Рио-де-Жанейро и мятный лосьон

Наконец-то день, полный напряжения, приближался к своему концу. Минхо, стоящий коленями на мягком ковре в своем номере, аккуратно разминал чужие, еще распаренные после горячего душа, стопы: его большие пальцы твердо надавливали на туго натянутые мышцы, которые нуждались в расслаблении. Комната была наполнена запахом мятного лосьона, который он нанес ранее, чтобы успокоить и разнежить. Минхо наблюдал, как пальцы ног Енбока слегка сгибались под давлением — тонкий признак того, что он начал поддаваться. Его глаза оставались прикованными к экрану телефона, на котором наверняка прокручивались сообщения и статьи, а на его лице была маска сосредоточенности или, возможно, озабоченности. Но не той, которую предпочел бы Минхо. Он не мог не почувствовать укол внезапного беспокойства, думая о бурных последних нескольких днях, проведенных в Рио. Долгожданный город, который должен был стать игровой площадкой для отдыха и радости, превратился в минное поле нежелательного внимания и чрезмерно настырных поклонников. Казалось, что каждое движение группы находилось под увеличительным стеклом, каждая улыбка или взмах руки подвергались тщательному изучению, каждый тихий момент был запечатлен. Минхо знал, что постоянное внимание, должно быть, начало утомлять Енбока, который всегда ценил свою личную жизнь вопреки расхожему мнению их фанатов. В такие моменты Минхо не завидовал его популярности. Особенно сегодня, когда Енбок, забывшись после возвращения с балкона, на котором он стал объектом фото и видеосъемки, чертыхнулся с Библией в руках. Не о таком отдыхе они мечтали перед концертом в Рио-де-Жанейро. Мысли Минхо вернулись к пляжной прогулке, которая пошла наперекосяк, когда рой восторженных бразильцев узнал их и слетелся, словно стая чаек, сражающихся за рыбу. То, как улыбка Енбока стала натянутой, его взгляд нервно заметался от желания одеться (в конце концов, если он показывал пресс на сцене, это не означало, что ему нравилось светить голым телом за ее пределами!) — это был резкий контраст с беззаботным мальчишкой, который подтанцовывал артистам по местному телеканалу накануне вечером. Теперь, когда Минхо подбирался к лодыжке Енбока, его пальцы нежно скользили по тонким косточкам, и он надеялся, что младший почувствует это молчаливое успокоение, невысказанное извинение за хаос, который их окутал. В этом не было его вины, но кто-то должен был это сделать. Минхо подозревал, что в глубине души Енбок оставался нежной душой, все такой же сладкой, как тропический фрукт, который утром они попробовали на уличном рынке, и он терпеливо ждал момента, когда невысказанное раздражение покинет его тело. Ритмичные движения рук Минхо стали более размеренными, его поглаживания задержались на пятке младшего, где, как он знал, напряжение скапливалось, словно стружка мрамора, попавшая в ботинок. Ему хотелось бы, чтобы он мог снять стресс Енбока, заменить его последние воспоминания на мирные моменты, которые они успели разделить — тихий смех за завтраком, восторженные взгляды на величественную статую Христа-Искупителя, нежный поцелуй на закате по дороге обратно в отель, когда огни города начали мерцать, как звезды. Спальня номера была залита мягким светом прикроватной лампы, отбрасывающей расплывчатые тени на стены. Единственными звуками были случайные вздохи, срывающиеся с губ Енбока, и далекий гул Рио-де-Жанейро за окном. Минхо был погружен в свои мысли, его взгляд обводил контуры чужой босой ноги, а затем всего на мгновение поднялся выше — к узлу полотенца, обмотанного вокруг скрытых от него бедер. Палец Енбока завис над экраном, замерев на середине пролистывающего движения. Он поднял голову и на короткое мгновение встретился со взглядом стоящего перед ним на коленях хена, прежде чем вернуться обратно. На секунду Минхо почувствовал проблеск надежды, что младший все-таки решит отложить телефон и позволит ему заняться его упавшим духом, но момент прошел. Телефон оставался барьером, молчаливым стражем, стоящим между ними. Тем не менее, Минхо упорствовал, поэтому его прикосновения становились только нежнее, когда он возвращался к кончикам пальцев ног Енбока. С каждым движением он посылал ему немое утешение, желая, чтобы младший опустил колючую броню, которую он надел еще утром. Воздух в комнате был наэлектризован от невысказанных эмоций, но свидетельства связи, которую они разделяли. По мере того, как шли минуты, дыхание Енбока становилось ровнее, пролегшие между бровей морщинки разглаживались, а напряжение в его плечах ослабло — даже губы уже не были так плотно поджаты. Это была маленькая победа. Наконец Минхо решил нарушить затянувшееся молчание: — Енбок-а, я знаю, что фанаты иногда могут переусердствовать, но я надеюсь, ты не жалеешь о том, что все-таки согласился выйти с нами и посмотреть город? — Я в порядке, спасибо. — Лучше бы ты промолчал, — Минхо закатил глаза. — Хорошо, в следующий раз промолчу. Ай! Енбок дернул ногой, когда Минхо ущипнул его за стопу в качестве наказания, но на то, чтобы возмутиться по-настоящему, у него не было времени. Руки Минхо заскользили по мягкой коже, слегка влажной от лосьона, прослеживая линии все еще напряженных ног. Аромат мяты пропитал номер, смешавшись с запахом розового геля для душа. Быстрый поцелуй в колено оставил после себя след из красноречивых мурашек, но взгляд Енбока снова устремился в телефон. Обычно он более активно отвечал на ласки Минхо, но не в такой день, подобный этому, когда даже массажа ему становилось мало, чтобы разжечь потухший огонь. Енбок упрямо не отрывался от экрана, его палец лениво скользил то вверх, то вниз, то замирал на несколько секунд. Однако, когда дорожка из поцелуев поползла выше, его дыхание стало сладко-прерывистым, а мышцы ног и живота напряглись сильнее в ответ на становящиеся все более настойчивыми прикосновения. Минхо почувствовал на языке горьковатый привкус собственного геля для душа и на секунду позволил собственнику внутри себя насладиться фактом, что парень в кресле его номера сейчас пах так же, как он. Минхо пообещал себе, что за массаж не потребует ничего взамен, но ни капли не смутился, когда накрыл ртом узел чужого полотенца, свободно повязанного вокруг бедер. Он сжал зубы на махровой ткани, дразняще потянул ее на себя и поднял на Енбока взгляд, полный озорства и желания. Тепло влажного дыхания заставило младшего зайтись в мелкой дрожи и чуть не выронить телефон — когда-то оплот его внимания. — Мартовский кот, — Енбок скривился, но руку на затылок Минхо все-таки положил. Узел поддался, наконец открыв больше кожи, но все еще позволяя увидеть самое главное. — После того, как мы начали встречаться, количество секса почему-то резко сократилось, — не удержался Минхо, уже успевший позабыть, как выглядит его парень без одежды. — Я в одном шаге от того, чтобы тебя бросить. Минхо усмехнулся, припав губами к животу с четким контуром пресса даже в такой неприглядной позе, в которой у кого-нибудь другого кожа собралась бы в отвратительную гусеницу. Он прильнул щекой к руке, когда Енбок неожиданно решил погладить его, и потянул за края полотенца вниз. На полноценный секс у них не было времени, а одного из них — моральных сил, но немного позабавиться они вполне могли бы успеть. С Енбоком Минхо не боялся показаться чересчур нуждающимся в прикосновениях. Будто все ожидания от того, каким он должен быть и кого должен хотеть, растворялись от одного только прикосновения младшего, который в последнее время злоупотреблял врученной ему властью. Однако Минхо ловил себя на мысли, что эта темная сторона личности его парня заводила не меньше, чем легкий румянец, которым сопровождалось робкое согласие на очередной эксперимент в постели. Енбоку — нет, Феликсу! — хотелось подчиняться, когда он запирал свою жизнерадостность и открытость под замок. Минхо не было стыдно встать перед ним на колени, даже если его об этом не просили. Он отбросил полотенце за спину и не без самодовольной усмешки посмотрел младшему в глаза — они оба уже были на полпути к тому, чтобы возбуждение накрыло их бесповоротно. Енбок отложил телефон на стоящую рядом тумбочку, а затем стопой надавил на промежность Минхо, сорвав с его губ звук, похожий на шипение обиженного кота: — Ты, кажется, не закончил, хен. Младший ахнул, вцепившись в подлокотники кресла, когда Минхо рывком, подхватив его под колени, дернул на себя. Тому хотелось сказать какую-нибудь глупость, но пришлось лишь судорожно сглотнуть накопившуюся от предвкушения слюну. Ему нравилось видеть, что в глазах напротив все отчетливее становился блеск, и он был его причиной. Только стук в дверь вновь заставил огонь потухнуть. Минхо, ведомый рукой в своих волосах, замер на полпути к члену, который не видел около двух недель, и сердито нахмурился, когда Енбок с тяжелым вздохом произнес: — Это, наверное, Хенджин. Он спрашивал, почему я не в своем номере. Пришлось сказать, что я у тебя. Это вызовет меньше вопросов, чем самовольное отлучение без разрешения менеджера. Минхо обернулся на повторившийся звук. Никто из группы, кроме Сынмина, не знал о них. Даже не подозревал. Будто они вдвоем — это последнее, что могло произойти в их Вселенной. Чанбин, когда-то почти заставший их в гостиной старого общежития, ни капли не смутился и ничего не заподозрил, увидев Енбока верхом на бедрах полуобнаженного Минхо. — Этот Хенджин начинает меня раздражать. Ты заметил, что он постоянно ошивается около тебя? — Ты слишком часто смотришь видео с хештегом нашего пейринга, — Енбок тихо засмеялся, поймав брошенный ему пижамный комплект. Перед тем, как согласиться на массаж, он планировал переодеться и занять лучшую половину кровати в номере хена. — Зато ты меня ни капли не ревнуешь. Здоровые отношения — это такая дрянь. Минхо вытер жирные от лосьона руки о свои штаны и пошел к двери с твердым намерением нагрубить тому, кто нарушил их уединение. Тихий смешок догнал его в коридоре: — Если сможешь избавиться от него, не прибегнув к угрозам и хамству, я позволю тебе закончить массаж. — Тогда можешь не одеваться, — Минхо притормозил и посмотрел на Енбока через плечо, улыбнувшись ему: — я умею быть очаровательным, иначе как у меня вышло заполучить тебя и при этом ни разу не опоить?