Семь дней флирта

Ремус Люпин был грёбаной галлюцинацией. Ни единого права быть таким пиздецки красивым. Каждый раз, когда Ремус с интересом рассматривал его лицо, Сириус немедленно делал что-то глупое: нервно отворачивался, кусал губы, реагировал как-то… совсем не характерно для гетеросексуального парня. Да, наверное, это было слишком. Но по-другому Сириус бы всё равно не ответил. Не смог бы. Будучи подростком, он часто представлял себе интим с незнакомыми, но несомненно красивыми девушками, друзьями и знакомыми. Так уж вышло, что дрочить у него получалось только на воображаемый секс с близким другом-полукровкой, который, в довесок ко всему, был ещё и оборотнем. Его мать сошла бы с ума. Пожалуй, это было единственной причиной, почему ему всё же хотелось наведаться к любимым родственничкам на чайную церемонию. В тайне Сириус просто надеялся на быструю смерть. С Лунатиком всегда всего было слишком много. Он стал чем-то большим, чем просто друг, ещё на третьем курсе, но этого всё ещё не хватало, чтобы Блэк подсел на него окончательно. Влюбиться в Ремуса Люпина ощущалось подобно падению в пропасть. Слишком далеко от края, но всё еще не близко ко дну. И, может быть, он бы смог со временем смириться и разлюбить его, если бы Ремус не был таким… любознательным. Да, пожалуй, это слово самое точное. Он часто смотрел. На Джеймса, на него, на Питера. Рассматривал их лица, и Сириус каждый раз был близок к истерике. Только он мог смотреть так — пристально, глубоко, будто забираясь под кожу, унося с собой все секреты, которые замечал на чужих лицах. Он заглядывался на Лили, Марлин и Мэри, зависал на лицах парней, девушек, слишком долго, чтобы это можно было не заметить. Вначале Сириус шутил, что у Лунатика подростковый период начался позже обычного, но Блэк был бы не Блэком, если бы быстро не понял: Люпин не «хотел» всех, на кого смотрел. Он просто восхищался чужой красотой, подвисая на долгие минуты или даже часы. Хорошая новость была в том, что он часто западал на самого Сириуса. Плохая — с такой же завидной частотой он западал ещё на десятки других людей. А ещё где-то в глубине души Ремуса умер философ, и он часто задумывался об абстрактных вещах. Всё ещё продолжая смотреть на людей. В последний раз Люпин завис на нём минут на сорок, после чего, как ни в чём не бывало, пошёл в спальню и посмел зависнуть еще и на лице Джеймса. Минуты на две-три, пока тот не помахал ему рукой и не рассмеялся, приземляя потерянного мыслителя обратно на землю. Это было так просто. Сириусу всего лишь требовалось махнуть рукой или просто посмотреть в ответ — и Ремус бы моментально отвернулся. Но Блэк не мог себя заставить. То ли ему льстил этот повышенный интерес с его стороны, то ли он просто знал, что утонет в его карих глазах быстрее, чем тот успеет отвернуться. Поэтому Сириус просто позволял Лунатику смотреть. Со временем это начали замечать другие. Каждый, на кого смотрел Ремус, рано или поздно поворачивался, махал рукой или заговаривал с ним, и Люпин быстро терял фокус. Отворачивался, извинялся, вступал в короткий обмен любезностями. Сириус был единственным, на кого он мог смотреть без страха быть обнаруженным. Точнее, обнаруженным он был, но акцентировать на этом внимание Блэк не решался. Это было почти лестно. Спустя время Люпин стал смотреть только на него. Потому что Сириус ни разу его не прервал. И ещё потому, что он был неебически красив. Ну, наверное. Так или иначе, каждый раз, когда Ремус задерживал на нём взгляд, Блэк нервничал, как третьекурсник, которого уличили в дрочке соседи по общежитию. Его возмущало даже не столько это повышенное внимание, сколько неизвестность. О чём он думал, когда смотрел на него? И Сириус решился.  Был поздний вечер, когда Сириус подсел к Лунатику и попросил его задержаться в гостиной после отбоя. Это не показалось тому странным — в конце концов, они часто разговаривали наедине, подальше от остальных. Часы пробили 23:15, когда последняя компания пятикурсников направилась в спальни. Джеймс любезно согласился не задавать лишних вопросов и дождаться ответов позже, а Питер, в чем Сириус был уверен, даже не заметил их пропажи. Идеальный момент, так? — Лунатик, о чем ты только думаешь? Ремус перевел взгляд на книгу в руке. Даже сейчас он умудрился зависнуть. На мгновение его выражение стало недоумевающим, почти защитным, но затем он улыбнулся, заново поворачиваясь к Сириусу. — В каком смысле? — Ты когда-нибудь задумывался, что твои гляделки могут кого-то нервировать? Ремус уставился на Блэка, растерянно переводя взгляд с одного глаза на другой. Он действительно думал, что Сириус этого не замечает. — Оу… Извини. Я не думал, что это проблема. Люпин снова уткнулся в книгу, почти сливаясь с ней. — Не проблема, — Сириус широко улыбнулся, нарочито смягчая тон. — Мне просто интересно, Рем. Раз уж я, по всей видимости, твоя главная муза, могу ли я знать, о чём ты думаешь? — Черт, прости. Я просто часто задумываюсь о чем-то абстрактном. И когда смотрю на людей, особенно на тех, — Ремус замолчал, подбирая слова, — кого, скажем так, легко запомнить, мысли сами цепляются за них. Сириус моргнул. — Легко запомнить? — Бродяга, не прибедняйся. Я более чем уверен, что ты сильнее всех остальных веришь в свою собственную исключительность. — Может быть. Но вообще, я не про себя! Ты ведь даже на Питере зависал. Это что у тебя за шкала восприятия такая? Бракованная? — Сириус, это грубо. Питер довольно симпатичный и, в отличие от тебя, у него внутренней красоты больше. — Лунатик, ты не просто сравнил меня с Хвостом — ты ещё и умудрился сделать так, что он победил? Всё, я с тобой больше не разговариваю! Блэк шутил, почти не замечая насколько напряжён Люпин. Он сидел, вжавшись в диван, с силой сливаясь с книгой и нервно, почти раздражённо, постукивая ногой. Тишина повисла на долго, и в итоге Сириус почувствовал себя обязанным её нарушить. — Рем, я тебя не осуждаю. Смотри сколько хочешь и на кого хочешь, мне просто… беспокойно. — Блэк уже мысленно представлял расправу над каждым, на ком Люпин задержит взгляд. — Ты будто снова становишься замкнутым. Помнишь, о чем мы договаривались? Говорить о том, что тревожит. А меня тревожишь ты. Ремус наконец повернулся к нему, но с таким выражением, будто остался глубоко возмущён происходящим и никак не мог смириться с этим. Он тяжело вздохнул и всё же ответил: — Бродяга, просто я устал. Большинство уже выбрали свою профориентацию, и все от меня чего-то ожидают. У меня нет идей, поэтому я решил просто… думать обо всём, что мне нравится и не нравится. А это проще делать, глядя на людей. — В последнее время ты смотришь только на меня. Сириусу срочно нужно было научиться держать язык за зубами. Честное слово. Потому что Ремус посмотрел на него абсолютно невидящим взглядом, тяжело выдохнул и устало приложил пальцы к виску. И Сириус понял: если он срочно не предпримет что-нибудь, Люпин вообще никогда больше не взглянет на него. — Проговаривай весь этот бред в своей голове. — Сириус, это не важно. — Ну раз не важно, то и смысла скрывать нет, так? — Блэк слегка наклонился к нему. — Рем, раз ты используешь моё лицо как мольберт для своих философских шедевров, то используй на здоровье. Но тогда мне кажется честным быть в курсе, о чём ты думаешь. Пожалуйста. Иногда ему казалось, что их общение больше похоже на игру в шахматы. И на этот раз, его ход оказался удачным. Потому что Ремус посмотрел на него своими глубокими карими глазами, мягко улыбнулся и коротко кивнул. Он согласился. — Ты невыносим. Хорошо, если поймаю себя на мысли, поделюсь. Ты идёшь спать, Бродяга? Сириус кивнул и это был последний их диалог за всю ночь. Поправка. Последний нормальный диалог за весь следующий месяц. Потому что с этого самого дня Ремус решил провести марафон, кто быстрее сведет Сириуса Блэка с ума: его философия или чья-то богатая фантазия?

***

День 1. В первый раз, когда это началось, Сириус и Ремус сидели в библиотеке вечером. Выполняя домашнюю работу по древним рунам, Блэк умирал от скуки. Они сидели за общим столом, и он невольно загляделся на Люпина, который выглядел очень сосредоточенно и одновременно мило. Боже, это странно. — Ты, наверное, читаешь что-то заумное, Лунатик. Или снова какие-то философские размышления? Ремус слегка отодвигает от себя книгу с легким отвращением на лице. Ему это не нравилось так же сильно, как и Сириусу. — Ну, если тебе интересно, я просто пытаюсь понять, почему люди так часто говорят, что от нас что-то зависит. Он сделал паузу, уставившись на страницы «Расширенного курса перевода древних рун», и устало потер глаза. — Понимаешь, некоторые вещи мы контролируем, а другие просто случаются. Как и люди. Они появляются в нашей жизни, а потом… исчезают. Сириус нахмурился. В голосе Ремуса что-то было определенно не так. — Ты просто думаешь, что я исчезну, как и все остальные? — Нет. Я думаю, что люди всегда остаются, если хотят. Или если им позволяет… место в жизни другого. Сириус забывает, как дышать. День 2. Это был случай после тренировки по квиддичу вечером в четверг. Ремус пришел к ним на поле, дабы поддержать друзей и «оценить их талант по достоинству». Во всяком случае, так ему сказал Джеймс. А когда тренировка была завершена, они с Сириусом решили остаться на поле. На улице была просто отвратительная погода, поэтому все остальные их благополучно кинули. Может быть, собачий холод просто вышиб из Сириуса все оставшиеся частицы разума, но факт оставался фактом — он сам это начал. — Лунатик, если бы кто-то подошел и сказал, что может быть с тобой… ну, что бы ты сказал? — Я бы, наверное, сказал, что не все встреченные на пути люди могут оставить след в твоей жизни. Но если кто-то останется… он будет с тобой, несмотря на что. Ремус легко улыбается, явно не осознавая, как его слова могут восприниматься. День 3. Общая гостиная, вторник, 20:35. — Знаешь, я думаю, что всё, что мы делаем, это всегда как-то… в поисках чего-то. — Ремус опускает взгляд, просто размышляя, в его голове крутятся мысли, но никаких противоречивых эмоций он не выражает. — И что же ты ищешь, Ремус? — Не знаю. Может быть, просто что-то, что останется, что не исчезнет… В конце концов, всегда есть что-то, что держит нас от ухода. Ты же знаешь это. Сириус в серьез стал задумываться о том, в какой из башен Хогвартса ему удобнее будет повеситься. День 4. Урок по зельеварению, понедельник. — Сириус, ты что, никогда не можешь сидеть спокойно? Блэк к этому времени уже почти смирился с легкими намеками от Ремуса и решил, что не хочет отставать. — Не могу сидеть спокойно, когда рядом такой завораживающий собеседник, как ты. Ремус слегка улыбается и говорит. — Ну да, наверное, мне тоже стоит учиться сидеть спокойнее… Это помогает не нарушать атмосферу. Сириус задумывался о повешении? Забудьте, с этого дня он начнёт обдумывать акт самосожжения. День 5. Лазарет. Утро после полнолуния и внезапно разговорившийся Люпин. — Ты знаешь, мне всегда нравились длинные, сложные книги. Такие, что не знаешь, что тебя ждет на следующей странице… Сириус не смог ответить ему. Он забыл, как разговаривать. День 6. Спальня Гриффиндора и Сириус. В этот день он слегка переборщил с алкоголем и как это бывает у людей, чем Блэк был очень недоволен, у него началось похмелье. Джеймс и Питер сбежали оттуда, как только узнали, что Сириус «болеет». Ремус вынужден был остаться. — Слушай, ты всегда так драматичен, когда болеешь? — Ремус поставил стакан воды возле кровати и сел, едва сдерживая льющийся наружу смех. Сириус свернулся калачиком, каждый раз стоня его имя. — Конечно! Я не просто болею, я умираю. — Блэк широко раскинул руки, тут же берясь за голову и заново мыча что-то нечленораздельное. — Бедный ты мой, — протянул Люпин, наклоняясь ближе. Сириус едва не поперхнулся слюной. — Тебе нужно поспать. Хочешь полежать вместе со мной? Но, наверное, это будет неудобно… Кровати тут маленькие. — Лунатик… — Да? — Ты меня дразнишь? Ремус усмехнулся и, прежде чем встать, нагнулся ещё ниже, чтобы поправить вздернутую рубашку на Сириусе. Его дыхание едва коснулось его щеки, и у того моментально разболелась голова — и уже не от похмелья. — Я просто забочусь о тебе, — тихо сказал Люпин. — Разве ты не хочешь, чтобы я позаботился о тебе, Бродяга? Сириус выругался сквозь зубы. День 7. Седьмой случай стал концом терпения Сириуса. Всё завершилось там же, где и начиналось. Они сидели в углу библиотеки. У него в руках был пергамент, который он изводил в попытках сложить хотя бы одно связное предложение о заклинаниях рассеивания чар, у Ремуса — книга, которую он, казалось, знал наизусть, но всё равно перечитывал. — Я, кажется, сойду с ума, — бормочет Сириус, роняя голову на стол. — Уже поздно, — отзывается Ремус спокойно. — Мы с тобой давно не в здравом уме. — Говори за себя, философ. Ремус чуть улыбается, не отрывая взгляда от страницы. — Я и говорю за себя. Просто ты почему-то всё время подходишь под мои описания. Сириус поднимает голову, щурясь. — Это что, было красиво? Или обидно? — Как и всё, что я говорю, — спокойно отвечает Ремус, — это зависит от того, как ты к этому относишься. Секунда тишины. — Ты любишь недоговаривать. — Ты — додумывать. Мы неплохая команда, правда?

***

Сириус позвал Ремуса на Астрономическую башню в 20:00. Расчёты были простыми: он прямо спросит у Люпина, какого фига тот решил с ним флиртовать (Блэк очень надеялся, что он всё-таки флиртует), и если его прогнозы окажутся безнадёжными — он как раз с этой башни и спрыгнет. Ха, а его мать говорила, что у него нет слизеринской смекалки! Хотя… Вальбурга на его месте, скорее, скинула бы с крыши Ремуса, а не прыгала сама. Во всяком случае, это не так важно. Важно то, что он весь извёлся за этот месяц. Каждая минута, проведённая с Люпином наедине, сопровождалась каким-нибудь остроумным комментарием и призрачным намёком — то ли обещанием, то ли издёвкой — и каждый такой момент вышибал из-под него почву. За этот месяц Сириус пережил все стадии принятия — и отрицание, и хандру, и злость — и теперь понимал одно: он хочет этого придурка. Очень сильно. Почти безнадёжно. Уже на первой ночи этого марафона Блэк проснулся с стояком от одного весёленького сна. У него дёргался глаз, когда он вспоминал, насколько весело ему было. Ремус тогда сказал что-то про то, что одни процессы мы контролируем, а другие — нет.. А Сириус потом пол-ночи ворочался, представляя, какие именно процессы тот не контролирует! Во всех подробностях. Благо, фантазия у Блэка была богатая. И вот тогда началась стадия отторжения. Он отторгал даже не сам факт чувств — с этим он уже давно смирился — а то, что они могли бы быть взаимными. На его памяти Люпин ни разу не встречался с девчонками, вечно твердил: не до этого, другие приоритеты, другие проблемы. Сириуса это даже успокаивало. Дрочить на свободного Ремуса было, по крайней мере, безопасно.  Как-то он попытался представить Марлин, которой, по всей видимости, тот был не безразличен, занимающейся сексом с его Лунатиком. Его чуть не стошнило прямо за ужином. Потом он два дня не мог смотреть на них без отвращения. Настолько мысль о ком-либо рядом с ним была саморазрушающей. Причём он, конечно, понимал, насколько гнилые у него стандарты. Он то, в отличие от Ремуса, переспал с кучей девушек. Просто чтобы забыться. Просто чтобы отвлечься. Потому что он убедил себя: страдать по парню, которому плевать на всё, кроме учёбы — априори не может быть хорошей идеей. Он выжигал из себя эти чувства годами. И угадайте, что стало с ним, когда Люпин всё же проявил капельку интереса? Конечно, гордость пошла далеко в задницу. А может быть, даже в чью-то конкретную. И, что самое тупое — он понял, насколько сильно влюблён в этого умного придурка. Первый раз он осознал, что с ним что-то не так, когда заметил, насколько по-разному относится к Джеймсу и к Ремусу. Джеймса он любил — сильно, братски, до костей — но это была другая любовь. Такая, при которой ты готов умереть за человека, но откажешься помыть за него посуду. Они были братьями. А Ремус… Сириус радовался каждому разу, когда оставался с ним наедине, ждал их четверговых походов на башню, наслаждался всеми моментами, когда Лунатик принадлежал только ему. И он знал, насколько собственническим было это чувство. Его это даже не пугало. А потом, на четвёртом курсе, ему призналась в любви Мэри. Очень поэтично, с чувством, прямо по учебнику. А он даже не смог отказать. Потому что узнал в её словах свои. Потому что стало дико жаль себя — если бы он сказал это Ремусу, тот, скорее всего, начал бы отдаляться. Не ударил, ни оскорбил, ни ушел бы сразу. Но со временем — всё бы развалилось. Он согласился встречаться с Мэри только потому, что не хотел, чтобы она оказалась на его месте. Тогда вечером он подошёл к ребятам и сказал, что они с Макдональд официально вместе, и его выражение… ничего. Лёгкая радость, улыбка, дружеский хлопок по плечу. А Сириус в этот момент чётко понял — он влюблён в Ремуса Люпина. Либо это ощущение в горле и желудке — любовь. Либо он отравился. Хотя особой разницы не было. Сириус прошагал уже метров триста по пустой башни, выстланной паркетом, но так и не придумал никакой чёткой схемы действий. И только когда дверь в астрономическую башню скрипнула, впуская в себя ветер и Ремуса, всё внутри Блэка дернулось, как натянутая струна. Люпин стоял, наклонив голову набок и поджав губы. Он помахал рукой и направился к нему — спокойный, вроде бы обычный, но Сириусу казалось, что сердце вот-вот вылетит из груди. — Бродяга, привет. Джеймс сказал, что ты здесь меня ждёшь. Разве мы не должны были встретиться в четверг? Чёрт возьми, насколько же он красив. Даже если бы Сириус и хотел говорить спокойно, он бы не смог — колени подгибались, язык ныл от не высказанных слов и всё внутри горело. — Ремус… скажи честно. — Начало хромало, но он продолжил, — Ты со мной флиртовал? Люпин нахмурился. Сириус выглядел потерянным, встревоженным, на грани — он весь светился паникой и немым обвинением. — Ты вроде сам просил меня говорить о чём я думаю, разве нет? Я говорил. Нет, не это он просил! — Ты говорил всякий бред, никак не связанный с философией! — Разве ты не просил меня именно об этом? «Выговаривай весь этот бред в голове». Это не ты мне сказал? — Да, но… я не это имел в виду! — Сириус, ты сам флиртуешь! С Джеймсом, с девочками, со мной, со всеми! Вспомни хотя бы свои вечные замечания про то, что тебе нравится мне «угождать». Я кстати, в отличии от тебя, не орал на всю башню из-за каких-то глупых шуток! — Блять, это вообще другое… Нет, это ты другой. Лунатик, ты… ты никогда ни с кем не флиртовал. Я делал это, потому что это моя манера общения, понимаешь? А ты так делаешь только со мной… Это значит… — Это ничего не значит, — холодно отрезал Люпин. — Я просто подстраивался под тебя. Я так же подстраиваюсь под Джеймса, под Лили… под всех. — Нет. — Сириус мотнул головой. — Если бы ты просто подстраивался, ты бы вёл себя так же и при других. А ты ведёшь себя так только когда мы вдвоём. Ты просто… дразнишь меня. Прекрати. — Отлично! — в голосе Люпина дрогнул металл. — Тогда скажи точно, чего ты хочешь от меня. Или вообще не подходи. Ремус резко развернулся, стремясь пойти прочь с этой чёртовой башни. — Лунатик стой! Я не имел ввиду, что не хочу чтобы ты рассказывал мне о чём-то, просто я не хочу… я боюсь разрушить всё, что было! — Ты это и делаешь, Сириус. Прямо сейчас. — Ремус… — Определись сначала, чего хочешь. А потом уже проси. И уж точно не обвиняй. Сириус видел как Ремус уходит. Он чувствовал будто всё проебал. И то ли от обиды, то ли от страха, он сказал ему то, что сказал. — Может, я просто хочу тебя! Тишина накрыла их, плотная, звенящая. Сириус слышал только бешеный стук собственного сердца. Ремус, наконец, повернулся к нему. И прежде чем Сириус успел испугаться собственных слов, Люпин подошёл и рывком потянул его к себе, впечатывая в поцелуй. В первые секунды Сириус чуть не отшатнулся — обида и растерянность били в виски. Но потом Ремус укусил его за губу, и весь протест выветрился из головы. Он рефлекторно открыл рот, и всё — он пропал. Это было не похоже ни на один другой поцелуй с девушками. Ремус не был девушкой. В его действиях не было ни нежности, ни неуверенности — только голая, выжигающая сила, давление, безумие, из которого Сириус не смог бы выбраться даже если бы захотел. Ремус целовал его так, будто хотел овладеть, и Сириус плавился под этим напором, теряя ощущение времени и пространства. Всё, что было в голове — это губы, язык, горячее дыхание, и руки, пронзающие тело насквозь. Он царапал спину Ремуса, задыхался в поцелуе, и всё, что мог — это стонать прямо ему в рот. Люпин оторвался первым. Дал короткий глоток воздуха. Его ладони легли на бёдра Сириуса, и, не отводя взгляда, он опустился к его шее. Там, где он оставлял дорожку из поцелуев, кожа Сириуса горела. Он дрожал. Люпин пытался расстегнуть пуговицы его рубашки, пальцы дрожали, но не останавливались. Сириус ахнул, вжимаясь в чужие бедра. Успевший стать болезненным стояк требовал к себе очевидного внимания, и Ремус, кажется, понял это без слов. Он потянулся к его ширинке, расстегнул молнию, залез рукой в боксеры и обхватил член Сириуса. И, мать его, это было слишком хорошо. Он выгнулся, полусогнутый, полусломанный от наслаждения. Ремус делал это уверенно, жадно, но с такой чуткостью, словно чувствовал каждую жилку. Он наращивал темп, сжимал, двигал рукой, при этом целовал его, и Сириус просто не выдерживал — захлёбывался в стонах, мычал в губы, не в силах остановиться. Он был на грани. И когда Люпин двинул рукой особенно резко, Сириус потерял себя от удовольствия, почти отключившись от реальности. Всё слилось в белый свет — жар, стон, шепот, пальцы на его шее, сжимавшие, будто боялись отпустить. — Сириус… — прошептал Люпин, тяжело дыша. — Нам нужно поговорить. Ты в порядке? Он не знал. Он не чувствовал тела. Только один порыв: расплатиться. Заставить Ремуса почувствовать то же. Он потянулся к его брюкам, но рука была перехвачена. — Ты уверен? — Лунатик… я мечтал об этом с третьего курса. Пожалуйста. — Спальня. Блядь, нам нужно в спальню. — Я скажу Джеймсу съебать. Надеюсь, он поймёт. И больше не нужно было ни слов, ни оправданий. Только руки, губы и то, как Сириус смотрел на него — будто увидел смысл жизни.