Любовь за кулисами

Джисон и Хёнджин пытались наладить свою жизнь. Они больше разговаривали — о страхах, о прошлом, о том, что их связывает. Джисон рассказал Хёнджину о Минхо: о том, как тот был его первым настоящим чувством, как он манипулировал им, как оставил его разбитым, когда ушёл к кому-то другому. После признания о Минхо Джисон и Хёнджин сидели на старом диване в квартире Джисона, окружённые тишиной, нарушаемой только скрипом половиц и далёким шумом города за окном. На столе стояла открытая бутылка пива, уже тёплая, рядом валялась пачка сигарет и зажигалка с потёртым рисунком черепа. Джисон нервно теребил кольцо на пальце — дешёвое, купленное на барахолке, но оно было для него чем-то вроде талисмана. Хёнджин смотрел на него, его длинные пальцы сжимали край подушки, а в глазах читалась смесь облегчения и тревоги. — Я не знал, что он был для тебя таким… важным, — сказал Хёнджин, подбирая слова. Его голос был мягким, но в нём чувствовалась боль. — Почему ты не рассказал раньше? Джисон пожал плечами, отводя взгляд к окну, где за мутным стеклом мелькали огни фонарей. — Потому что это стыдно, — наконец выдавил он. — Минхо… он был как наркотик. Я ненавидел его, но каждый раз, когда он возвращался, я не мог сказать "нет". Он знал, как меня сломать. А потом просто уходил, оставляя меня собирать себя по кускам. Хёнджин придвинулся ближе, его колено коснулось ноги Джисона. Он осторожно взял его руку, переплетая их пальцы. — Ты не сломанный, Джисон. Ты сильнее, чем думаешь. Джисон фыркнул, но не отнял руку. Тепло ладони Хёнджина было как якорь, удерживающий его от падения в привычную пропасть тревоги. Они сидели так долго, пока пиво не выдохлось окончательно, а за окном не начал моросить мелкий дождь, оставляя разводы на стекле. — Я хочу, чтобы ты написал песню обо мне, — сказал Хенджин с лёгкой улыбкой. — Серьёзно? Это будет самая сопливая песня в истории. — Ну и пусть, — он придвинулся ближе, его рука легла на бедро Джисона. — Я хочу, чтобы ты пел обо мне. Джисон закатил глаза, но в ту ночь, когда Хёнджин заснул, свернувшись на диване с подушкой под головой, Джисон достал свою гитару. Она была старой, с потёртым грифом и парой царапин на корпусе — подарок от басиста "Broken Chords", который однажды сказал: "Эта штука пережила больше, чем мы все". Джисон сел на пол, прислонившись спиной к стене, и начал тихо перебирать струны. Мелодия рождалась медленно — не резкая, не кричащая, а мягкая, почти убаюкивающая. Он думал о Хёнджине — о его улыбке, о том, как тот морщит нос, когда смеётся, о том, как он стоит за прилавком кофейни, вытирая руки о фартук с пятнами от капучино. Это было впервые, когда Джисон писал не о боли, а о ком-то, кто делал его жизнь чуть светлее. Тень Минхо всё ещё висела над ними. Он не исчез из их жизни — то появлялся на концертах, то писал Джисону короткие сообщения: "Ты всё ещё мой", "Твой богатый мальчик устанет от тебя". Джисон удалял их, но каждое слово оставляло след, как заноза под кожей. Однажды Минхо перешёл черту, он подкараулил Джисона после очередного концерта, когда тот шёл домой один. Хёнджин задержался в кофейне, и Джисон решил не ждать — он был слишком уставшим, чтобы думать о чём-то, кроме горячего душа. — Хан, — голос Минхо раздался из тени, и Джисон замер. — Нам надо поговорить. — Мне не о чем с тобой говорить, — бросил Джисон, ускоряя шаг. Минхо догнал его и схватил за плечо, разворачивая к себе. — Ты думаешь, что этот твой Хёнджин — твоё спасение? Он бросит тебя, как только ему надоест играть в бедняжку. А я… я всегда возвращаюсь. Джисон вырвался, его голос сорвался на крик: — Ты возвращаешься, чтобы всё разрушить! Ты сломал меня, Минхо, и я не хочу больше этого! Минхо шагнул ближе, его лицо исказилось злостью. — Ты был моим, Хан. И всегда будешь. Он попытался схватить Джисона за шею, но тот оттолкнул его с такой силой, что Минхо пошатнулся. Джисон развернулся и побежал, не оглядываясь, пока не оказался у дома. Его руки дрожали, когда он открывал дверь, а сердце колотилось так, будто вот-вот разорвётся. Хёнджин был уже дома. Увидев Джисона — бледного, с безумными глазами, — он бросился к нему. — Что случилось? — его голос был полон тревоги. Джисон рухнул в его объятия, задыхаясь. — Минхо… он… он не оставит меня в покое. Хёнджин сжал его сильнее, его челюсть напряглась. — Я разберусь с этим. Хёнджин не просто так решился на конфронтацию с Минхо. Утром того дня он нашёл в кармане своей куртки записку — клочок бумаги, на котором корявым почерком было написано: "Он всё равно мой. Уходи". Хёнджин не показал её Джисону, но внутри него всё кипело. Он не привык драться — в его мире конфликты решались деньгами или холодным молчанием, но ради Джисона он был готов на всё. Бар, где он нашёл Минхо, был пропитан запахом дешёвого виски и застарелого табака. Стены покрывали граффити, а неоновая вывеска над стойкой мигала, отбрасывая красноватый свет на лица посетителей. Минхо сидел в углу, окружённый двумя парнями — один с татуировкой змеи на шее, другой с пирсингом в брови. На столе перед ними стояли пустые стаканы и пепельница, полная окурков. Когда Хёнджин вошёл, Минхо заметил его сразу. Он откинулся на стуле, скрестив руки, и его губы растянулись в насмешливой улыбке. — О, богатый мальчик решил спуститься к нам, простым смертным? — его голос был пропитан ядом. — Что, Хёнджин, пришёл спасать своего рокера? Хёнджин остановился в шаге от него, его тёмные глаза сузились. — Оставь Джисона в покое. Последний раз предупреждаю. Минхо встал, оказавшись чуть выше Хёнджина. На нём была чёрная футболка с выцветшим логотипом какой-то группы и кожаная куртка, потрепанная, но всё ещё стильная. Он наклонился ближе, его дыхание пахло алкоголем. — А то что? Ударишь меня? Ты даже не знаешь, как это делать, принц. Хёнджин сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он вспомнил Джисона — его трясущиеся руки, его взгляд, полный страха, когда он рассказывал о Минхо. И этого хватило. Удар был быстрым, неуклюжим, но точным — кулак Хёнджина врезался в челюсть Минхо, и тот отшатнулся, чуть не упав на стол. Его друзья вскочили, но Минхо поднял руку, останавливая их. — Спокойно, — он вытер кровь с губы, сплюнул на пол и посмотрел на Хёнджина с чем-то вроде уважения. — Неплохо для маменькиного сынка. — Ещё раз подойдёшь к нему, и я не остановлюсь на одном ударе, — Хёнджин говорил тихо, но каждое слово было как удар. Минхо ухмыльнулся, но в его глазах мелькнула тень сомнения. — Ты пожалеешь об этом, — бросил он, потирая челюсть, где уже начинал проступать синяк. Его голос был хриплым, с лёгкой дрожью, выдающей, что удар Хёнджина задел его не только физически. Он выпрямился, пытаясь сохранить лицо перед своими дружками, которые всё ещё стояли в напряжённых позах, готовые вмешаться. Один из них — тот, что с татуировкой змеи на шее — сделал шаг вперёд, но Минхо снова остановил его резким жестом. — Я сам разберусь, — сказал он, не отводя взгляда от Хёнджина. — Ты думаешь, что можешь просто прийти сюда и забрать его? Джисон — не твоя игрушка, Хван. Он мой. Всегда был. Хёнджин не дрогнул. Его сердце колотилось, адреналин бурлил в венах, но он держал себя в руках. На нём была простая чёрная футболка и джинсы — одежда, которую он купил на первые заработанные в кофейне деньги, — и это делало его почти неузнаваемым для тех, кто знал его как наследника империи Хванов. Но в этот момент он не был богатым мальчиком. Он был просто парнем, защищающим того, кого любит. — Он не твой, — ответил Хёнджин, его голос был ровным, но в нём звенела сталь. — И никогда не будет. Ты сломал его, Минхо. А я помогаю ему собраться заново. Так что уходи. И не возвращайся. Минхо прищурился, его губы искривились в презрительной усмешке. Он шагнул ближе, почти вплотную, и Хёнджин почувствовал запах его одеколона — дешёвого, с резкими нотами, смешанными с табаком. — Ты не знаешь его, — прошипел Минхо. — Не знаешь, как он кричал моё имя, как цеплялся за меня, когда ему было плохо. Ты думаешь, что можешь заменить меня? Он вернётся. Он всегда возвращается. Хёнджин сжал челюсти, но не отступил. Вместо этого он наклонился чуть ближе, так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Он кричал твоё имя, потому что ты был его кошмаром, — тихо сказал он. — А теперь он зовёт меня. И я не позволю тебе снова его сломать. Минхо замер, его ухмылка медленно сползла с лица. Он хотел что-то сказать, но слова застряли. Хёнджин развернулся и ушёл, чувствуя, как взгляды всех в баре жгут ему спину. На улице он остановился, прислонился к стене и глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Его рука болела — костяшки были разбиты, кожа покраснела и саднила. Но он не жалел. Впервые в жизни он почувствовал, что сражается за что-то настоящее. Когда он вернулся домой, Джисон ждал его, сидя на полу у дивана. На нём была старая футболка с дыркой на рукаве и потёртые шорты, волосы растрепались, а под глазами залегли тёмные круги. Увидев Хёнджина, он вскочил, его взгляд упал на разбитую руку. — Что ты сделал? — его голос был тихим, почти испуганным. Он шагнул ближе, осторожно взяв руку Хёнджина в свои, и провёл пальцами по ссадинам. — То, что должен был, — ответил Хёнджин, глядя ему в глаза. — Ты мой, Джисон. И я не позволю никому забрать тебя. Джисон долго молчал, его пальцы дрожали, пока он гладил руку Хёнджина. А потом он вдруг притянул его к себе, обнимая так крепко, что Хёнджин почувствовал, как его рёбра протестующе хрустнули. Джисон уткнулся лицом в его шею, его дыхание было горячим и неровным. — Я тоже не отпущу тебя, — прошептал он, и в его голосе было столько боли и надежды, что Хёнджин почувствовал, как что-то сжимается в груди. Они стояли так долго, пока свет уличных фонарей не начал пробиваться через занавески, отбрасывая мягкие тени на их лица. Песня, которую Джисон написал для Хёнджина, стала поворотным моментом. Он долго не решался её исполнять — слишком личной она была, слишком обнажённой. Но Хёнджин настоял. Вечером перед концертом он принёс Джисону кофе — чёрный, без сахара, как тот любил, — и сел рядом, пока тот настраивал гитару. — Ты должен это сделать, — сказал Хёнджин, глядя на него с той мягкой улыбкой, от которой у Джисона всегда замирало сердце. — Не для меня. Для себя. Джисон вздохнул, откинув чёлку с глаз. — Если я облажаюсь, это будет твоя вина. Хёнджин рассмеялся, его смех был тёплым, как солнечный свет, пробивающийся сквозь тучи. — Я готов взять на себя этот риск. На сцене Джисон выглядел не так, как обычно. Вместо привычной рваной футболки на нём была чёрная рубашка, которую Хёнджин однажды оставил у него дома — чуть великоватая, с закатанными рукавами. Он сел на стул, подтянул микрофон ближе и начал играть. Его пальцы дрожали на струнах, но голос был твёрдым: "Ты мой свет в этом аду, Мой крик, мой последний бой. Я падал, но ты поймал, Теперь я живу тобой…" Толпа затихла — это было не то, к чему они привыкли. Никаких криков, никаких резких аккордов, только чистая, почти болезненная искренность. Хёнджин стоял в первом ряду, его руки были засунуты в карманы старой джинсовой куртки, которую он купил на распутье. Его глаза блестели, и Джисон знал, что это не просто свет софитов. Когда песня закончилась, зал взорвался аплодисментами, но Джисон смотрел только на Хёнджина. Тот улыбнулся, вытирая рукавом щёку, и Джисон почувствовал, как что-то внутри него отпускает — может, страх, может, сомнения. После концерта они вернулись домой пешком, держась за руки. Ночь была прохладной, ветер теребил волосы Джисона, а Хёнджин то и дело бросал на него взгляды, будто хотел запомнить каждую деталь. Дома они не стали включать свет — просто рухнули на кровать, сбрасывая обувь и одежду в беспорядке. Их поцелуй был медленным, глубоким, как будто они пытались сказать друг другу то, что не могли выразить словами. Хёнджин провёл рукой по спине Джисона, чувствуя каждую впадину, каждый шрам, оставленный годами боли. Джисон ответил, прижимаясь ближе, его губы скользили по шее Хёнджина, оставляя лёгкие следы. Они двигались медленно, наслаждаясь каждым моментом. Хёнджин шептал его имя, его голос дрожал от эмоций, а Джисон отвечал тихими стонами, отдаваясь этому полностью. Их тела сплелись, пот смешивался с теплом дыхания, и в этот раз не было ни спешки, ни отчаяния — только любовь, чистая и настоящая.