквозь зубы. — Это выглядит так, будто я тебе любовника в постель готовлю.       Он не смотрел на Тэхёна. Лишь склонился над ванной, опустил мочалку в воду, сжал пальцами и резко провёл по груди парня снова. Без нежности, без заботы — будто отмывал не кожу, а пятно на рубашке, и то — чужой.       — Ты бы хоть с альфами для начала разобрался, а не… — он осёкся, снова с усилием сжав мочалку. Протёр плечи, шею, не щадя — кожа омеги покраснела под грубыми движениями.       Тэхён молчал. Пахло лавандой, тонко, прерывисто — и терпкой хвоей, что исходила от Юнги, из-за злости что никак не унималасть в чужом теле. Пространство будто стало теснее. Воздух — плотнее.       — Неудивительно, что нас считают ебанутыми, — прошипел Юнги, проводя по ключице омеги. — Притащил. Положил. Теперь что?       — Ты мог не идти за мной, — всё-таки прервал свое молчание Тэхён.       — Да? А ты бы пошёл домой, обнявшись с ним, как ни в чём не бывало? — Юнги резко повернулся прожигая мужа взглядом. — Я не слепой, Тэхён. Ты весь его с головы до ног глазами ешь.       Вода в ванне чуть колыхнулась. Омега закашлялся, сжал пальцы в слабый кулак. Лежал в воде, полубессознательный, с приоткрытыми глазами, будто всё ещё не мог поверить, что оказался здесь — в чужой ванне, в тёплой, почти обнимающей жидкости, где отражения на поверхности дрожали, как его собственное тело.       — Господи, — буркнул Юнги, закатывая рукава и хватая мочалку. — Конечно. Притащил в наш дом омегу с течкой. Гениально. Просто охуенно. Мы ещё не развелись, а ты уже кого попало в дом тащишь. В наш дом.       Тэхён шагнул ближе. Медленно. А потом — резко, одной рукой схватил Юнги за затылок, другой — в волосы, дёрнул на себя и впился в его губы. Без разрешения. Без мягкости. Губы прижались резко, как выстрел. Он сжал волосы у корней, заставив Юнги вздрогнуть.       — Забыл, кто в этой паре главный? — выдохнул он впритык, отпуская.       Юнги сжал челюсть, пылающий взгляд — в упор. Но не отшатнулся. Только фыркнул:       — Ага. Главный. Только в койке ты и главный, Тэхён.       В ванне омега зашевелился. Легко, неуверенно. Губы дрогнули, будто он что-то почувствовал — или услышал. Запах хвои и елового холода заполнял комнату, душил даже мятный аромат грозы, исходивший от него. Внутри что-то поднималось — тяжёлее, злее чем до. Юнги оттолкнул мужа резко, даже не заботясь о том, ударится ли он о раковину и повернулся снова к омеге, беря мочалку и продолжая отмывать чужое тело. Тэхён лишь хмыкнул на действие Мина и не отрывал взгляда от руки Юнги, что с силой тёрла бок парня.       — Осторожнее, — бросил тихо, но в этом шепоте сквозила угроза.       Юнги вскинулся, повернулся к нему через плечо:       — А что? Боишься, что я поцарапаю твою находку?       Мочалка снова скользнула по груди омеги, по животу — с ненужной силой, с раздражением. Чонгук только вздрогнул, скосил глаза в сторону, словно пытаясь ускользнуть под воду. Но горячая ванна не спасала.       — Мы даже не знаем, кто он, — продолжал Юнги, но уже чуть тише. — Ни имени, ни возраста, ни откуда он. А ты притащил его к нам. В постель, Тэхён. Не на диван. Не в кресло. В постель.       Он бросил мочалку в воду. Она плюхнулась, подняв брызги.       — Хватит, — рвано выдохнул Тэхён, стоявший рядом. Его голос прозвучал ниже, чем обычно. Глубже. — Он ничего не сделал. Успокойся.       Юнги бросил на него взгляд, полный яда. Словно хотел впиться зубами, разодрать, разорвать:       — А что, теперь ты его муж?       Он снова опустил руку в воду, дернул омегу за плечо, заставляя повернуться. Тот пошатнулся, голова откинулась на край ванны.       — Повторю: ты даже имени его не знаешь, — резко, почти с насмешкой. — Или ты теперь всех безымянных подбираешь?       Мочалка снова оказалась в руке альфы. Юнги провёл ею по ключице Чонгука, по шее, сжимая чуть сильнее, чем нужно. Он давно парня помыл, но причинять тому боль таким образом, было ужасным удовольствием. Пена стекала по груди омеги, а рука не останавливалась.       — Щекотно, да? — прошипел он, зарывая пальцы в волосы на затылке омеги, наклоняя голову назад.       Тэхён напрягся. Он всё ещё стоял упираясь о раковину, но тело передёрнулось — как у зверя, что чуял угрозу. Он смотрел, как Юнги скребёт чужую кожу мочалкой, будто хотел смыть с него сам запах страха и нужды. И ревности.       — Хватит, — выдохнул он снова.       Юнги не остановился.       — Ему не больно. Он ведь теперь твой, правда? Его нужно хорошо вымыть.       Мочалка скользнула вниз, по животу, к бёдрам. Омега всхлипнул, не в силах пошевелиться. Не от боли — от холода, от усталости, от прикосновений, что жгли.       — Юнги, — Тэхён шагнул к ванной. Голос стал тише, но от него зазвенел воздух. — Всё. Достаточно.       Тот поднял взгляд.       — Боишься, что оставлю следы?       Чужое молчание раздражало не меньше, чем вся ситуация в целом.       Юнги бросил мочалку в воду. Брызги попали на лицо Тэхёна. Альфа не шелохнулся. Только встретил взгляд.       — Забери своего святого, — тихо сказал Юнги. — И разбирайся с этим сам, — бросил он, встал и вытер руки о полотенце так, будто смывал с себя не только воду, но и всю эту абсурдную ситуацию.       Он вышел, дверь хлопнула слишком мягко, хотя Тэхён думал, что Юнги сделает это со всей силой.       Тэхён остался у ванны. Омега лежал с приоткрытыми глазами, распластанный в воде, как забытая игрушка. Тело дрожало от напряжения, от холода, от пережитого. Альфа сел на край, провёл ладонью по чужой щеке — аккуратно, едва касаясь, словно извиняясь.       — Всё хорошо, — сказал он. — Мы рядом. Я рядом.       Омега закрыл глаза. Не ответил, но чуть сильнее прижался щекой к его ладони.       Юнги вернулся спустя пару минут, злее и тише, чем прежде. Запах выдавал его с головой, хоть лицо почти не выражало нужных эмоций.       — Закончил лобызаться? — Юнги вернулся так, будто его не ждали, но именно его не хватало. Голос — холодный, с ядом. Хвоя в запахе — колючая, как иглы. Ревность сочилась между каждым шагом.       Тэхён не обернулся. Только провел пальцами по плечу омеги, двигаясь медленно, как будто не услышал.       — Смотри, какой чистенький, — Юнги оказался рядом и склонился ближе, глядя вниз на полузакрытые глаза омеги. — Прямо сияет. Может теперь ещё поцелуешь его, а я постою в дверях? Посмотрю на измену со стороны. Может тебе ещё и хоумвидео снять? Буду вашим оператором.       Тэхён выдохнул через нос. Влажный воздух ванной стал тяжелее.       — Хватит, — бросил, сдержанно, но в голосе зазвенела сталь.       — А то что? — Юнги усмехнулся. — Ты уже сделал выбор, не так ли? Я просто помогаю твоему будущему мужу. Не благодари.       Тэхён повернулся к нему, взгляд — резкий, как порыв ветра.       — Если пришёл снова ругаться — уходи.        — О, прости, — фальшивая вежливость скользнула по губам Юнги, как лезвие. — Я, видимо, перепутал. Ты же у нас теперь святой покровитель мальчиков с улицы. Бездомный омега в ванной — твой новый проект?       — Я сказал, хватит.       Тишина разрезала воздух.       Омега дёрнулся в воде, выдохнул что-то нечленораздельное, будто от страха. Оба альфы мгновенно замолкли. Тэхён выпрямился, бросая тяжёлый взгляд на Юнги.       — Я закончил.       Он наклонился к омеге, провёл ладонью по его спине, поддерживая за плечи, и медленно, не спеша, вынул его из воды. Мокрое тело обмякло в руках, вода капала с волос, с бёдер, с коленей. Лаванда и холод снова окутали воздух — тревожная, нежная, почти тоскливая. Юнги отступил. Ни слова. Только запах его стал плотнее — душащий, как лес перед бурей.       Тэхён укрыл омегу полотенцем, прижимая к себе, будто бы защищая не только от сквозняка, но и от взгляда и прошёл мимо Юнги.        Тот не пошёл за ним. Только остался стоять, с сжатыми кулаками и больной злостью в груди. Не только потому, что ревновал. Потому что всё ещё любил. И не собирался его терять из-за какого-то омеги из клуба.       Комната встретила тишиной и мягким полумраком. Шторы были прикрыты, свет лишь просачивался сквозь щели — ровно столько, чтобы не резало глаза. Тэхён шагнул внутрь первым, держа омегу на руках, а за ним вошёл Юнги — молча, сжатый, будто в нём трещала пружина, готовая расплющить всё вокруг. Запах хвои стал гуще, злее. Он всё же пересилил себя. Не мог позволить своему мужу остаться один на один с главной угрозой, что сейчас притягивала Тэхёна к себе.       — Уложим его здесь, — выдохнул Тэхён, и не дождавшись ответа, опустил омегу на кровать.       Тот даже не шелохнулся, только слегка задрожал, прижав ладони к животу.       — Что теперь? Ты будешь играть в няню? — бросил Юнги колко. — Или сразу трахнешь, раз уж так прикипел?       Тэхён молча опустился на край кровати, стянул с омеги полотенце и быстро вытер его им, не отрываясь от дела ни на секунду.       — Он дрожит. У него предтечка, — отрезал он. — Я не собираюсь оставлять его вот так.       — А меня ты давно уже оставил. — Голос Юнги был глухим, тяжёлым. — Может, и меня разденешь, переоденешь, уложишь в кроватку? Так будет честно.       Тэхён резко обернулся, запах грозы рванулся из него, острый, как удар. Он встал, подошёл к комоду, вытащил футболку Юнги — ту самую, с которой всё начиналось. Любимую футболку своего мужа. Потому что именно её Тэхён когда-то стащил у Юнги, чтобы иметь хоть немного чужого запаха в свой гон.       — Ты серьёзно?.. — выдохнул он, ни к кому не обращаясь. — На него?.. Это уже перебор, Ким.       — Она мягкая, — коротко бросил Тэхён.       — Ему плевать, во что он одет. А мне — нет, — рыкнул Юнги, запах стал гущe, лесной, терпкий, с ноткой сырости.       Тэхён не ответил. Молча натянул футболку через голову омеги, потом свои мягкие штаны. На несколько размеров больше, но в них было удобно. Домашне. Защищенно.       — Прекрати делать вид, будто он уже стал частью твоей жизни, — процедил Юнги, подходя ближе. — Я не собираюсь нянчиться с первым встречным, которого ты выволок из клуба.       Тэхён выпрямился. В его запахе мята вспыхнула, как острое послевкусие — не гнев, но предупреждение.       — Может, ещё и в кольцо обручальное его нарядим? — выдохнул Юнги, шагнув ближе. — Тебе что, мало было меня, чтобы тащить первого попавшегося омегу в наш дом? Одевать его в мою одежду? Не ты ли хотел сохранить наш брак? Или так соскучился по течным задницам омег, что решил положить хуй на свои слова?       Тэхён медленно обернулся. Он всё ещё сидел на краю кровати, ладонью придерживая влажную спину омеги.       — Я его не собирался трогать.       — Но ты хочешь, — прошипел Юнги. — Пахнешь, так, словно готов набросится на него в любую секунду.       Гроза прорвалась в воздухе. Мята вспыхнула. Тэхён встал, аккуратно положив омегу на матрац и укрыв перед этим. Медленно. Плавно. Шагнул к Юнги — впритык. Запахи столкнулись, как буря в лесу. Юнги не отступил. Только поднял подбородок.       — Заткнись, — Тэхён толкнул его к стене, резко, с глухим стуком спины о бетон. Рука легла на горло. Большой палец на ключице, остальная ладонь — крепко, с нажимом, но не до боли. Просто чтобы напомнить. Кто ведёт. Кто решает. Ким резко прижал альфу к стене, сжимая пальцами его горло и грубо целуя чужие губы. Кусая их и не позволяя сделать Юнги хотя бы вдох. Мин упёрся ладонями в грудь мужа, пытаясь оттолкнуть, но сдался, сжимая пальцами черную ткань чужой рубашки и отвечая таким же кусачим поцелуем.       — Ты охуел, — выдохнул Юнги, когда поцелуй закончился. — В моей футболке, в моей постели, с омегой, которого ты притащил, будто это нормально. Я не…       — Всё это — не просто так. Я потом расскажу. А сейчас…       Юнги зашипел. Но не оттолкнул. Его дыхание сбилось, в паху пульсировала злость, боль и возбуждение, смешанные в одно. Он схватил Тэхёна за рубашку сильнее, притянул, толкнулся в поцелуй — сам, с яростью. Как всегда. Как тогда, когда было хорошо.       Ткань заскрипела, пуговица отлетела. Их тела встретились горячо, натянуто, будто каждый из них собирался перехватить инициативу. Воздух между ними был густой, как липкий дым: хвоя с мятой сталкивались, завихрялись, искрили, а где-то под этим настойчиво, пугающе чисто — тянулся тонкий шлейф лаванды и утреннего холода. Словно напоминание, что оно всё ещё не одно тут.       — Он даже не очнулся, — бросил Тэхён сквозь зубы, глядя прямо в глаза. — Но ты уже хочешь разорвать меня на куски.       — Потому что ты заслужил, — прошипел Юнги. — Ты вёл себя как… сука, как будто я пустое место, а он — подарок от богов. В моём доме. В моей любимой, мать его, футболке.       — Ты хочешь, чтобы я выкинул его?       — Хочу, чтобы ты трахнул меня. Здесь. Сейчас. Так, чтобы он услышал, — срываясь, рыкнул Юнги и сам первым развернулся, к нему спиной, дыша так, будто сдерживал себя последние часы.       Тэхён рванул его за плечо, прижал к своей груди, обхватил одной рукой под рёбра, другая легла на бедро, резко, властно. Поцелуй был коротким, только чтобы наметить территорию, и тут же — зубами к уху, к шее, срывая с губ горячее:       — Ты ведь желаешь этого.       Он вдавил его в стену. Сквозь тонкую ткань рубашек — два возбуждённых тела альф, оба на грани. Юнги мотнул головой, прижимаясь затылком к плечу Тэхёна. Не сдавался — но дышал обрывисто. Его запах стал плотным, как хвойное масло — с терпкостью, тяжестью, злобой. Мята обострилась в ответ. Тэхён вжал его сильнее и прошептал в ухо:       — Ты хочешь, чтобы я это сделал. Прямо здесь, пока он спит. И тебе совсем не стыдно?       Он не дал ответить — опустился на колено, ухватил Юнги за бёдра, расстегнул ремень и спустил штаны. Сдёрнул их резким движением, стянул с него бельё, заставляя альфу переступить через ткань, чтобы та не болталась на щиколотках. Всё резко, всё быстро — срывая, как злость. Юнги напрягся, схватившись за стену. Пальцы дрожали.       — Без смазки, — выдохнул, злобно. — Хочешь порвать меня, да?       Тэхён не ответил. Юнги вздрогнул, когда язык Тэхёна коснулся кожи на копчике — не нежно, не аккуратно, а требовательно, с нажимом, будто тот пытался стереть с него остатки злости этим жаром. Он прикусил губу до крови, ладонями упёрся в стену, выгибаясь, но не сбрасывая с себя контроль. Тэхён только раздвинул ягодицы, втянул носом запах кожи, терпкий, острый. Горячий. Слюна скопилась во рту — он коснулся губами, провёл языком по щели, тяжело, медленно, словно пробуя яд. Юнги дёрнулся, локтями упираясь в стену.       — Не смей… — Неуверенный выдох сорвался с губ Юнги.       Но язык скользнул снова. Мокрый, горячий, продавливающий плоть. Мин снова зашипел. Его спина выгнулась, а пальцы сжались в кулаки. Слюна Кима текла, стекала по коже. Тэхён втягивал, лизал, не церемонясь. Жестко, вгрызаясь, одновременно с этим просовывая палец. Первый осторожно, но почти на сухую из-за отсутствия нормальной смазки. И этого было достаточно, чтобы заставить Юнги издать глухой, вырванный скулёж.       — Больно, мразь, — выдохнул он, но не отстранился. Только шире расставил ноги. Тэхён же продолжил — медленно, настойчиво, языком по кольцу мышц, чуть надавливая, затем вновь, чуть глубже. Придержал рукой бёдро, пока второй палец присоединился к первому — осторожно, но без излишней нежности.       Юнги рвано задышал, лоб вдавился в стену, а спина выгнулась от странного, тянущего ощущения.       — Ты... мудак... — выдавил он сквозь зубы.       — Скажи это ещё раз, когда я войду в тебя, — хрипло отозвался Тэхён, и язык снова скользнул внутрь, уже с нажимом. Его пальцы двигались размеренно, жадно растягивая, поглаживая внутреннюю ткань, подготавливая. Без смазки, только слюна, и Юнги чувствовал каждую неровность, каждое движение, будто в нём зажигали огонь изнутри.       Он зашипел, мотнул головой.       Запах Юнги был тягучим, хвойным, как гуща леса под дождём. Тэхён втянул носом — и зарычал. Где-то глубже, за всеми слоями злости, возбуждения, боли, — всё ещё был его Юнги. Сломанный, злой, обнажённый. Его.       Он провёл языком по отверстию, медленно, с напором, чувствуя, как тот сжимается под ним. Слюна текла вниз, скользила по коже. Юнги зашипел, резко оттолкнувшись ладонями от стены, но не ушёл — остался.       — Хватит вылизывать. Давай уже, — рыкнул, голос хрипел, руки дрожали. — Сделай больно, если хочешь.       — Не хочу, — выдохнул Тэхён. — Хочу, чтобы ты чувствовал, как нужен мне.       Третий палец вошёл туже и Юнги стиснул зубы, откинув голову назад. Тэхён двигал рукой чуть быстрее, с рывком, пока слюна ещё давала хоть какое-то скольжение.       — Чёрт… — выдох сорвался с губ Юнги. — Тебе доставляет удовольствие, да? Когда я вот так…       — Когда ты мой.       Мин только бросил на него острый взгляд, не сдерживая очередного стона, стоило альфе вдавиться пальцами в комок нервов. Он выгнулся в спине, будто пытаясь слезть, но запах выдавал с головой.       — Я сейчас… — Юнги снова вздрогнул, когда пальцы коснулись точки внутри, резко, точно. — Блядь, Тэхён.       — Скажи, что хочешь.       — Заткнись и трахни меня. Хуже, чем с омегой, — выдохнул сквозь зубы. — А я не омега. Хватит уже, — раздраженно бросил Мин.       Ким рассмеялся и все же вытащил пальцы из тела Юнги, от чего тот почти что захныкал, ощущая пустоту. Тэхён прижался телом сзади, член неприятно ныл, все ещё скован в тисках собственных штанов. Тэхён слегка отстранился от Юнги, стягивая ненужную ткань к коленям и удовлетворенно простонал, стоило прохладному воздуху коснуться головки его члена. Тэхён вновь прижался к Юнги и собственный член тёрся о бедро Мина, но он не входил. Он держал его одной рукой за грудь, пальцы чуть дрожали, сжимали рубашку, будто боялся отпустить.       Тэхён замер только на секунду. Мята в его аромате сгустилась, сверкнула. Он медленно отстранился, провёл ладонями вверх по бёдрам Юнги, скользнул по талии, и вдруг — развернул его. Резко. Плотно. Прижал спиной к стене, грудью к себе.       Юнги не успел выдохнуть — губы Тэхёна снова сомкнулись с его, требовательно, грубо, а руки уже поднимали тело. Бёдра обвились вокруг талии, спина ударилась о бетон, но он не застонал — только выдохнул глухо в рот Тэхёна.       — Ты сам захотел, — прошептал тот.       Он обхватил рукой свой член, направил не медля, не давая остыть телу. Кончик коснулся входа, всё ещё влажный после его слюны, едва растянутый.       — Сука... — Юнги сжал зубы, мотнул головой, но ногами держался крепче.       Прорыв. Жаркое, медленное скольжение, с надавливанием, с усилием. Юнги зашипел, ногти вцепились в спину Тэхёна, а в горле сорвался стон глухой, почти жалобный.       — Дыши, — прошептал Тэхён, сжимая его бедро.       И начал двигаться. Ритм тяжёлый, как удары сердца. Спина Юнги билась о стену, пот скатывался по вискам, запах лаванды тонко стелился в воздухе, будто омега всё ещё с ними — напоминанием, привкусом, вызовом.       — Смотри на меня, — выдохнул Тэхён, толкаясь глубже. — Только на меня.       И Юнги смотрел. В упор. Сквозь слёзы, сквозь злость, сквозь жар, сквозь всё, что горело внутри и рвалось наружу, как гроза, что наконец сорвалась.       Спина глухо стучала о бетон, пот шёл по вискам, а Юнги стиснул зубы так, что услышал хруст, будто что-то сломалось. Он вжимался лопатками в стену, как будто мог выжечь в ней свой силуэт, но крепко держался ногами, сомкнув их на пояснице Тэхёна.       — Глубже не смей, — прошипел, но сам подтолкнулся сильнее, будто злость тянула за позвоночник.       Тэхён стиснул бёдро, толкнулся снова, крепко, медленно. Горячо, плотно.       — Ты сказал — чтобы он услышал. Думаешь, он не слышит? — прошептал в ухо, и губы скользнули по щеке, влажно, жадно.       — Лучше пусть услышит, как ты унижаешься, — выдохнул Юнги сквозь зубы. — Как вгрызаешься в того, кого только что собирался променять на неизвестного омегу из клуба.       Тэхён зарычал, жадно целуя его шею, сдерживая укус — но не ярость. Толчок был резче, глубже. Он не хотел сделать больно, но злость жгла в груди.       — Потому что ты не слушаешь, Юнги. Потому что ты вечно всё видишь наперекосяк.       — Потому что ты притащил его домой! — выдох сорвался, как крик. Юнги выгнулся в руках, стиснув плечо Тэхёна, будто в попытке отбросить, но не отпустил.       — Я спас его. Не трахнул. Не забрал. Просто... — Тэхён прикусил губу, сдержался. — Просто не смог уйти.       Запах лаванды плыл между ними, мягко глуша. Словно напоминание, словно судья. Он размывал контуры злости, но не снимал напряжения.       — А я? — Юнги резко дёрнулся, его голос хрипел. — Я всё это видел, Тэхён. Его на твоих руках. Его запах в нашем доме. Даже моя футболка точно будет пахнуть им. Ты хоть представляешь, как это выглядело?       Тэхён не ответил — просто толкнулся медленнее, глубже, будто хотел вжиться, исчезнуть внутри, стереть злость. Юнги застонал — сдавленно, низко. Грудь вздымалась, плечи дрожали, а ногти оставляли следы на спине Тэхёна.       — Я думал, ты меня любишь, — выдохнул он.       — Люблю, — отозвался Тэхён, прерываясь на резкий толчок. — Ты же сам сказал — трахнуть тебя. Вот и делаю.       — Потому что я злой. Потому что ты бесишь меня. Потому что ты...       Поцелуй прервал слова. Жесткий, с нажимом, со злостью. Юнги не отстранился. Он царапал, втягивал, вгрызался в губы, будто хотел доказать, что сильнее.       Тэхён держал его крепко. Бёдра двигались в размеренном, глубоком ритме. Каждый толчок заставлял Юнги выгибаться, биться затылком о стену, задыхаться.       И только в глазах — в самом дне, сквозь злость, сквозь жажду победы — горело то, что не мог стереть даже самый тяжёлый поцелуй. То, что тянулось сильнее, чем запахи, ревность, обида. Связь. Привычка. Любовь.       Юнги дрожал — от злости, от усталости, от жара, что рвался сквозь кожу с каждым очередным глубоким толчком. Он стиснул зубы, ногти сильнее вдавились в плечи Тэхёна, а дыхание билось между их телами, тяжёлое и сплетающееся, как узел страсти и гнева. Спина всё ещё стукалась о бетон, ритм не сбивался — мощный, напористый, будто сам Тэхён хотел вышибить всю обиду, всю ревность, всю боль из чужого тела.       — Чёрт… — прошипел Юнги, чувствуя, как давление нарастает, как внутри его всё заполняется, будто сам воздух уплотнился между ними.       Внутри — толчок, резкий, сдавленный рывок, и в следующее мгновение всё тело Тэхёна выгнулось. Он вошёл до упора, горячо, с животным, резким стоном, и кончил — глубоко, напрягаясь, дрожа, будто сдерживал себя слишком долго. Юнги дернулся — грудь судорожно вздохнула, веки дрожали, а лоб ткнулся в чужой. Горячее семя заполнило его, внутри стало туго, слишком туго — и он зашипел, царапая спину Тэхёна до крови.       — Блядь, — выдохнул, с силой ударяясь затылком в стену. — Ты… кончил в меня?       Тэхён не ответил. Только дышал тяжело, прижав его к себе, лицо уткнуто в плечо Юнги, ладони на бёдрах, всё тело ещё пульсировало. Мята вокруг стала почти удушающе густой — горячей, липкой, как дым после грозы.       — Грязный ублюдок... — прошипел он в ухо, сжимая его волосы на затылке. — Ты же знаешь, как я ненавижу это… — но бёдра сами качнулись вперёд, встречая последний толчок, горло сорвалось на стон, и член между их телами дёрнулся, брызнул — горячо, испачкав их животы и рубашки.       Тэхён тяжело дышал, прижимая Юнги к себе, как будто не хотел отпускать. Его узел начал набухать, не давая выйти, и он только хрипло выдохнул в шею:       — Но ты любишь, — Тэхён поднял на него глаза, пьяные от сбитого дыхания, блестящие, — когда мое семя внутри тебя долго. Когда мой узел пульсирует…       Юнги рвано рассмеялся — злой, сорванный смех.       — Ненавижу тебя. Ещё раз кончишь в меня — яйца оторву.       Но ногами обвился крепче, лоб прижал к чужой щеке. Воздух вокруг был густой, тягучий — хвоя, мята, гроза, и тонкая, едва уловимая лаванда.       — Мразь… — Юнги скрипнул зубами, но не оттолкнул. Только выдохнул, тяжело, закрыв глаза.       Они застыли — в тишине, жаре, пахнущие друг другом, впаянные в стену, всё ещё соединённые. Всё ещё злые. Всё ещё вместе.       Юнги всё ещё сидел на нём — обвив ногами, обняв руками за плечи, чувствуя внутри не только ноющее, переполненное давление, но и пульсацию чужого узла. Оно растягивало изнутри, не давало отстраниться, не позволяло отдышаться по-настоящему. Юнги моргнул — по щеке стекал пот, губы всё ещё ныли от поцелуев. Он не смотрел на Тэхёна, не сейчас. Не мог.       — Чтоб ты сдох, — тихо выдохнул, прикрывая глаза.       — Я тоже тебя люблю, — ответ был усталым, тёплым, почти ласковым, и это вывело из себя больше, чем всё остальное.       Юнги дёрнулся, но Тэхён только сильнее прижал его к стене, удержал. Внутри ещё пульсировало, дрожало, тянуло, и Юнги только выдохнул сквозь зубы, впившись пальцами в чужую шею.       — Выйди. Сейчас же.       — Пока узел не спадет — никуда ты не денешься, — легко ответил Тэхён со смешком.       — Я сказал, блядь, выйди, — снова зашипел Юнги, уже в голос, срываясь, но тело предательски дрожало не от злости, а от того, как горячо, тяжело, странно хорошо было внутри. Грязно. Жадно. По-настоящему.       Он уткнулся лбом в плечо Тэхёна, резко выдохнул:       — Ты доволен? — спросил тихо. — Он лежит в нашей кровати, а ты трахаешь меня у стены, как…       — Как своего мужа, — перебил Тэхён. — Потому что ты — мой муж. И мне плевать, где.       Юнги вздрогнул. Медленно отстранился, посмотрел в глаза — не уверенно, не с яростью, а с той самой болью, что давно не говорил вслух. Губы дрожали.       — Тогда почему, блядь, ты притащил в наш дом этого чертового течного омегу?       Молчание. И всё, что слышно — их сбитое дыхание и мягкое поскрипывание кровати за спиной Тэхёна. Узел начал спадать — медленно, с тугим, глубоким ощущением, будто вытягивали не только плоть, но и что-то большее.       Юнги опустил голову.       — Выйди из меня наконец. Хочу в душ.       — Тогда я пойду с тобой, — просто ответил Тэхён. — Помогу.       Юнги хотел рявкнуть, ударить, но тело не слушалось. Он соскользнул вниз, позволяя Тэхёну опустить его на ноги, чуть пошатнулся — сперма медленно стекала по внутренней стороне бедра, неприятно тянула, разогревала изнутри, но не вызывала отвращения. Наоборот. Противно приятно.       Он оттолкнул Тэхёна в грудь, глядя в упор:       — Убью, если хоть слово скажешь.       Тот усмехнулся. Молча. Дал Юнги отойти, не стал хватать за запястья, не стал удерживать. Только проводил взглядом, когда тот вышел, прихрамывая, в коридор. Оставив за собой только запахи. И капли спермы на полу.       Тэхён остался стоять, молча, повернулся глядя на спящего омегу на кровати. Его глаза дрогнули.       Лаванда всё ещё была в воздухе. Всё ещё звала. Всё ещё не давала забыть. Запах дыма вплетался в лаванду и мяту, затягивался в ноздри, будто тоже был частью этой ночи — горькой, влажной, сгустившейся до предела.       Юнги стоял у открытой двери на балкон, в одной рубашке, почти распахнутой, с закатившимися рукавами. Ни штанов, ни трусов — только обожжённые внутренности и сперма, медленно стекающая по бедру. Он не вытирал её. Специально. Чтобы злость не остыла.       — Рассказывай, — не глядя, бросил он, когда услышал шаги за спиной. — Или проваливай.       Пробка от коньяка катилась по столешнице, бокал стоял почти полный, янтарная жидкость дрожала от тусклого света. Юнги затянулся в последний раз, бросая докуреную сигарету вниз с балкона, но дверь оставил открытой. Он развернулся смотря на Тэхёна и сделав пару шагов, взял бокал со столика и сделал глоток, что тут же обжёг неприятно горло.       Тэхён уже был одет. Почти. Только рубашка — та же, что была на нём в спальне, мятая, со следами пота и спермы Юнги. Он не подошёл сразу. Остался стоять на расстоянии.       — Ты злишься, — спокойно сказал он.       — А ты, блядь, удивлён? — Юнги с силой поставил бокал, брызги коньяка хлестнули по стеклу. — Выебал меня, пока какой-то чужой омега, мать твою, спал в нашей постели, а теперь хочешь, чтобы я пожал тебе руку?       — Ты сам потребовал, — Тэхён шагнул ближе. — Ты развернулся. Ты сказал: «Так, чтобы он услышал». И я исполнил твои желания.       — Ты мог остановиться.       — А ты мог не требовать.       Юнги рвано засмеялся. В голосе — пепел, в горле — яд.       — Я, сука, сейчас стою с твоей спермой в жопе, потный, злой и униженный. Если ты хотел мира — ты выбрал охуенно неправильный способ.       Тэхён подошёл вплотную. Ухватил его за челюсть — не сильно, но так, чтобы тот поднял взгляд. На щеке Юнги блестел пот. В висках стучало. Он не отстранился.       — Тогда скажи, чего ты хочешь, — тихо. Медленно. Губами почти касаясь. — Чтобы я ушёл? Или чтобы я вымыл тебя?        — Чтобы ты объяснил, — выплюнул Юнги. — Сначала — кто он. Потом — какого хуя ты так на него смотришь. И наконец — почему, блядь, я не могу тебя возненавидеть, даже когда ты трахаешь меня, как в последний раз.       Молчание. Только дыхание. Мята смешивалась с хвойным терпким гневом, и всё это закипало в воздухе, пропитывая стены.       — Я расскажу, — сказал Тэхён. — Всё. Только сначала...       Он на секунду наклонился, провёл носом по щеке Юнги, вдохнул. — Позволь мне вымыть тебя.       Юнги закрыл глаза. Застыл. А потом — резко отстранился.       — Тогда иди, блядь, набирай ванну. Но если хоть слово забудешь рассказать — я выгоню тебя из этой квартиры. И из своей жизни. Услышал?       Тэхён кивнул. Юнги стоял, остался один, голый по пояс, с потёками на ногах и тяжестью в груди.       Вода уже шуршала в ванне, тяжёлая, обволакивающая, с паром, что поднимался к потолку, оседал на плитке, делал воздух влажным и липким. Мята перебивалась горячим паром, но не до конца. А лаванда — тянулась упрямо, чужим запахом, прочно въевшимся в кожу. Юнги чувствовал его даже здесь. Даже в себе.       Он вошёл, не глядя на Тэхёна, шагнул на прохладный кафель — и сдёрнул с себя всё, что оставалось. Рубашка упала комком у его ног. Остальное и так было снято.       Тэхён стоял у края, проверяя воду рукой. Без слов. Он не тянулся, не касался, только взгляд — скользящий, привычно тяжёлый, но без вызова. Впервые за вечер — просто живой.       — Залезай, — сказал он.       Юнги не ответил. Перешагнул край и опустился в воду, медленно, с тихим, почти сдавленным выдохом, когда тепло коснулось промежности. Всё ещё болело. Глубоко, неприятно, но по-своему сладко. Он откинул голову на край, открывая шею. Закрыл глаза.        Тэхён сел рядом. На колени. Взял губку, которой недавно был вымыт омега, и гель для душа. Его рука скользнула в воду, прикоснулась к Юнги — между ног. Осторожно, будто извиняясь за излишнюю грубость.       — Я не знал, кто он, — тихо. Голос глухой, приглушённый звуком капель. — Только что он звал на помощь. Что был окружён. Что пах... иначе.       Юнги дернулся, но не открыл глаз.       — А потом я увидел лицо. Он был весь в страхе, в слезах, и я... — Тэхён провёл губкой по бедру, потом — глубже, между ягодиц. — Я не смог пройти мимо.       — Герой, блядь, — выдохнул Юнги, но не отстранился.       — Нет. Просто что-то внутри не дало. Потащило туда.       Юнги молчал. Только щёлкнул языком, будто хотел плюнуть.       — А потом? — тихо.       — Потом увидел тебя. Как ты смотришь. Как будто я изменил тебе. Хотя я даже не тронул его, как ты мог подумать.       Юнги открыл глаза. Взгляд острый, злой, но усталый.        — А сейчас?       Тэхён замер.       — Сейчас я хочу узнать его имя.       Губка остановилась. Вода чуть плеснула. Юнги вскинул бровь.       — Ты думаешь о нём?       — Думаю, — честно. — Потому что он пахнет, как... Я не знаю. Не могу описать...       Молчание затянулось, переплетаясь в смеси запахов.       — Ты ебанутый, — прошипел Юнги. — Думаешь, мне понравилось, как ты везешь домой какого-то дрожащего, потеющего, обдолбанного омегу, а потом смотришь на него так, будто он твой подарок на всю жизнь?       — Я не смотрел.       — Не пизди.       Тэхён молчал. Юнги схватил его за запястье, сжал. В воздухе снова заплескалась мята. Ванна пахла телами, потом, лавандой и гневом, который не выгорал. Только сливался в общий пар, оседал на коже. Юнги позволил Тэхёну вымыть себя до конца. Не потому что простил. А потому что хотел чувствовать каждое касание. И помнить, что будет, если тот солжёт. Запахи столкнулись вновь: холодная хвоя с пронзительным дымом мяты и остаточным, всё ещё витавшим в воздухе, ласково-острым шлейфом лаванды.       — Мы с тобой ещё не обсудили наш развод, а ты уже спасаешь какого-то омегу. Или ты всё уже решил? — Юнги глядел в упор. В груди гудело. — Или думал, что можно просто трахнуть меня, и я всё прощу?       Тэхён не ответил сразу. Только потом выдохнул:       — Я бы предпочёл тебя, а не его. Просто правда не мог оставить его...       — Да иди ты.       Пар в ванной уже начинал оседать на плитке, как запоздалый туман, в котором всё ещё витал лавандовый след. Он впитался в кожу, в пар, в память, был словно тонкая сеть, раскинутая под кожей. Внутри ещё пульсировало, потому что из него всё ещё медленно вытекал остаточный жар чужой спермы, вязкой, густой, неприятно тёплой. Он ненавидел это.       И жаждал снова.       — Ты закончил? — процедил он, не глядя на Тэхёна. — В следующий раз хотя бы предупреди, прежде чем кончить.       — А ты бы позволил? — спокойно отозвался тот.       — Иди к чёрту, — выдохнул Юнги.       Горячая вода смешивалась с остатками, медленно уносила их, вместе с каплями, скатывавшимися по коже.       — Всё ещё пахнет им, — пробормотал Юнги.       — Я знаю, — Тэхён выжал губку и снова провёл вверх, ближе к паху. — Он везде. И на тебе, и на мне. Даже в воздухе.       Юнги застонал сквозь зубы — не от боли, от бессилия. Он схватил Тэхёна за волосы и резко потянул к себе, заставляя того взглянуть ему в глаза.       — Не думай, что всё что было до, что-то меняет, понял? Ты всё ещё мудак. Ты всё ещё притащил его. И ты всё ещё хочешь его. И не важно какие благие намерения ты испытывал.       — Говоришь так, будто я трахнул его на твоих глазах, — Тэхён чуть приподнял бровь, не отводя взгляда.       Пауза. Горячий пар. Капли воды.       — Помой меня уже, — выдохнул Юнги и отпустил волосы. — Быстрее. Пока я не дал тебе в морду.       Тэхён усмехнулся. Но продолжил. Медленно, размеренно, отмывая каждый след — и будто не с тела, а с чего-то глубже. Что не смывается водой.       Когда он закончил, Юнги так и не пошевелился. Только чуть дрожал — от холода, злости или от того, как нежно его сейчас вытерли полотенцем. Словно не было ни чужого омеги в их доме, и ссоры в клубе и разговоре о разводе.       — Одевайся, — сказал Тэхён спокойно, бросив взгляд через плечо. — Я налью тебе коньяк. И ты наконец придешь в себя.       Юнги не ответил. Только зажмурился, на мгновение прикрыв лицо рукой. Он всё ещё злился. Но встал.        Он вернулся в спальню босиком, на цыпочках, будто опасаясь потревожить воздух. За дверью всё было иначе. Темнее. Тише. Сладко — до приторности. Запах омеги распластался в пространстве, как парфюм, впитанный в подушки, ткань, стены. Не свежий, не едкий — наоборот, густой, сладкий, с лавандовым шлейфом и чем-то таким... тёплым, почти инстинктивным. От этого запаха у Юнги заныла переносица. Он сжал челюсть.       Омега спал на спине, раскрывшись, как щенок: нос чуть сморщен, губы приоткрыты, щёки порозовели. Лежал в его футболке и штанах Тэхёна, утонув в хаосе свитого из их запахов. Юнги подошёл ближе, будто сам не понял зачем. Сел на край кровати. Протянул руку. Пальцы замерли в воздухе, но всё же коснулись — чуть-чуть, за скулу, вдоль щеки. Кожа была тёплая. Удивительно мягкая. Он убрал руку почти сразу, будто обжёгся.       — Что ты в нём нашёл, — тихо, почти беззвучно, — чего нет во мне?       Ответа не было, только медленное дыхание омеги. Ритмичное, глубокое, чужое.       Юнги скрипнул зубами. Поднялся. Открыл шкаф, нашёл чистые штаны, натянул их, следом и футболку, хотя хотелось стянуть свою любимую с чужого спящего тела. Он вышел и прикрыл за собой дверь, всё ещё ощущая чужой запах в лёгких, что оседал неприятным зудом внутри.       Гостиную заливал мягкий жёлтый свет. Коньяк уже стоял на столе — открытая бутылка, бокал наполовину полон. Тэхён сидел на диване, в той же рубашке, что и раньше, расстёгнутой, будто не собирался переодеваться. Голова откинута назад, глаза закрыты, и запах приятный, словно окутывающий и защищающий от чужого запаха, что тонким шлейфом тянулся из их спальни.       Юнги подошёл молча. Взял бокал сделал пару глотков и только тогда тяжело и резко произнес:       — Если ты думаешь, что я приму всё это спокойно, то ты, блядь, ошибаешься.       Тэхён медленно открыл глаза. Повернул голову — не сразу, будто в полусне. Его взгляд скользнул по Юнги, остановился на бокале в его руке, на все ещё влажной коже на шее.       — И что ты хочешь, Юнги? — тихо. — Чтобы я извинился, что притащил его домой?       — Хотел бы, чтобы ты не тащил его в наш дом, — голос сорвался. — Ни домой, ни в ванну, ни в нашу постель.       Он поставил бокал на стол с глухим стуком.       — Ты так был против развода, а теперь что? Сука, не думай, что я не вижу, как ты на него смотришь. Как будто он дышит, а ты вдруг вспоминаешь, как это — жить, — с горечью в голосе и запахе резко проговорил Юнги.       Тэхён молчал. Сжал челюсть. Лицо обострилось.       — Он был в опасности, — выдавил он. — Я не мог оставить его.       — А теперь он в нашей постели. В моей футболке. Ты это называешь помощью?       Тэхён резко поднялся, шагнул ближе.       — Я ничего с ним не сделал, Юнги.       — А я и не спрашиваю, трахал ты его или нет. Я спрашиваю: что ты чувствуешь, когда смотришь на него?       — Ничего, — отрезал Тэхён. — Он просто… слабый. Один. Ты сам видел, в каком он был состоянии.       — Не ври мне, — рвано. — Ты никогда не умел.       Юнги подошёл ближе. Почти вплотную. Его взгляд вцепился в лицо мужа, будто хотел разорвать его глазами.       — Я знаю тебя, Тэхён. Лучше всех. И знаю, когда ты цепляешься. За того, кого хочешь удержать. — Он — не я, — добавил он, тише. — Но ты почему-то смотришь и думаешь именно о нём.       Тэхён опустил взгляд. Пальцы дрогнули.       — Я не пытаюсь найти тебя в нём, — почти шёпотом.       — А выглядит так, будто хочешь, — Юнги усмехнулся — без радости, с горечью. — Потому что я всё ещё здесь. Всё ещё не подал на развод. Думал, дать нам шанс. Но кажется, ошибся думая о том, что ты всё ещё любишь меня.             Он развернулся, будто не хотел больше продолжать этот разговор. Тяжело выдохнул прикрыв глаза.       — Я люблю только тебя. Этот омега ничего не значит для меня, — тут же произносит Ким и касается пальцами запястья Юнги.       — Любишь? Звучит смешно, Ким, — выплёвывает Мин и отдёргивает руку, будто сбегая от чужого прикосновения. — Я всё ещё твой, блядь, Тэхён. Даже после того, как ты вытащил незнакомого омегу из клуба и притащил в наш дом. Даже после того, как ты кончил в меня, хотя я это ненавижу. Хотя, кажется я уже не твой, верно? — Он обернулся. — Скажи мне, Ким. Я тебе всё ещё нужен?       Молчание сгустилось. Тэхён сделал шаг, смотря в чужие глаза.       — Нужен, — глухо. — Ещё как. И на этом — тишина. Словно затишье перед чем-то новым. Или перед самой удачной бурей. Не примирением. Им тут ещё даже не пахнет.       — Что ты нашёл в нём, такого, чего нет во мне? — выдохнул Юнги отводя взгляд от Тэхёна. — Ты можешь сказать?       Юнги вздрогнул, когда пальцы мужа коснулись его лица. Он отшатнулся, но не ушёл.       — Не трогай меня, если не знаешь, что сказать, — рыкнул Юнги бросив на альфу злой взгляд.       — Я знаю, — Тэхён посмотрел в упор, — что ты нужен мне. Что ты мой муж и любовь всей моей жизни, Юнги.       — А он? — голос сорвался, будто брызнуло стекло. — Кто он тебе теперь? Любовник? Что дальше? Скажешь, что ты чувствуешь к нему больше, чем ко мне?       Тэхён не ответил. Только осторожно провёл ладонью по шее Юнги, большим пальцем вдоль линии подбородка. Тот вздрогнул.       — Я всё ещё люблю тебя, — тихо. — И ты это знаешь. Сколько раз я ещё должен повторить тебе это?       — Тогда почему... — Юнги выдохнул, тяжело, будто нырнул под воду. — Почему мне так больно?       Тэхён обнял его, так же нежно и трепетно, как в первые годы, когда ссорились до хрипоты, а потом долго стояли в объятиях, пока всё не отпускало. Тело к телу. Запах к запаху. Юнги сначала не двигался. Затем кулаками врезался в его грудь — один раз, другой. Больше от бессилия, чем от ярости. А потом сдался. Щека легла на плечо. Губы дрожали.       — Ты мой, Тэ... — прошептал он. — Мой, слышишь? Я не отдам тебя просто так. Никому. Даже ему. И плевать, что я хотел развестись. Ты только мой, слышишь?       — Я твой, — отозвался Тэхён, целуя его в висок. — Всегда был. Всегда буду. И никто не сможет заменить тебя в моей жизни.       Запахи переплелись — хвоя и гроза, дым и ледяная ель, мята и боль, что никак не рассеется. Юнги позволил себе дрожь. Только сейчас. Только в этих руках. Только здесь.       В комнате наконец стало по-настоящему тихо. Не потому, что все слова были сказаны. А потому, что они хотя бы услышаны.       — Я твой, — прошептал Тэхён, вновь, как заклинание. — Всегда.       Юнги будто не слышал. Или слышал, но не верил. Он всё ещё сжимал в кулаках ткань его рубашки, упрямо прижимался щекой к плечу, прятался — не от слов, а от себя. От чувства, что горело внутри и расплавляло изнутри, как воск. Его запах дрожал, будто не знал, во что перейти — изначально злой, терпкий, как горький хвойный дым после пожара. Теперь он ломался, срывался на нотки смолы, тяжёлой влаги, чего-то откровенно бессильного. Это раздражало Юнги. Но не хватало сил бороться.       Тэхён не отстранился. Не возразил. Только чуть наклонился и поцеловал в висок. Мягко, медленно. Не для страсти. Для того, чтобы Юнги понял: он здесь единственный любим Тэхёном. От него пахло привычной мятой, только без грозы — свежей, мягкой, будто влажный воздух перед рассветом. Его аромат был стабилен, ровен, как дыхание, как точка опоры. Он не давил — просто был рядом. Успокаивал.       — Не могу, — прошептал Юнги. — Не могу тебя потерять.       Он не замечал, как дрожит. Как по щекам катятся слёзы. Даже не пытался смахнуть их. Только дышал — срываясь, глухо, будто изнутри выдавливало всё, что годами держал в себе.       Тэхён взял его за руку — осторожно, как берут раненную птицу, и повёл к дивану. Присел сам, притянул на колени. Юнги сел, не сопротивляясь. Его голова опустилась на грудь Тэхёна, волосы растрепались по плечам. Он выглядел уставшим. Настолько, что даже боль в теле больше не волновала. И запах тоже устал. Стал мягче — как хвоя, потонувшая в воде. Терпкость осталась, но уже без остроты. Словно то, что жгло, выгорело.       — Прости, — выдохнул он. — За то, что не сразу понял. За то, что ревную. За то, что слабый.       Тэхён вздохнул и провёл губами по его щеке — не отрываясь. Он сцеловывал слёзы, будто мог забрать их с собой. Пальцами скользнул по затылку, гладил волосы, касался выбритых колючих висков, трепетно, будто боялся снова потерять.        — Ты не слабый, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Ты просто любишь. Как и я тебя.        И снова поцеловал. В уголок губ. В щёку. В висок. Там, где слёзы всё ещё не высохли. Юнги впервые за вечер не отшатнулся. Не огрызнулся. Только дышал, закрыв глаза. Его дыхание стало мягче.       Они не говорили больше. Не нужно было. В этом касании, в этих поцелуях, в этих руках и пальцах, что гладили спину и держали за талию — было всё. Признание. Боль. Нежность.       Запахи смешивались. Мята оставалась устойчивой, как выдох в темноте. А хвоя — уже не как злость, а как след боли, что не ушла, но больше не рвётся наружу. Юнги прижался к Тэхёну крепче, согнулся в его объятиях. Голову прижал к его шее, губы коснулись ключицы.       — Не отпускай, — почти беззвучно.       — Не отпущу, — ответил Тэхён, уже укрывая их пледом со спинки дивана.        И они заснули — как в юности, в одиноком тепле друг друга, под гулкой тяжестью неразрешённого, но уже не такими чужими, как были до этого разговора. Только их дыхание звучало в комнате, пропитавшейся потом, лавандой, мятой и хвойной усталостью.

***

       Медленный вдох. Потом второй — дрожащий, рваный. Горло пересохло. Во рту неприятно сухо, будто всю ночь его кормили песком. Глаза открылись в полутьме — под веки сразу хлынул утренний свет, и Чонгук зажмурился, резко втянул воздух.       Чужое. Всё.       Постель — слишком мягкая, пахнущая не его порошком. Одеяло — тяжёлое, чуть соскользнувшее с плеча. Простыня под телом прохладная, чужая, и от этого по позвоночнику медленно поползла липкая струйка страха. Он подскочил — сердце ухнуло в живот, грудь сжало. На нём была чужая футболка. Просторная, пахнущая лесом и дымом. Чьи-то штаны свалились чуть ниже бёдер, завязки были распущены, как будто их небрежно натягивали одной рукой.       — Где... — сипло, сам себе.       Он вцепился пальцами в одеяло, дыша шумно, как после бега. Тело покрывал холодный пот. Комната была светлой. Панорамные окна, плотные шторы, приятный интерьер: холодный минимализм, мягкий ковер, деревянные панели, полка с пластинками. И тишина. Слишком тихо.       Он сполз с кровати, босыми ногами коснулся мягкого ковра. Лёгкий запах лаванды тлел в воздухе, но за ним шёл иной аромат — терпкий, тревожный. Альфы. Один — еловый, пронзительно-свежий, второй — тёплый, мятный, как гроза в разгар лета. Вместе — слишком насыщенно, слишком глубоко. Запах бил в нос, и от этого живот скрутило, как и все внутри него.       Чонгук потянул за край футболки, будто она могла прикрыть его от всех воспоминаний сразу. В голове всплывали обрывки: клуб, музыка, выпивка… пальцы, касавшиеся бедра, вспышка паники, а потом — голос. Низкий, чужой, но почему-то успокаивающий. И руки, сильные, уверенные — выносившие его наружу. Потом вода. Тепло. Мыло. Пальцы в горле. Все размыто и не до конца понятно крутилось вспышками в голове, словно калейдоскоп.       Он прикусил губу, ощутив, как всё нутро вздрагивает от стыда и страха. Он не знал, что с ним было. Что могли сделать. Что уже сделали.       — Доброе утро, — прозвучало из-за двери, и он вздрогнул, чуть не вскрикнул.       На пороге стоял альфа. Без верхней одежды, в чёрных домашних штанах, волосы чуть растрёпаны, хотя и было собраны резинкой чуть ниже макушки, в руках — поднос с чашками и тарелкой. Его запах был мягче, свежий, как раннее утро — и Чонгук будто уцепился за него, инстинктивно. Было страшно, но рядом с этим запахом чуть легче дышать.        — Я… я уже ухожу, — пролепетал Чонгук, делая шаг назад, будто зверёк, загнанный в угол.       — Подожди. — Голос был спокойным, сдержанным. Ни давления, ни угрозы. Только уверенность. — Поешь. Потом мы вызовем тебе такси.       Чонгук опустил глаза. Не знал, куда смотреть. В чужие глаза боялся. Взгляд зацепился только за чашку — она дымилась. И пахла так же, как тот голос в темноте. Притягательно.        — Где я? — все таки вырвался вопрос с уст омеги.        — У нас. — Тэхён поставил поднос на тумбу и присел на край кровати. — Вчера... ты был не в лучшем состоянии. Мы не могли тебя оставить.       — Мы?       На этом вопросе в комнату вошёл ещё один мужчина. В белой майке, волосы убраны назад, взгляд острый, будто лезвие под кожей. В руке — стакан с тёмной жидкостью. Пахло алкоголем и гневом. Его запах стал другим — насыщенным, пронзительно-терпким, как ель, смятая ногами. В нём кипело раздражение, и Чонгука аж передёрнуло. Этот запах был опасен.       — Я вызову тебе такси, — отрывисто проговорил он, доставая из кармана домашних штанов телефон.        — Я... — Чонгук сглотнул, дыхание сбилось. — Простите.       — Тебе не за что извиняться, — отозвался Тэхён, не сводя взгляда с омеги. — Просто позавтракай.        Он пододвинул к нему чашку.        — Мы не причинили тебе вреда. Мы не знали твоего имени, а про адрес я вообще молчу.        Чонгук чуть дрогнул, сжал пальцы на ткани. Губы дрожали.       — Чонгук. Меня зовут Чон Чонгук.        Юнги замер. Только пальцы сжали стакан крепче. Запах стал резче — едкая ель, словно что-то в имени Чонгука задело глубже.       Тэхён же кивнул. Улыбка у него была усталая, но настоящая. Его мята вновь потянулась в сторону омеги, свежая, успокаивающая, будто утренний ветер.       Тишина давила, как одеяло, набитое чужим дыханием. Юнги стоял у стены, напряжённый, с прищуром, будто сам пытался взять себя за горло, не дать сорваться — но запах выдавал его сильнее, чем голос. Острый, смоляной, с еле уловимыми колкими нотами еловой хвои — раньше он был терпким, сдержанным, как утренний туман. Сейчас же резал, как ледяной ветер. И Чонгук, уловив перемену, будто сжался. Сердце застучало в груди, в горле — ком, ладони сжались в простынях.       — Я… — Чонгук сглотнул, голос дрогнул.       Он резко опустил голову, будто чужой запах обжёг его. Он был словно не к месту — чужой. И ещё больше чужой, когда запах раздражённого альфы будто нарастал, как раскалённая спираль.       Юнги шагнул ближе.       — Твои вещи все испачканы, — процедил. Не потому что волновался — просто потому что хотел сказать хоть что-то, что не сорвётся обвинением. — Мы найдём тебе чистое.       Чонгук дёрнулся, взгляд метнулся к полу.       — Не… не надо. Я… я сам доберусь. Только скажите, где я, и…        — Хватит, — голос Тэхёна оборвал дрожащий лепет.       Он всё ещё сидел на краю кровати, наблюдая за всем. Но заметив перемены в запахе Юнги, больше не смог молчать. Его запах был другим — свежим, влажным, с мятной прохладой, как утро после грозы. Он вплёлся в остроту хвои и чуть приглушил её, сбил напряжение.       — Мы вызовем тебе такси, — мягко продолжил Тэхён. — И подберём одежду. Что-нибудь найдём, чистое и удобное. Не переживай.       — Но я… — Чонгук снова запнулся, уткнулся в пол, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Я ведь… не просил о помощи. Я просто… оказался здесь. Простите.        Юнги отвернулся. Запах его чуть приглушился, но колкость осталась — не к омеге, нет, скорее к самому себе. Или к Тэхёну. Или ко всему вместе.       — Обувь... — пробурчал он. — Где-то в ванной, кажется.       Он ушёл в коридор, не глядя назад. Только его запах всё ещё оставался — и Чонгук сглотнул, сжавшись сильнее.        Тэхён подошёл ближе. Не касаясь, не вторгаясь.       — Всё в порядке, — тихо. — Мы правда не хотели напугать тебя.        Омега поднял взгляд. В глазах — тревога, почти паника, сквозь которую пробивался тупой, болезненный стыд. Он кивнул — быстро, слабо — и прошептал:       — Спасибо.       Тэхён задержался рядом чуть дольше, чем стоило. Не смотрел на Чонгука, только дышал — ровно, глубоко, будто пытался удержать в себе что-то, что рвалось наружу. Мята с дымом осталась в воздухе, окутала омегу плотной, чуть влажной вуалью. И тот невольно втянул носом — коротко, будто испугался, что это будет замечено.       — Пойдём, — негромко сказал альфа. — Найдём тебе во что переодеться.       Он обернулся и направился в коридор. Чонгук встал — неуверенно, почти споткнувшись, зажимая подол чужой футболки. За ним осталась мята, тяжёлая ель и след простыни, сбитой на кровати, пахнущей страхом.       Комната, куда они зашли, была просторной. И другой — здесь не пахло сном, здесь пахло кожей, лёгкой горечью мужского одеколона и чем-то дорогим, незнакомым. Шкаф — распахнут. На диване — груда рубашек, футболок, свёрнутые штаны. Явно Юнги перебирал.        Он и сейчас стоял у окна, спиной, в чёрной футболке, волосы убраны, виски подчёркнуты ровной линией выбритой кожи. Злился — не гневно, а глухо, устало. Так, как злятся только на тех, кого не хотят отпускать.        Чонгук остановился в дверях. Юнги не обернулся.        — Возьми серую, — бросил коротко. — Она мягче. И штаны на завязках. Они чистые.        Омега не сразу двинулся. Его ноги будто приросли к полу. Но взгляд — всё же — метнулся к дивану в углу гардеробной. Он не знал, что выбрать, но потянулся к серой футболке, как велено. Ткань была тёплой, чуть пахла тем, кто её носил.       Юнги бросил взгляд через плечо. Его глаза скользнули по тонкой спине омеги, по пальцам, судорожно вцепившимся в ткань. Вдох. Резкий. Запах лаванды снова ударил в грудь — мягкий, сбивающий с толку. Он был всюду и это раздражало.       — Что он нашёл в тебе такого, чего нет во мне? — выдохнул Юнги, почти не слышно, снова задаваясь тем же вопросом что и ночью.        Но Чонгук услышал. Дёрнулся, как от пощёчины. Губы сжались.        — Простите, — снова.        Он не знал, за что. Просто — было нужно. Юнги отвернулся окончательно.       — Одевайся. Такси уже ждёт.        И ушёл. Оставив Тэхёна в дверях, с чуть напряжённой линией плеч и глазами, устремлёнными на омегу, который никак не мог решить, где стоит переодеться.        — Хочешь — иди в спальню, — тихо сказал Тэхён. — Я подожду в гостиной.        Чонгук вздрогнул, вскинул глаза. На мгновение замер, будто ждал подвоха — но тот не последовал. Тэхён просто стоял, всё так же, не двигаясь.        — Спасибо, — прошептал омега.        Он отвёл взгляд, сжав в руках одежду и помедлив, развернулся и пошёл обратно — шаги почти неслышны, босые, лёгкие, как у ребёнка, который боится быть слишком громким. Он прошёл мимо Тэхёна, с чуть сбившимся дыханием, но тот не двинулся. Только запах стал мягче — мята с тёплым дымом. Успокаивающий, будто ветер в окно.        Чонгук прошёл по коридору, толкнул знакомую дверь, и вернулся в спальню.        Там было всё так же — но уже иначе. Воздух в ней был тяжёлым — пахло посторонним, альфами, теплом постели, в которой он провёл ночь, и... собой. Он чуть поёжился. Вещи, что были на нём ночью, уже мягко скользили с его тела и ложились на стул: чужая футболка, мягкая, пахнущая чем-то прохладным, мокрым и сдержанным; штаны с завязками, едва державшиеся на бёдрах и всё ещё с примесью его собственного морозного запаха. Он неловко натянул другие вещи, опустил голову. Снова пахло чужим. Таким, что хотелось то ли укутаться в эти запахи, то ли сбежать куда подальше от них.        Чонгук вышел из спальни неловко — футболка была слишком велика, штаны спадали с бёдер, и он держал их рукой, будто боялся, что в любой момент с него всё слетит. Босиком. Он так и не спросил про обувь.        В коридоре пахло слабее, свежее — он узнал запах одного из альф, что был более нежным с ним и чуть потянулся к нему, прежде чем резко остановился. Из гостиной донёсся глухой голос:        — Я принес твою обувь. Она у двери, — бросил Юнги сидя в гостиной в кресле.        Тэхён уже стоял у выхода. Он не обернулся.        — Пошли, — сказал тихо. — Я провожу.        Такси уже стояло у подъезда. Мин подтвердил это коротким сообщением на телефоне. Он, молча, налил себе ещё один стакан коньяка, без звука, только тонкое касание стекла о гранит и тихий глухой плеск алкоголя.        Они прошли мимо Юнги. Тот не поднял взгляда. Его запах был другим: теперь горчил крепким спиртом и сдержанной злобой. Он стал суше, плотнее, с отголосками ели, но уже без прежней ярости. Чонгук сбился в шаге, почувствовав это, и запах лаванды в нём дернулся, как сожжённый фитиль. Болью. Он уткнулся в Тэхёна почти плечом, даже не осознав, и тут же отшатнулся.       — Прости, — снова шёпотом. — Я не хотел… мешать.        — Ты не мешаешь, — отозвался Тэхён, мягко, глядя перед собой. Он наклонился, помог натянуть куртку, которую прихватил с вешалки.        Он подхватил обувь омеги, что смотрелась чуждо среди той, что была их с Юнги. Чонгук покраснел, стоило чужим пальцам коснуться его щиколотки понимая и помогая обуться.        — Ты бы ещё замуж его позвал, — ядовито бросил Юнги, что стоял в проёме двери.        Альфа неожиданно для себя, решил выйти и застал не самую приятную картину.        — Юнги, — рыкнул на мужа Ким, бросив недовольный взгляд на того.        Тэхён выпрямился и под пристальным надзором Юнги, взял Чонгука за локоть, потянув к выходу из квартиры. Они дошли до лифта. За стеклянной дверью начинало светать — туман клубился над улицей, свет фонарей гас. Лифт тихо щёлкнул, двери открылись. Чонгук шагнул внутрь, но прежде чем двери закрылись, он вдруг вскинул голову.        — Спасибо… за всё.        Тэхён смотрел ему вслед, не отвечая. Лишь кивнул — почти незаметно, как будто в ответ на что-то только внутри себя.        Когда двери сомкнулись, вокруг осталась только тишина.        В пентхаусе стало особенно тихо, когда двери лифта сомкнулись. Даже улица за стенами казалась тише, будто выдохлась, выждав, пока чужой запах окончательно исчезнет из пространства.        Тэхён вернулся в квартиру. Руки в карманах, волосы снова собраны в резинку — привычным жестом, будто отгородиться. Он прошёл вглубь и остановился в проёме между кухней и гостиной, молча глядя на Юнги. Тот снова сидел в кресле, полубоком, с ногой, закинутой на другую, сигаретой в пальцах и полупустым бокалом в другой руке.        Запах хвои снова стал суше. Смолистый, злой, с привкусом пепла. Как будто весь дым — не от сигареты, а изнутри.        Юнги не обернулся.        — Он оставил мою футболку и твои штаны, что теперь пропахли им, — бросил. — Может, положишь под подушку? Или сразу пойдешь на запах подрочишь?        Тэхён выдохнул. Не глубоко — просто, чтобы не сорваться.        — Юнги…        — Что? — тот повернулся, но не до конца. Только подбородком. — Не в духе? А я, по-твоему, как, блядь, должен себя чувствовать? Ты принёс в наш дом омегу. В нашу постель.        — Мы ведь обсудили это ночью. Я люблю тебя. Знаешь, что я не переживу, если ты действительно уйдёшь.        Тэхён шагнул ближе и спокойно продолжил:        — Он был напуган. Один. Его чуть не изнасиловали. И я… я просто сделал то, что должен был.        — Нет. Ты сделал то, что хотел, — резко. — Не надо прикрывать это благородством.        Тишина снова повисла между ними. Только коньяк покачнулся в бокале, отблеск света дрожал на кожаном подлокотнике кресла.        — Может, давай всё-таки разведёмся? — тихо, сдержанно, но с усталой ясностью. — Я видел достаточно, чтобы понять всё. Наш брак уже ничего не спасёт. Особенно после этой ночи.        Юнги вскинулся — как пёс, которому наступили на хвост. Запах — резкий, с новой волной раздражения, но на дне — страх. Настоящий. Глухой.        — Думаешь, я хочу развод? — прошипел Ким. — Думаешь, я не разрывался между тем, чтобы тебя удержать… и не сдохнуть самому, от того, что каждый день ты становился дальше?        Тэхён подошёл, сел напротив. Медленно, не отрывая взгляда.        — Скажи, чего ты хочешь на самом деле, Юнги.        — Я хочу, чтобы ты был только мой, — голос хриплый. — Чтобы ты смотрел на меня так, как когда-то. Чтобы я не чувствовал, что проигрываю кому-то, кого ты даже не знаешь толком.        — Ты не проигрываешь, — тихо.        — Тогда почему ты так смотришь на него?        Молчание. На этот раз — тяжёлое. И Тэхён, впервые за всё утро, потянулся вперёд. Касание — к запястью, лёгкое. Его запах — всё ещё мятный, свежий, с лёгкой грозовой тяжестью, но сейчас — мягче. Сдержанней.        — Потому что я не понимаю, что с нами, Юнги. А не потому, что он кто-то, кого не хватает в моей жизни.        Юнги закрыл глаза. Сжал пальцы на бокале. Потом, наконец, прошептал:        — Тогда, пожалуйста… не лги мне. Ни словом. Ни запахом. Ни телом.        Тэхён кивнул.        — Ни капли.        Юнги не сразу ответил. Его плечи напряглись, как будто каждое слово, каждое касание от Тэхёна — не утешение, а соль на открытую рану. Он сидел в этом мнимом объятии, как в капкане, не реагируя, но и не отталкивая. Сжимал челюсти. Слушал. И молчал.        — Слишком поздно, — прошептал наконец. — Ты говоришь это после того, как уже совершил ошибку. Твой запах говорит больше, чем ты сам хочешь сказать.        Тэхён не отступил. Только чуть сильнее сжал пальцами его лопатки.        — Он был напуган, Юнги. Сколько раз тебе ещё это сказать?        — А я что? — голос сорвался, стал глуше. — Я — не был?        Он вырвался. Резко. Не больно — просто поднялся и отступил на шаг, чтобы дыхания не касались. Чтобы запах не сбивал с ног.        — Я думал, что смогу, — выдохнул. — Думал, что переживу. Но ты даже не дал мне шанса. Ты сразу выбрал.        — Я не выбирал, — тихо.        — Тогда почему я чувствую себя брошенным? — почти вскрик, с надломом. — Почему мне кажется, что я уже третий лишний в твоей жизни, когда он появился рядом, хотя раньше я был единственным?        Он замолчал. На секунду. Потом резко провёл ладонью по лицу — чтобы скрыть не то слёзы, не то ярость.        — Я хотел развод не потому, что разлюбил. А потому что не мог больше думать о том, что наши отношения уже не будут как прежде.        Молчание. Тяжёлое, гулкое. Только дыхание. И как-то сразу — запах хвои стал глуше. Влажнее. Грустнее. Словно лес выдохся после ливня.        — Я все ещё люблю тебя. Но я готов отпустить тебя, если твой альфа выбрал его, а не меня, — чуть тише произнёс Юнги.        Он прошёл молча мимо Тэхёна. Взял со стола сигареты, прихватывая их на ходу, недопитую бутылку и шагнул к винтовой лестнице у стены — та, что вела прямо на крышу. Ветер выдохнул свежестью. Было около восьми утра. Небо едва золотистое, с подсветкой на облаках и сонным городом внизу.        Дверь за Юнги медленно закрылась. И осталась лёгкая завеса хвои, горькая, упрямая. Словно напоминание: я ещё здесь. Но уже на грани.        Наверху терраса дышала рассветом. Свежесть утра пахла мокрой зеленью, ночным городом и чем-то почти домашним — как будто здесь ещё не прозвучала ни одна ссора. Цветы в кадках — густые, разноцветные, местами всё ещё влажные от росы. Фонарики не успели погаснуть и мерцали тихо, не мешая небу светлеть.        Юнги опустился на диванчик, поставил бокал на деревянный стол, поджёг сигарету сразу делая затяжку и выдохнул дым в небо. И позволил — на минуту — чувствовать себя свободным. Или хотя бы одиноким. Словно смирился со всем.

***

       Такси уехало, оставив за собой только выхлоп и дрожь пальцев на коленях. Чонгук поднялся по лестнице, всё ещё чувствуя, как ткань чужой футболки липнет к плечам, а запах — не его, двух альф, их дома — преследует на каждом шаге. Он дрожал. Но не от холода.        В квартире было тепло, когда он толкнул дверь спустя несколько попыток отрыть её ключом. Как будто никто даже не подумал приоткрыть окно.        И тут же в нос ударил запах. Яркий, приторный: цитрусы, вишня, густой, как леденец, и липкий до тошноты. А за ним — другой. Цветочный. Лилии, розы. Чужой.        — О, ты вернулся, — голос Чимина был такой, как обычно. Без тревоги. Без паники. Без вопросов. — Мы уже думали, ты заночевал у кого-то. — Мы?        Гук застыл на пороге. Его взгляд скользнул вглубь комнаты, туда, где на диване, под пледом, лениво вытягивался кто-то с яркими волосами. По запаху точно омега. Не знакомый. В его квартире. В его месте.        Тот обернулся. Их взгляды пересеклись на долю секунды. И Чонгук ощутил неловкость. Но четко увидел в чужих глазах равнодушие.        — Тебя кто-то проводил? — Чимин подошёл ближе, нюхая, щурясь. — Ты… пахнешь… странно.        Гук чуть отшатнулся. Словно бы слова были грязнее, чем запах, что въелся в его кожу. Он не ответил.        — Где ты был вообще? — почти сразу спросил Чимин снова. Не с беспокойством. Просто с раздражением, будто он задержался после школы.        — Я… — голос сорвался. — Меня чуть не… Ты меня бросил, Чимин.        Тот вздёрнул бровь. Вишнёвый запах стал кислее, как перебродивший сироп.        — Не драматизируй. Ты взрослый. Справился же, раз вернулся, — закатив глаза говорит омега. — К тому же, я сказал что ухожу с Хосоком.        — Ты... ушёл, будто не ты меня притащил в тот клуб, — Чонгук кивнул в сторону незнакомца, не спрашивая имени, и так уже понял что тот Хосок. Он сжал пальцы в кулак. — Даже не оглянулся.        — Потому что ты говорил, что не хочешь оставаться. Я думал, ты ушёл.        — А ты не мог проверить?        Чимин фыркнул.        — А ты не мог сразу отказать в походе в клуб?        Молчание навалилось густо. Чонгук вдруг понял, что в этой квартире пахнет всем — кроме него. Ни лаванды, ни чая, ни холода. Ничего не осталось. Его запах вымыло чужими.        Он прошёл мимо, не глядя. К себе. Лишь бы подальше от всего.        И только в дверях услышал:        — Ты можешь не шуметь? Мы... не спали почти. А у Хосока голова болит.        Чонгук не хлопнул дверью, хотя очень хотел. Просто тихо закрыл её. Как будто это он был гостем.        В комнате стояло тошнотворное чувство: всё на своих местах, но будто не его. Простыни мятые, как будто он сам себя оттуда выдернул. Одежда, что лежала на стуле, казалась чужой — как будто носил её кто-то другой. Он провёл рукой по себе — по футболке, по руке — и содрогнулся. Всё ещё пахло. Мятой. Хвоей. Дождём. Альфами.        Чонгук резко схватил полотенце, которое оставил вчера вечером на кровати, и выйдя из комнаты пошел в ванную. Уже внутри, он заперся и сразу открыл кран. Вода лилась с резким шумом, и он сдёрнул с себя всё — футболку, штаны, всё, что не было его. Кинул в угол ванной, будто хотел забыть. Потом залез в воду. Горячую. До красноты кожи.        Он долго тёр кожу мочалкой. Будто хотел содрать её вместе с чужими запахами. Но те словно въелись в кожу так, словно всегда были с ним. Даже пахнущуй мандаринами гель не спасал.        Когда он вышел — в полотенце, с мокрыми волосами — в комнате уже было темно из-за резко нахлынувших туч, что сковали солнце. Окно распахнуто. Ветер гнал шторы, будто звал. Чонгук сел на край кровати. Не двигаясь. Пока с кухни не донеслось:        — Тебе обязательно устраивать это шоу? — резкий голос Чимина было слышно из коридора.        Он не ответил. Не хотел. Не знал, как.        — Я понимаю, ты на нервах, — голос Чимина был ровным, но острым. — Но ты не один живёшь. И я не должен быть твоей жилеткой каждый раз.        — Я не просил, — выдохнул Чонгук.        — Да, именно. Ты ни о чём не просишь. Просто молчишь и ждёшь, что все вокруг сами поймут. А потом дуешься, как будто тебе должны.        — Я вчера просил не оставлять меня. — Тихо. Почти шёпотом. — Я смотрел тебе в глаза, Чимин.        Тот замер. Потом — только шаги. Твёрдые, до порога.        — Я не знал, что с тобой что-то случится. Прости. Но я не могу быть твоим поводырём.        — Я не прошу быть. Я просто... Я думал, что мы друзья.        — Мы и есть друзья. Но ты не маленький. И если ты хочешь, чтобы тебя носили на руках — ищи альфу. Не меня.        Чонгук застыл, смотря на Чимина в проёме двери. Ветер трепал влажные волосы, проходился по коже, словно пытался достучаться до Чонгука.        — А ты уже нашёл себе альфу? — очень тихо, зная, что друг ненавидит всех альф.        Чимин не ответил. Только закрыл дверь в комнату Чонгука с глухим стуком.        И запах вишни исчез. Осталась только сырость на коже и ощущение, что его здесь никогда не ждали.

***

       С тех пор всё изменилось.        Чимин почти не спрашивал. Не касался этой темы. Будто с облегчением выдохнул, узнав, что его друг не пропал, не умер в переулке, не был найден мертвецом в канаве.        Будто этого достаточно.        А Хосок стал появляться всё чаще. Сначала — просто на час. Потом — на ночь. Потом — оставался до утра, ходил по квартире босиком, варил кофе на двоих, клал руку на поясницу Чимина и называл его «милый».        — Слушай, Гуки... — однажды начал Чимин, не глядя в глаза. — Ты же понимаешь, да?        — Понимаю, — отрезал Чонгук. — Просто трахайся потише.        Но не в этом было дело.        Дом стал чужим.        Он ел, когда Чимина не было. Уходил, когда слышал шаги Хосока в коридоре. Выходил на балкон, надев наушники, чтобы не слышать их шёпот в гостиной.        А по ночам не спал.        Его мучили сны. Мятые простыни. Тяжёлое дыхание в затылке. Губы, что шептали: «Дыши. Я здесь». Пальцы, что гладили внутреннюю сторону бедра, а потом исчезали, оставляя пустоту.        И всё это сводило с ума.        Он начал готовиться к прослушиванию, как к последнему шансу.        — Это ведь просто кастинг, — убеждал себя. — Просто песня. Просто музыка.        Он записался в одну из хороших компаний ещё где-то пол года назад. Пошёл в старую студию, разминаясь у зеркала по утрам, пока мышцы ныли, пока не срывалось дыхание. Учил текст песни. Порой думал, как будет совмещать учёбу и стажировку, когда его возьмут. Старался есть вовремя. Даже улыбнулся Чимину на кухне.        — Я записался на прослушивание, — сказал за пару дней до кастинга.        — В Kim&Min?        — Ага.        — Вау, — Чимин усмехнулся, отхлебнул кофе. — Удачи. Только не рассчитывай, что тебя там ждут с цветами.        — Я и не рассчитываю.        И правда, не рассчитывал.        Но хотел. Очень.        Хотел, чтобы кто-то всё-таки ждал.

***

       Неделя тянулась, как затянутое небо за окнами — серое, выцветшее, тяжёлое от недосказанностей. В доме стояла тишина, слишком прозрачная. Будто всё, что не было сказано между ними в ту ночь, повисло в воздухе и остыло, как неразогретый кофе, который Юнги каждый день оставлял на краю барной стойки и не трогал.        — Ты не видел мою камеру? — однажды спросил Тэхён, будто ничего не произошло.        — Нет, — не поднимая глаз, ответил Юнги. Щёлкнула зажигалка.        — Ты точно её не видел?        — Тебе нужно, так иди и найди сам.        Ответ — не грубость. Просто холод, аккуратно уложенный в слова, как лёд в бокале с коньяком.        Они жили рядом, но будто в разных измерениях. Завтракали по очереди. Встречались в коридоре, как соседи в хостеле. Юнги приходил поздно, пах табаком и улицей, почти не смотрел в глаза. Тэхён спал урывками. Каждый раз, поворачивая голову на подушке, будто искал что-то. Или кого-то.        Он однажды пробормотал, не выдержав:        — Ты ведь понимаешь, что я не мог его там оставить?        Юнги поднял взгляд.        — А ты понимаешь, что мог не приводить его домой?        И снова молчание.        Иногда Тэхён ловил себя на том, что не желал стирать футболку, которую дал омеге, прижимая её к лицу, будто в ней всё ещё жил запах. Не Юнги. Чужой.        Мин это заметил. Не сказал ни слова. Но на следующей день он сам постирал свою любимую футболку руками, будто выдирая чужой запах из ткани.        — Ты забыл, кто мы друг другу? — однажды бросил Тэхён, сдерживая голос.        — Я помню. Но, видимо, ты забыл, кто он нам. Никто. — Юнги щёлкнул дверцей шкафа.        — Он бы мог получить травму.        — Может, и стоило. Не шатался бы по клубам.        Слово вырвалось раньше, чем Юнги успел подумать. Он замер, отвернулся, выдохнул сквозь зубы.        — Прости.        Но было поздно.        Они не трогали больше эту тему. Только иногда Тэхён слышал, как Юнги курит на террасе по ночам. Долго. Без света. Иногда с коньяком, иногда просто так. Он знал: Юнги думает. Стирает в себе злость. Глотает. Молчит.

***

       Утро кастинга выдалось тихим. Даже слишком.        Чонгук проснулся без будильника — резко, как будто вынырнул из тягучего сна, в котором задыхался. В комнате было прохладно. Тени на потолке напоминали трещины. Он полежал с открытыми глазами, прислушивался к себе, и только потом встал.        Вода в душе бежала горячей, обжигала шею. Он мылся долго, будто мог смыть то, что въелось под кожу: чужие ладони, постель, ту ночь, тот взгляд. Бритва дрожала в пальцах, но он не порезался. Просто смотрел в зеркало и стягивал с лица всё лишнее.        Потом — рубашка. Светлая, почти белая. Он вытащил её из старого пакета под кроватью, встряхнул, разгладил руками. Она пахла затхло, лежала, как чужая, но легла на тело идеально. Ниже — простые тёмные брюки. На запястье — часы. В ухо — серебристая серёжка, та самая, которую ему когда-то подарил Чимин на день рождения. Он стоял перед зеркалом и не узнавал себя. Бледное лицо. Под глазами — синева. Губы прижаты плотно. Плечи напряжены. В животе пусто. Слишком пусто. Даже воды не хотелось.        — Ты не завтракал, — сказал Чимин, выглянув из кухни. В голосе не было укора, только... констатация.        Чонгук не ответил. Лишь застегнул куртку, потянулся за ключами.        — Удачи тебе, — тихо добавил Чимин. Почти нежно.        — Ага, — коротко бросил Чонгук, не оборачиваясь.        Он вышел, захлопнул за собой дверь. И с каждой ступенькой вниз становилось всё яснее: назад он вернётся либо полный энтузиазма и желания упорно работать на пути к мечте или разбитым после провала.

***

       Утро в студии началось с тихого грохота софитов и негромких голосов в аппаратной. Кто-то настраивал свет, кто-то ругался из-за реквизита, кофе пах горько, а воздух был натянутый — словно перед грозой. Всё привычно. Всё — как всегда.        Тэхён уже стоял у экрана, пролистывая раскадровку. Волосы — убраны в тугой хвост, чёрная рубашка распахнута на одну пуговицу, на переносице — очки, которые он редко носил, но к сожалению забыл куда положил линзы ещё пару дней назад. Он щурился, держа в пальцах планшет, и молчал, даже когда ассистент что-то буркнул о забытом свете в углу.        Юнги появился позже. В чёрной футболке под пиджаком, с заправленной за ухо прядью и знакомым лицом того, кто мало спал и слишком много думал. Он молча кивнул Тэхёну, пересёк студию, взял стакан с кофе и уткнулся в бумаги. Между ними почти не было слов — только взгляды. Напряжённые, быстрые, сухие.        — Где Ханыль? — глухо спросил кто-то сбоку.        — Будет позже, — бросил Тэхён. — Начнём без неё.        Ассистенты суетились, актриса поправляла колье, а Юнги отслеживал тайминг по раскадровке — и всё шло по плану. Вроде бы. Но напряжение между двумя альфами никуда не делось. Оно витало в воздухе. В том, как они не касались друг друга. В том, как переглядывались через плечо. Как будто всё застыло в той ночи и дне неделю назад.       — Подача — через три минуты, — крикнул кто-то от входа.        И в тот же момент — открылась дверь.        Чонгук вошёл почти бесшумно. В светлой рубашке, со слишком прямой спиной, с чёрной папкой в руках. Волосы аккуратно уложены, губы поджаты. Он сделал шаг вперёд и остановился, оглядываясь на незнакомую ему студию. Слишком большую. Слишком светлую. Он сжался внутри, но взгляд остался твёрдым — чуть растерянным, но не испуганным.        Тэхён узнал его сразу. Юнги — тоже.        Но ни один из них не шелохнулся.        Только ассистент с планшетом подошёл ближе и спросил:        — Вы на кастинг?        Чонгук кивнул.        — Чон Чонгук. Я... подавал анкету.        Короткая пауза застыла в воздухе. Затем ассистент посмотрел на Тэхёна. Тот коротко кивнул.        — Пусть ждёт своей очереди.        Чонгук прошёл за кулисы, не встречаясь взглядом ни с одним из них. Он их узнал сразу стоило вдохнуть глубже и распознать среди множества запахов те, что въелись на подкорке сознания ещё неделю назад. Только спина чуть дрогнула, когда дверь за ним захлопнулась.        Юнги выдохнул — почти неслышно. Тэхён стоял, не шевелясь, а пальцы на планшете непроизвольно сжались.        Гроза надвигалась. И это был только первый раскат.

***

       Чонгук сидел в углу, сжав папку на коленях, и ждал. Тут было не так, как на обычных прослушиваниях. Здесь всё было иначе — звук шагов отдавался в груди, голоса — чужие, решающие, острые. Он не знал, смотрят ли они на него, помнят ли. Или просто делают вид, будто впервые видят.        Внутри всё сжалось.        Пульс бился где-то в горле.        Он старался дышать медленно, но в груди всё сжималось, и становилось жарко — не снаружи, изнутри, будто там что-то растягивалось, ломалось, прорывалось сквозь кожу.        Запах.        Чонгук почувствовал первым. Резкий, сладковатый, волнующий — и до отвращения родной. Лаванда. Мороз. Чай. Но всё гуще. Всё ярче.        — Чёрт, — выдохнул он и замер.        Секунда. Другая.        Запах уже не только на нём. Он пополз. Плыл — по полу, по стенам, по чужим зрачкам. Зал, полный альф, начал меняться. Кто-то обернулся. Кто-то фыркнул. Где-то глухо щёлкнуло что-то.        Чонгук вскочил. Заставил себя дышать носом, но сердце стучало уже в ушах.        «Нет. Нет. Не сейчас», — крутилось в мыслях на повторе.        Он схватил папку и бросился прочь, не глядя никому в глаза. Почти споткнулся на пороге, но удержался — и побежал. Сквозь двери, по коридору, подальше отсюда. Пока дыхание рвалось, пока запах тянулся за ним, словно крик. Он не знал, куда. Главное — не здесь. Не на виду. Не там где альфы — главная угроза сейчас.        Тэхён поднял голову первым. Уже знал. Слишком точно.        Юнги ничего не сказал, но пальцы сжались в кулак.        Запах дошёл и до них — не сразу, но с лёгким опозданием, как тихий приговор. Не просто омега. Не просто кто-то с улицы. Их.        Их омега.        Пауза длилась секунду, и этого хватило.        — Займитесь остальными, — бросил Тэхён ассистенту, срывая с вешалки куртку.        — Ты тоже это почувствовал? — спросил Юнги, уже шагая следом.        Они не смотрели друг на друга. Не договаривались. Но знали — по глазам, по запаху, по крови.        — То, что он наш? — уточнил Ким и получил в ответ кивок Мина.        Им больше нечего было терять. Всё неожиданно встало на свои места. Пазл сложился слишком резко. И внезапная тяга Тэхёна спасти незнакомого омегу. И даже то странно волнительное чувство, что сидело внутри Юнги всю неделю.        Они спустились к парковке, не обмениваясь ни словом. Только шаги — быстрые, тяжёлые. Только гул в висках. Только запах, который ещё витал в воздухе, цепляясь за дыхание, будто за крючки под рёбрами.        Тэхён первым оказался за рулём. Юнги не возражал. Молча захлопнул за собой дверь, уставившись в лобовое.        — Ты сразу почувствовал что-то, я прав? — произнёс Юнги спустя минуту, когда машина уже выехала с подземной парковки.        — Да, — коротко ответил Тэхён, не поворачивая головы. — Я сразу ощутил что-то странное, но не знал что именно.        Юнги хмыкнул. Внутри кипел фейерверк боли, усталости и принятия.        — Он наш истинный, — выдохнул. — Не просто твой или мой, а наш. Не стоило ему приходить на кастинг в течку.        — Не думаю, что он ждал её сегодня, — Тэхён сжал руль, чуть прибавил газу. — Его запах... не просто сильный. Он... такой, как будто....        — Как будто сама судьба решила открыть нам глаза.        На мгновение повисла тишина.        — Никогда не думал, что у меня есть истинный. И никогда не думал, что захочу его защищать, — признался честно Ким.        — А я не думал, что когда-то буду делить своего мужа с омегой, — хмыкнул Юнги.        Принятие ситуации пришло практически сразу. Но капля ревности все ещё тлела, словно уголёк, где-то глубоко внутри.        Мимо проносились дома, мокрые тротуары, после ночного дождя. Тэхён не знал куда ехать. Просто надеялся что омега не убежал слишком далеко.        Юнги же надеялся что с ним всё в порядке.        — Думаешь, он домой побежал? — Юнги повернулся в полоборота. — Или...        — Или спрятался. Он уязвим сейчас, Юнги. И лёгкая мишень для любого альфы.        И именно в этот момент Тэхён резко повернул голову в сторону тротуара, будто пытался найти там все ответы на не сказанные вслух вопросы.        Автобусная остановка была почти не примечательной. Но кто-то, сжавшийся в углу лавки и прижав к себе колени, будто бы надеясь исчезнуть, зацепился за взгляд альфы.        Чонгук.        Он сидел словно потерянный ребёнок. Глаза были прикованы к асфальту. Почему он не шёл домой и просто сидел, Ким не понимал, точно так же как и Юнги, который тоже заметил омегу, на удивление, узнав в нем Чонгука.        Машина остановилась плавно, почти неслышно.        — Он дрожит, — сказал Юнги после долгой паузы.        Тэхён не ответил. Только выдохнул — медленно, как будто готовясь. Потом открыл дверь и вышел. Юнги остался в машине. Смотрел, как Тэхён делает шаг. Второй. Как запах омеги становится гуще, теплее, беспомощнее, просачиваясь в салон через открытые двери с водительской стороны.        — Чонгук, — тихо позвал альфа, подойдя ближе. — Не бойся.        Тот дёрнулся, будто не поверил, будто хотел сбежать, но ноги не слушались. Он только вжал голову в плечи, не поднимая взгляда.        — Мы не будем тебя трогать, — добавил Тэхён. — Только заберём. Если хочешь.        Из машины вышел и Юнги. Сначала медленно. Потом чуть быстрее, увидев, как губы омеги начинают дрожать. Он подошёл с другой стороны, опустился на корточки, встретился взглядом.        — Ты в порядке? — спросил хрипло. — Скажи, если нужно в больницу. Или можем поехать к нам. Мы ничего не сделаем без твоего согласия.        Молчание. Только дыхание.        Потом — медленный кивок.        И Тэхён, шагнув ближе, протянул руку.        — Поехали.        И на этот раз Чонгук не отшатнулся. Доверчиво потянулся к Тэхёну, но Юнги резко встал, подхватывая омегу на руки и неся к машине. Тэхён открыл заднюю дверь и второй альфа усадил Чонгука.        — Всё хорошо, ты можешь доверять нам. Я уверен, что ты тоже почувствовал, — спокойно сказал Юнги.        Он поправил рубашку Чонгука, даже не ожидая ответ, но омега всё равно тихо сказал:        — Я сразу это понял. Но даже не хотел признаваться самому себе.        Чужой запах был до головокружения и желания притягательным. Лаванда гармонично раскрывалась в сочетании с зелёным чаем и нотками холода.        В салоне стояла тишина.        Тэхён держал руль так крепко, что можно было заметить как побелели его костяшки. Юнги рядом молчал, сидел чуть развернувшись, чтобы краем взгляда держать Чонгука в поле зрения.        Тот сидел сзади, прижавшись к окну, будто всё ещё не верил, что его не тронули. Что не прогнали. Что посадили в машину. Что везут его к себе домой. Запах исходил от него волнами — неравный, густой, срывающийся. На остановке он был резким, тревожным, пугливым — как кровь на снегу. Но теперь, в замкнутом пространстве между двумя альфами, он дрогнул. Сменился. Пошёл ниже. Глубже. Почти молящий.        И это было сильнее любых слов.        Запах говорил всё за него, ровно так же как и чужие. Словно шептали ему о заботе, о ласке... И Чонгуку не было страшно рядом с ними. Он чувствовал себя в безопасности, окружённый их запахами. Он почувствовал ещё в то утро, что альфы эти не просто мужчины. Почувствовал что они его. Оба.        Но даже в мыслях боялся признать это себе. И только на этой чертовой остановке, когда они нашли его, беззащитного, он понял, что вот они — его истинные, которым можно открыться и не бояться.        Юнги первым почувствовал, как что-то сжалось внутри: то, что он загонял всю неделю под кожу, теперь рвалось наружу — в инстинкт, в желание. В защиту. Он не выдержал и приоткрыл окно — на секунду, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но даже ветер не помог. Потому что сзади сидел их омега.        И пах так, как должен пахнуть их дом.

***

       Чонгук чувствовал себя ужасно. Словно что-то выгорело внутри: ступни дрожали, живот скручивало, воздух будто вяз — горячий, приторный, с примесью собственного позора. Он почти не чувствовал ног, и только дышал всё чаще, хрипло, будто тонул изнутри.        — Он упадёт, если будет идти сам, — сказал Юнги сдавленно, и в следующую секунду Тэхён уже открыл дверь со своей стороны, обогнул капот и открыл заднюю дверь.        — Я возьму, — коротко бросил он.        Чонгук вяло дёрнулся, но всё тело сдалось сразу — как тряпичная кукла, как сломавшийся механизм. Руки сами вжались в пальто Тэхёна. Лоб коснулся чужого плеча, горячее дыхание — шеи. Мокрая ткань на бёдрах, уже тёмная между ног, с отчётливым запахом. Он тёк.        И пах... слишком точно.        Юнги ничего не сказал. Только посмотрел — коротко, в упор, и уже понял, что не захочет отпускать мальчишку из их дома.        И был уверен — Тэхён тоже.

***

       Квартира встретила тишиной. Дверь за ними закрылась, и запах стал гуще — от него нельзя было никуда деться и вдохнуть нормально тоже. Он лип к горлу, к губам, оседал под кожей.        Тэхён внёс омегу в спальню. Положил аккуратно, накрывая дрожащее тело лёгким пледом. Пространство тут же заполнил чужой запах, оседая на стенах и вещах. Чонгук сжался, натянул плед на себя, как щит, дрожал. Волосы слиплись на лбу, губы блестели от слюны.        — Ему плохо, — голос Тэхёна был тихим, хриплым, когда он вышел из спальни, тихо прикрыв дверь.        — Я вижу, — отозвался Юнги и отвернулся к окну. Пальцы слегка дрогнули.        — У нас нет подавителей, — произнёс Ким. — Побудь с ним. Я в аптеку.        Юнги кивнул. Даже не глядя. Глаза были прикованы к полу — будто взглядом можно было удержать остатки самообладания.        Дверь за Тэхёном закрылась слишком быстро и тихо. Оставляя его один на один с омегой, что нуждался в них сейчас больше всего.        Юнги впервые боялся сорваться.

***

      Чонгук поначалу просто лежал. Дышал тяжело, будто только что пробежал марафон. Кожа горела. Живот тянуло. Он шарил взглядом по комнате, не понимал, где оказался, и от этого становилось только хуже. Сердце било в ушах. Запахи альф — впитались в постель, в стены, в воздух, и это сводило с ума.        Он резко вскочил, даже сам не понимая зачем.        И почти не контролируя движения — пошёл к шкафу, приоткрыл, сдёрнул первое, что попалось: худи, футболки, рубашку, пледы. Всё свалилось на пол. Он опустился туда сам. Одежда пахла ими — разными, но такими... правильными. Он прижался лицом в тёмную ткань, сжал пальцами ворот, потом натянул на себя сразу всё, что успел сграбастать. Скручивался, вжимался, будто это было единственное безопасное место. Единственный способ не развалиться.        Так пахнет дом.        Так пахнет их связь.        Чонгук судорожно таскал вещи к кровати. Укладывал их бережно, одно худи к другому, поверх накрыл чьей-то футболкой — по запаху точно Юнги. Пледы стали как бортики его собственного гнезда. Он и на него набросал одежду. Даже та, которую он натянул раньше на себя, оказалась в гнезде, пока его собственная валялась все там же на полу у шкафа. Не контролируя себя, Чонгук натянул на голое тело чужую рубашку что пахла грозой и большие штаны, что пахли хвоей.        Омега гордился гнездом, которое построил и надеялся, что альфы похвалят его работу. Удовлетворённый, он лег прямиком в центр огромного гнезда и накрыл себя пледом, что пах обоими запахами, и прикрыл глаза.

***

       Юнги не мог никак найти себе места. Не знал чем занять свои руки. Все мысли крутились вокруг Чонгука. Омеги, что так резко ворвался в их с Тэхёном семейную жизнь. Словно вихрь в нелётную погоду снёс всё на своём пути, чтобы достучаться к альфам внутри их тел.        Он был их. Их омега.        Он был чужим, пока они не почувствовали. Пока запах не щёлкнул внутри, как спусковой крючок. Пока всё не сложилось в это дикое, запретное, живое.        Он не знал, чего больше: страха или желания.        Юнги просто ждал Тэхёна, даже не представляя что ему делать сейчас. Как смириться с мыслью того, что теперь в их жизни есть тот, для кого они должны стать защитой и опорой.        Тот, кто смог стать тем, который смог склеить их с Тэхёном снова.        Мин не понимал зачем поднялся. Не понимал почему ноги несут его за тонким шлейфом чужого запаха. Просто шёл, будто был очарован тем так сильно, что альфа внутри скулил, прося быть ближе.        Юнги прошёл по коридору. На вдохе — всё тот же запах. Пряный, липкий, сладковатый, как спелые яблоки в летнюю жару. Он окутывал всё, и сам воздух был уже другой. Тяжёлый. Живой.        Дверь в спальню не была заперта. Юнги толкнул её чуть-чуть — и увидел что Чонгук свернулся клубком посреди кровати в ворохе их с Тэхёном одежды. Он заметил одежду, что была на самом омеге. Тот явно взял самое лучшее из их вещей. Футболка задралась на пояснице, открывая влажную от пота кожу, а штаны были с огромным мокрым пятном. Вся постель — затянута рубашками, их вещами, мягкими пледами, спутавшимися под ним и вокруг. Хоть у него и Тэхёна раньше не было омег, но Мин прекрасно понимал что Чонгук сделал гнездо. Что их запахи дают ему чувство защиты. И пахло... дико.        Омегой. Связью. Домом.        И им с Тэхёном.        Слишком узнаваемо.        Слишком неприкрыто.        Юнги застыл.        Грудная клетка не поднималась — будто вдох был запретным. Он хотел уйти, что бы дать себе время переосмыслить увиденное. Дать время своему альфе усмирить свой пыл. Но Чонгук вздрогнул и повернулся.        Глаза — красные. Блестящие. Слёзы уже не текли, но оставили заметные соленые дорожки на щеках. Он не испугался. Просто молча посмотрел. Распластанный в гнезде, в одежде альф, в состоянии, которое не мог контролировать.        — Извините... — выдохнул почти беззвучно. — Я не хотел... просто... просто слишком больно. И страшно.        Юнги сжал пальцы в кулак и выдохнув подошёл ближе.        — Ты думал, мы будем ругать тебя? — голос сел, как от крика.        — Не знаю... — Чонгук закрыл глаза. — Я думал, вам не понравится, что я испортил ваши вещи....        Юнги опустился на корточки у края кровати. Прикоснулся — осторожно, двумя пальцами — к краю футболки, который омега сжимал до белых костяшек.        — Ты молодец, Чонгуки, — похвалил его альфа, зная, что для омеги важно мнение о гнезде. — Такое красивое гнездо сделал.        Чонгук шмыгнул носом. Потом кивнул. Осторожно, будто не поверил. Он всё ещё дрожал. Кожа блестела от пота, волосы прилипли к вискам. Сердце билось так громко, что Юнги слышал его даже на расстоянии.        — Где болит? — глухо спросил он.        — Там... внутри. И живот тянет, — признался легко Чонгук и не сдержал пару слезинок, что Юнги тут же стёр большим пальцем.        И только сейчас Юнги понял, как глупо было оставлять его одного. Как опасно. Как невыносимо быть в этом состоянии без защиты.        Понял, как глуп был неделю назад, дав верх своим эмоциям и не почувствовав связи с этим созданием ещё тогда. Он уверен, что Тэхён это ощутил сразу, но умолчал об этом, не желая рушить их и так шаткую семью.        Юнги потянулся, не думая. Обнял через край гнезда, не вторгаясь, просто касаясь спины и поглаживая её ладонями. В чужое гнездо он не имел права лечь без разрешения самого омеги.        Чонгук не отпрянул. Сжался сильнее, прижавшись носом в шею альфы. Тишина повисла между ними и была наполнена пульсацией, жаром, дыханием.        В этот момент оба услышали лёгкий скрип двери. Юнги не стал поворачиваться и так прекрасно зная кто вернулся. Но Чонгук отреагировал на возвращение второго альфы сразу.        Запах стал сильнее и ударил в нос, как только Тэхён пересёк порог. Густой. Пьянящий. До сладкой ломоты в теле.        Он замер.        Дом больше не пах как прежде. Ни грозой, ни хвоей, ни чистой рубашкой с утреннего плеча Юнги.        Всё смыло запахом одного омеги, который за короткое время стал больше, чем просто истинным.        Стал домом.        Тэхён шагнул вглубь.        Медленно. Почти не дыша.        На лице Юнги не было ни хмурой строгости. Ни остроугольной усталости от бессонных ночей. Только страх. И боль. И тишина, в которой этот дом не бывал никогда.        Чонгук лежал, свернувшись, почти в бессознательном тепле. Глаза были прикрыты, щека — на чужом плече. Он не видел Тэхёна, но чувствовал.        — Юнги... — хрипло позвал Тэхён, но почти не узнал свой голос.        Тот обернулся. И в этом взгляде было всё: растерянность, вина, необходимость. Как будто и он не знал, как оказался здесь, вот так, держась за незнакомого мальчишку, влюбляясь в то, что нельзя понять. Будто боялся, что его мысли были неправильны, что Тэхён поймет его не так и это окончательно разрушит всё то, что было между ними.        — Я... — глухо сказал Юнги. — Я не понимаю как пришёл, просто...        Он осёкся. Тэхён кивнул без упрёка. Он понимал Юнги прекрасно. Потому что ощущал точно тоже самое. Ким подошёл ближе и сел на кровать рядом с гнездом, но с другой стороны.        Теперь они были вдвоём. По обе стороны их омеги. И Чонгук, свернувшийся в гнезде из их вещей, дышал чаще, будто чувствовал — всё меняется.        Необратимо.        Тэхён протянул руку и положил ладонь на тёмную макушку, пропуская мягкие пряди между пальцев медленно, с нежностью, которую не объяснить.        — Мы с тобой, — сказал он почти шёпотом.        Омега не ответил, только потянулся ближе, как котёнок к теплу, и впервые за всё время — расслабился. Тишина сгустилась между ними. Лёгкая, будто из ваты, но с хрупким звоном тревоги внутри.        Тэхён провёл ладонью по макушке Чонгука ещё раз. Медленно. Так, будто касался чего-то священного. Юнги не двигался. Только переводил взгляд с мальчишки на второго альфу.        Никто не торопился говорить.        — Он наш, — внезапно сказал Тэхён. — И мы оба это знаем.        Ответа не потребовалось. Гнездо чуть зашевелилось — тише вдоха. Чонгук, словно сквозь сон, потянулся ближе. Запах переливался в воздухе влажным теплом, подрагивал на грани феромонов и подсознания.        Юнги наклонился первым.        — Гуки, — выдохнул. Пальцы медленно скользнули по чужому плечу, чуть надавив сквозь ткань футболки. Омега вздрогнул.       Не от страха. Оттого, что не один. Он приоткрыл глаза. Медленно, будто опасался, что видение исчезнет. Но перед ним был Юнги — резкий, всегда недоверчивый, а сейчас тихий, как ветер за окном.        И сразу же за его плечом — Тэхён. Тот, кто держал его в клубе. Кто смотрел, будто давно знал всё.        — Не уходите, — прошептал Чонгук, сжав пальцы на пледе. — Пожалуйста.        Запах усилился. Стал нежнее. Полный просьбы. Голодной и неприкрытой.        — Можно? — омега поднял взгляд на Юнги, затем — на Тэхёна. — Можно вы… рядом?.. со мной?..        Ни один из них не двинулся сразу. Это было слишком много и мало одновременно.        Чонгук дотянулся первым. Коснулся ладони Юнги. Потом потянулся к Тэхёну — и тот взял его пальцы, обхватил бережно, как тонкую нить.        — Только если ты хочешь, — сказал Тэхён, не заходя в гнездо.        — Хочу, — выдохнул тот. — Я… не знаю, что со мной. Мне страшно. Жарко. Но когда вы рядом — лучше.        Юнги тихо вздохнул. Пальцы дрогнули, он медленно наклонился ближе к Чонгуку и мягко коснулся его щеки губами.        — Мы здесь.        Чонгук кивнул. Потянул плед — и сам подался ближе. Он приглашал их не словами. Запах делал это за него. Но альфы всё равно не двигались. Ждали, когда Чонгук скажет сам.        — Ты сделал прекрасное гнездо, птенчик, — в этот раз хвалил Тэхён. — Такое большое, будто для всех троих делал, — он мягко провел пальцами по плечу Чонгука, задевая запястье Юнги.        — Да, такой молодец. Хорошо постарался, — добавил уже Юнги.        И Чонгук, не выдержав, всхлипнул от похвалы.        — Тебе хорошо в нём? Чувствуешь себя в безопасности? — мягко спросил Тэхён.        — Да, — ответ тихий, но уверенный. — Но... Было бы ещё лучше, если бы вы были в нём рядом, — щеки тут же вспыхнули от смущения и оба альфы нашли в этом восторг от того, как мило это выглядело.        Юнги лёг в гнездо первым. Подсунул руку под затылок омеги и накрыл плечи пледом, что сполз, прижимаясь подбородком к макушке. Тэхён устроился с другой стороны, опираясь локтем о подушку, которую Чонгук тоже положил в гнездо. Его ладонь легла на тонкую грудную клетку, где под кожей билось сердце — испуганно, часто.        — Всё хорошо, малыш, — тихо пробормотал он. — Просто дыши. Мы рядом.        Они не торопились. Не касались, как те, кто хочет его тело здесь и сейчас.        Касались, как те, кто умеет ждать.        Чонгук шептал что-то несвязное, утыкался в чужую футболку, прятался в их запахах, в чужих пальцах — чуть грубых, но тёплых. Губы Юнги случайно коснулись лба — и он не отпрянул. Только закрыл глаза. Тэхён гладил его грудь медленно, пальцем по рёбрам, успокаивая биение сердца. Юнги сжал руку на затылке — крепче, будто удерживал от падения.        Чонгук дрожал от чужих касаний. От чужого присутствия рядом. Но не от страха, нет.        Всё внутри переполняло волнение и желание ощутить их обоих.        Тело в гнезде словно стало мягче, податливее — как воск под огнём. Запахи текли по комнате — густо, медленно, как патока. И стоило Тэхёну чуть прижаться ближе, как Чонгук тихо заскулил.        — Н-не уходите…        Голос срывался, губы блуждали по груди Юнги, ища опоры.        — Пожалуйста… я… не могу…        Сквозь тёплый ворох одеял, сквозь тяжесть расплавленного тела и хрупкость гормонального жара, он задыхался. Юнги чуть отодвинулся, хотел сказать что-то — но Чонгук сам зацепился за его руку, прижимаясь лбом к запястью, словно молитву шепча:        — Возьмите меня…        Слёзы блестели в уголках глаз. Не от боли. От того, как сильно он горел. Как срывалось внутри всё, что он держал — одну за другой маски, слова, запреты. Запах стал пронзительнее, душнее. Звал.        — Я прошу… — выдохнул. — Мне так... больно…        Тэхён опустил лоб на его плечо, сдерживая дрожь. Он чувствовал каждой клеткой: омега был готов. Был открыт — до кончиков пальцев.        Но он был ещё и растерян. Испуган. И слишком красив в этой хрупкости.        — Гуки, — тихо позвал Юнги. — Посмотри на меня.        Чонгук поднял глаза. Красные, горящие.        — Мы здесь. Мы не уйдём. Но мы не трогаем тебя так. Не сейчас. Просто сделаем тебе хорошо. Можно? — тихо говорил Юнги, смотря в слезящиеся глаза младшего.        Тот кивнул. Судорожно. И почти сразу — выгнулся под рукой Тэхёна, когда тот нежно провёл пальцами по его животу, ниже, туда, где ткань промокла.        — Хороший птенчик, — прошептал Ким.        Юнги помог Чонгуку лечь удобнее на бок, закидывая чужую ногу на своё бедро и прижался губами к шее. Рука крепко держала бедро омеги, чтобы то не соскользнуло с его собственного.        — Скажи нам, где тебя трогать, — выдохнул в ухо Тэхён. — Скажи, как тебе будет легче.        — Где угодно… везде… — прошептал тот. — Только пожалуйста… не оставляйте…        Юнги потянулся к подолу футболки и осторожно поднял ткань к шее, обнажив живот и грудь — влажную от пота, вздрагивающую от каждого вдоха. Его губы накрыли сосок и Чонгук тихо воскликнул от новых ощущений. Тэхён спустился ниже — целуя живот, бёдра, чуть надавив пальцами на талии, будто хотел удержать.        Тэхён поцеловал омегу сквозь ткань штанов — туда, где он пульсировал от желания и пробормотал:        — Давай я сниму это. Можно?        Чонгук молча кивнул.        Юнги откинул плед, что и так сполз на бок, Тэхён стянул штаны — медленно, с лаской, с трепетом, как будто разворачивал драгоценность. Чонгук заскулил от стыда, но не прикрылся — только подался вперёд к Юнги, в руки что ласкали его тело, к губам, которые целовали бедро, так трепетно, будто боялись навредить даже таким качанием.        И Чонгук не мог больше сдерживаться.        — Пожалуйста… — хныкнул. — Я сгорю…        — Нет, птенчик, — прошептал Тэхён, проводя кончиком языка по бедру. — Мы тебя охладим.        И опустился ниже.        Тэхён устроился на локтях, раздвинул омежьи половинки — осторожно, как лепестки, влажные от жара. Гук вздрогнул, его пальцы сжались на ткани футболки в районе груди Юнги, а с губ сорвался стон.        — Т-туда… там… — выдохнул, подаваясь навстречу.        Он словно забыл все слова, не знал, как объяснить. Просто горел. Между ног всё было влажным, горячим, дёргающимся от малейшего прикосновения — и Тэхён чувствовал, как кожа под его губами пульсирует. Он не сразу коснулся языком. Сперва — выдохнул тепло, густо, с трепетом. Потом — осторожно провёл кончиком между складок, смакуя, как вино.        Чонгук вскрикнул, выгнувшись.        Юнги прижал его к себе сильнее, целуя в шею.        — Тихо… с нами ты в безопасности, — сказал альфа и не сдержав порыв, коснулся чужих губ своими.        Чонгука накрыло с головой этой лаской. Он никогда прежде не целовался и даже не знал, как правильно это делать. Просто слепо шевелил устами, пытаясь повторить чужие движения.        Тэхён скользнул языком глубже, распахивая его — медленно, жадно. И вкус был слишком сладким. Запах омеги теперь будто прорастал внутри, вытягивал инстинкты наружу — но он держался. Он был взрослым. Он был нужен ему не для того, чтобы взять.        А чтобы утолить боль.        — Чёрт… — выдохнул Тэхён в промежность. — Какой ты вкусный, птенчик.        Язык прошёлся снова по складке, перед тем как погрузится внутрь. Тэхён медленно ввёл один палец и почти сразу попал по чувствительной точке, и Чонгук вскрикнул — захлёбываясь. Юнги поддержал его голову, прижимая к груди, поглаживая плечи, спину, рёбра.        — Он так отзывается на твои ласки, — сказал неожиданно даже для себя Юнги.        — На наши, — исправил его Ким.        Тэхён коснулся губами ягодицы, и толкнул палец чуть глубже — и Чонгука затрясло. Он хныкал, уже не говоря ни слова. Его ноги дрожали. Он стонал в шею Юнги, а тот шептал:        — Такой хороший для нас. Такой молодец.        Язык Тэхёна стал двигаться быстрее — с нажимом, с силой, чуть грубее. Он чувствовал, как тот весь сжимался вокруг его пальца, что часто проходился по простате.        Юнги спустил руку ниже, на живот, ощущая, как он напрягается, как волна растёт. Тэхён надавил губами ещё раз, снова толкнул язык внутрь и надавил резко и точно подушечкой пальца на простату.        И Чонгук вскрикнул.        Коротко. Надорвано. Дёрнулся — судорожно, глубоко, будто кончал не телом, а всей душой. Он ощутил как по телу проходит дрожь и сразу заскулил, прячась в плечо Юнги. Он ощущал как липко и спереди и сзади, всё ещё ощущал чужой язык, что уже не трахал его, а просто слизывал вязкую жидкость с его промежности и ягодиц. Чонгук был уверен, что испачкал футболку Юнги и одежду. Но ни один из них ничего не сказал.        Юнги запустил пальцы в его чуть влажные волосы, слегка массируя кожу головы и гладил второй рукой живот, втирая сперму в кожу.        Чуть позже, когда дыхание Чонгука стало ровнее, Тэхён всё же поднялся назад. Прижался к его спине горячей грудью и омега снова вспыхнул, ощущая как чужое возбуждение упирается в поясницу.        Чонгук даже вздрогнул.        Не от страха — от этого уже почти ничего не осталось. А от того, как легко его кожа отзывалась. Как низ живота снова сводило, несмотря на оргазм. Течка не отпускала. Она пульсировала в нём — настойчивая, томная, требующая.        — Тэхён… — слабо, будто во сне.        Альфа поднял взгляд, провёл ладонью выше, по животу, где всё ещё была рука Юнги. Чонгуков член снова встал — так быстро, будто тело само решило, что готово.        Юнги молчал. Он лежал рядом, словно ближе, чем раньше. Его взгляд был темнее, чем обычно.        — Он снова хочет, — выдохнул Тэхён, не отрываясь от Чонгука. — Видишь?        — Да и это прекрасно, — Мин провёл пальцами по бедру, там, где всё ещё блестела влага. — Он наш. Он чувствует нас.        Чонгук дёрнулся — не от ужаса, нет. От слов. От того, что они говорили о нём вслух, видя, трогая. И всё же не брали.        Лишь бережно касались, показывая этим не только своё уважение, но и зарождающуся внутри обоих любовь.        — П-пожалуйста… — Чонгук почти не мог говорить, губы дрожали. — Снова… хоть чуть-чуть…        — Не насытился, — с тенью улыбки сказал Тэхён и посмотрел на мужа. — Юнги.        — Что? — хрипло смотря на альфу через плечо Чонгука.        — Попробуй. — Голос Тэхёна стал ниже. Медленнее. — Просто… прикоснись. Он дрожит от тебя. Я видел это.        Юнги медленно выдохнул.        А потом встал на колени, от чего Чонгук заскулил потеряв тепло. Тэхён тут же помог лечь ему на другой бок и прижал к своей груди. Юнги сначала — вытянул руку. Осторожно коснулся лодыжки Чонгука. Омега обернулся — в глазах затуманенность, в теле напряжение.        — Можно? — спросил Юнги, всё ещё словно боясь коснуться.        И Чонгук сам подался ближе. Он не понял толком как, просто медленно поднялся и коснулся губами — к плечу, потом к шее, неуверенно. Пальцы дрожали, тянулись к нему — будто искали чего-то, чего сам не знал. Юнги охнул, когда Чонгук чуть выгнулся, прижимаясь пахом — горячим, влажным, настойчивым.        — Ты меня сводишь с ума, — прошипел Юнги, зарываясь носом в его волосы. — Такой мягкий… такой... Наш.        — Возьми… — чуть не плача, всхлипнул Чонгук. — Я хочу… вас…        — Тсс… — шепнул Тэхён, поднимаясь, становясь позади, целуя ему плечо. — Мы дадим тебе всё… но не сразу.        — Сначала только твоё удовольствие, — добавил Юнги, прижимая его к себе. — Мы можем подождать.        Пальцы разошлись по спине. Ладони гладили рёбра, живот, грудь. Юнги приник к нему губами, и Чонгук вздрогнул. Тэхён посмотрел на мужа через плечо Чонгука, всё ещё прижимая того к себе спиной.        — Юнги, ляг на спину, — попросил Ким.        Альфа без слов выполнил чужую просьбу видя как омега снова всхлипнул от потери тепла, но Тэхён держал его сзади, поглаживая по груди и животу, задирая футболку.        — Сядешь на лицо Юнги? — тихо прошептал альфа в чужое ухо, и из горла омеги вырвался стон всего лишь от представленной в голове картины.        Чонгук часто закивал, ощущая крепкое тело позади. Ему было до одури жарко. Омега не понял как, но стянул с себя футболку, бережно укладывая её в гнездо и после взгляд скользнул по Юнги. Альфа лежал в гнезде, смотря таким взглядом на Чонгука, что у него дрожало всё внутри. Кудри спутались, прилипли к влажному от жары лбу. Он вздрогнул от воздуха, от того, как легко скользнули по телу взгляды двух альф. Тэхён тут же подался вперёд, обхватил талию и прошептал у самого живота:        — Я помогу.        Он подвёл Чонгука ближе, ловя каждое движение, каждый вдох.        — Садись… сюда, — выдохнул Тэхён, направляя Чонгука, бережно приподняв его бёдра.        Омега опустился, медленно, неловко, сжавшись, когда колени упёрлись по обе стороны рёбер Юнги, а задница зависла над лицом альфы. Он не смотрел вниз, дышал рвано, стесняясь собственного тела — но всё же остался.        — Хороший, — прошептал Юнги, касаясь его спины ладонью.        Он положил ладони на бёдра омеги, чуть прижимая того к себе, помогая устроиться ближе. Тэхён скользнул рукой между ними, обхватил возбуждённый член Чонгука — тот дрожал весь, уже влажный, уже слишком чувствительный, — и плавно опустился перед ним на колени.        — Такой красивый птенчик, даже тут, — хрипло сказал Тэхён.        И в тот же миг Юнги подался вверх, касаясь губами ягодиц Чонгука, раздвигая их пальцами. Влажный, осторожный выдох коснулся чувствительной кожи. А Тэхён — не отрываясь — взял головку члена Чонгука в рот, облизал её кругом, провёл пальцем по стволу, дразня, пока вторая ладонь скользнула вниз — к Юнги.        Он нащупал ширинку штанов, растегивая ту дрожащими пальцами и сжал чужой член сквозь ткань трусов. Юнги вздрогнул, но не остановился. Языком медленно провёл по чувствительной выемке, затем глубже — к зажатому, трепещущему входу. Чонгук вскрикнул, выгнулся — не от боли, нет, — от нового, жутко яркого удовольствия.        — Тэ... — захныкал он, — мне… мне так...        Тэхён замычал в ответ, не выпуская его члена изо рта, а пальцы на члене Юнги сжались сильнее, он ощущал возбуждение мужа и позволил его члену выскользнуть из под резинки трусов. Пальцы обхватили ствол и он начал двигать рукой размеренно, возбуждающе. Юнги едва слышно простонал, не отрываясь от работы ртом, продолжая вылизывать Чонгука, гладить изнутри, будто пытаясь утешить его языком.        Гнездо и всё вокруг пропиталось запахами.        Чонгук почти не дышал.        Его пальцы дрожали. Всё тело было натянуто, как струна: не от страха — от перегруза. От волн, катящихся одна за другой. От губ, жадных, но бережных, что скользили внизу. От языка, проникавшего чуть глубже, смачивавшего каждый изгиб. И от рта Тэхёна, что двигался на нём — горячо, влажно, тянуще, с гортанными звуками, будто сам задыхался от желания.        — Я не... я не выдержу... — сорвалось с уст омеги, почти на стон, и бёдра дёрнулись вперёд, но Тэхён удержал.        Его движения на члене мужа были медленными, словно он хотел продлить не только удовольствие омеги, но и чужое. Юнги внизу застонал. Тихо, но явно. Его ладони держали Чонгука крепче, язык шёл глубже, уверенно, с осторожной, но настойчивой лаской. А Тэхён, не отрываясь, чуть сильнее сжал член Мина у основания, и позволил себе отстраниться на миг от Чонгука.        — Посмотри на меня, — прохрипел он, пока лоб тёрся о бедро Чонгука. — Посмотри, как ты хорош, птенчик.        Гук приоткрыл глаза. Медленно — будто сквозь туман. И взгляд, мутный от течки, от ласк, от жара, упал вниз: на Тэхёна, сидящего перед ним на коленях, на свои бёдра, что тряслись от напряжения, на пальцы, сжимающие член Юнги, что всё ещё лежал под ним, вылизывая каждую каплю, каждый миллиметр.        — Я... не могу... — всхлипнул он, запрокидывая голову, а грудь его содрогнулась от тихой, почти детской дрожи.        И тогда Юнги выдохнул прямо в промежность:        — Доведи его, Тэхён.        Чонгук вскрикнул, будто услышал это где-то в глубине тела. А Тэхён склонился снова. Только теперь не просто взял в рот. Он провёл языком вдоль всей длины, слизал предэякулят, и только потом снова взял в рот головку, глубже, смелее — а пальцы сжали яички Чонгука, чуть поглаживая снизу. Юнги в это время уже вылизывал с напором, как будто хотел оставить след внутри.        И Чонгук сорвался.        Он застонал так, что голос словно эхом отбился от стен. Бёдра сжались. Пальцы сжали волосы Тэхёна. Тело выгнулось — и он кончил. Слишком сильно прямо в рот Тэхёну — горячо, судорожно, с бьющейся в спазмах грудью и подрагивающими коленями.        Альфа не отстранился. Всё сглотнул, даже не отрывая взгляда.        Юнги чуть притих, только облизнулся, чуть касаясь носом трепещущей кожи на ягодице Чонгука. Потом прошептал, тихо, едва различимо:        — Маленький наш…        Омега слегка дрожа, заставил себя перекинуть ногу и лег на Юнги, почти рухнул, полусонный, выжатый, но будто ещё глубже втянутый в это гнездо, в их запах, в прикосновения. Его трясло. Он не говорил ни слова.        И альфы, впервые за долгое время, не чувствовали того обрыва что был между ними последний год.        — Вы тоже... — голос Чонгука сорвался и пропал, когда он попытался повернуть голову, — …возбуждены?        Он всё ещё лежал на Юнги, уткнувшись носом в его шею, он ощущал спиной грудь Тэхёна, бёдра — прижаты к его тёплому боку. Он слышал их дыхание: не ровное. Ощущал, как сжимаются пальцы. Как тихо шуршат вещи, когда кто-то из них непроизвольно двигается. И чувствовал… чувствовал кожей — пульс, жар, напряжение их тел.        — Конечно, — ответил Юнги глухо. Он не хотел врать.        — Это... нечестно, — Гук чуть приподнялся на локтях, и всё тело его дрожало. — Я ведь могу… помочь.        Он покраснел от собственных слов. Но глаза не отвёл.        — У меня же всё ещё есть руки.        Течка, что затмевала разум ещё несколько минут назад, слегка утихла, давая возможность хотя бы немного здравомыслия.        Тэхён выдохнул. Резко, хрипло, будто его ударило. Он сел и закрыл лицо рукой.        — Не нужно, — проговорил, но слишком неуверенно, чтобы звучать убедительно. — Ты и так…        — Я хочу, — перебил Чонгук. — Не хочу, чтобы вы… сдерживались. Вы же всё это делали для меня.        Он медленно развернулся к Тэхёну, подполз ближе. Лицо его пылало, дыхание всё ещё было тяжелым, на коже — следы ласк, а в глазах — ничего, кроме желания быть с ними, быть нужным. Он неловко спустил штаны с Кима, повернув голову в сторону второго альфы. Юнги поймал его взгляд. И не отстранился, когда ладони Чонгука потянулись к нему, к его животу, к резинке штанов, всё ещё спущенной так, что было видно его член. Омега, пылая щеками, обхватил сначала Юнги за основание плоти, а после и сидящего рядом Тэхёна.        Неловко, но старательно.        — Позвольте мне, — сказал, шепча, и провёл ладонями вверх, обхватывая. — Я хочу, чтобы вам было хорошо тоже.        Тэхён не выдержал первым.        — С ума сойти… — прохрипел он, запрокидывая голову и разжимая кулаки. — Птенчик…        Юнги не ответил. Он просто прикрыл глаза, тело дёрнулось от первого, осторожного сжатия. Он был натянут, как струна. Только выдохнул глубоко — и позволил омеге гладить, двигаться, трогать их вдвоих сразу. Так, как мог. Так, как хотел.        И в этой тишине, наполненной их дыханием, редкими стонами альф и скрипом матраса, не осталось ничего, кроме честности.        И руки Чонгука, что дарили им облегчение.        Тэхён наклонился первым — накрыл ладонью затылок Чонгука, провёл по влажной шее, оставляя короткие поцелуи на плечах. Он шептал что-то нечленораздельное, чуть слышное, пока омега дрожал, сжимав их пальцами, пока двигался, касался, трогал, как будто хотел запомнить их на ощупь.        Юнги, тяжело дыша, всё же поднялся на локтях, подался к нему навстречу. К Чонгуку — и к Тэхёну. Одной рукой обнял омегу за талию, другой — потянулся к Тэ, ладонью по его щеке. Их пальцы пересеклись на животе Чонгука. Горячие, влажные, живые.        — Ты наш, — сказал Юнги глухо, почти срываясь. — Ты наш. Чонгук.        Омега всхлипнул. Он не ожидал, что это имя, сказанное так, проберёт до дрожи. Он сжал их сильнее, почти умоляюще, и замер, когда оба альфы стали будто ещё ближе. Их лбы соприкоснулись над ним. Их дыхание спуталось. Их руки не отпускали. Они оба уже были на коленях перед омегой, что так старался сделать им приятно.        Оргазм настиг Юнги первым — рваный, судорожный, с тихим стоном и прикушенной губой. Он не вырвался, наоборот, обнял Гука крепче, как будто хотел раствориться в этом моменте, запомнить его навсегда. Он прошептал что-то бессвязное ему в ухо, прижался щекой к его плечу. Тэхён кончил чуть позже — глубже, зарывшись лицом в изгиб шеи омеги, выдыхая имя, будто молитву. Не грубо. Не хищно. А так, как будто отдался впервые. Руки его обнимали сразу двоих — и Юнги, и Чонгука. Он дрожал вместе с ними, не в силах оторваться.        Они так и стояли на коленях, в объятиях друг друга. И в этой спаянной тишине Тэхён первым заговорил, тихо, с хрипотцой:        — Нам стоит… в ванну. Всем.        — Я не двинусь сейчас никуда уж точно, — фыркнул Юнги, ткнув носом в затылок Чонгука.        Тэхён рассмеялся. Низко, устало, но тепло.        — Наш птенчик, — сказал альфа, уткнувшись в волосы омеги, и Чонгук зажмурился, не сдержав смеха.        Он был между ними. Целиком. И теперь — навсегда.        Юнги упал на спину первым, потянув за собой и Тэхёна и Чонгука. Они лежали в тишине, которую нарушало только дыхание. Слишком жарко, чтобы двигаться. Слишком хорошо, чтобы говорить.        Голова Чонгука покоилась на груди Юнги. Его нога переброшена через бедро Тэхёна. Альфы дышали в унисон, как будто выдохнули разом всё, что сдерживали до этой ночи — и теперь могли только держать. Юнги лениво провёл пальцами по спине омеги, ниже, к пояснице, и там остановился, просто держа. Он не смотрел, но чувствовал: дыхание Чонгука ровное, но не сонное.        — Ты же понимаешь, — хрипло сказал Мин, не открывая глаз, — что теперь твой дом тут?        Чонгук не ответил сразу. Только чуть сильнее сжал пальцы на плече Юнги, прижался щекой.        — Понимаю, — выдохнул он. — Я не хочу назад в свою квартиру. Слева Тэхён приподнялся на локте, чтобы заглянуть в лицо омеги. Его волосы, влажные от пота, липли к вискам, глаза были тёплые, почти с отблеском света. Он протянул руку, смахнул пальцем каплю пота на щеке Чонгука.        — Ты не просто омега, птенчик, — сказал он. — Теперь ты наш омега.        — Если хочешь, — добавил Юнги с привычной хрипотцой. — Если тебе с нами... нормально.        Чонгук всхлипнул тихо — не от боли, а от чего-то другого, смутного, до конца не оформленного.        — Мне с вами... не просто нормально, — он сел, расправляя плечи, и впервые посмотрел на них обоих, уставших, потных, на своих альф. — Мне с вами спокойно. И я чувствую себя на своём месте. И я хочу....        — Чего? — тихо уточнил Тэхён.        — Быть вашим, — выдохнул Чонгук.        На секунду снова стало слишком тихо. А потом Юнги притянул его за шею, утягивая в поцелуй — жаркий, бессильный, медленный. Тэхён прижался сзади, обвил рукой талию, уткнулся в плечо Чонгука. И только когда Юнги отстранился, сначала коснулся губ омеги в лёгком поцелуе, а после прильнул к Юнги. Оба альфы чувствовали эту эйфорию.        Ощущали, как запах Чонгука дополняет их собственные, нежно вплетаясь морозом в грозу и хвою.        Они не говорили больше. Всё уже было сказано.        Теперь это их омега.        Он их дом.        Теперь они вместе.        И их история только начинается.