их личная бесконечность

Эндрю с силой вдавливает окурок в подоконник, туша его и ощущая противный запах расплавленного пластика, который, впрочем, не задерживается надолго, вытесняемый послевкусием любимых сигарет Нила. Глупая сентиментальность или последняя марка сигарет, оставшихся в круглосуточном магазинчике в соседнем квартале? Эндрю не ответит. Курить он бросил ещё тридцать восемь лет назад, сегодня лишь отдавая честь своему прошлому и настоящему. Устраивая панихиду по своей жизни и памяти. Несколько часов назад он вернулся с похорон. Погода была отвратительной: серость, слякоть, хлюпающая под подошвами всех собравшихся перед гробом, противный моросящий дождь, пробирающий сквозь шерстяной чёрный свитер. Будь его воля, он бы не выходил сегодня на улицу, Нил точно был бы не против, но нужно было проконтролировать, что придурки из ритуального агентства отрабатывают свои немалые деньги, выполняя свою работу, как положено. Эндрю считал, что кремация имеет больше смысла — кто хочет гнить в гробу, пока его жрут черви? Но у Джостена были свои взгляды на удобство и эстетику похорон, сжигание тела все еще вызывало у него неприятные ассоциации даже спустя только лет (сгореть бы чёртовой Мэри ещё несколько раз за то, что Миньярду пришлось терпеть все это сегодня). Поэтому Эндрю пришлось возвращаться с кладбища, увязая колесами автомобиля в раскисшей грязи и злобно вдавливая педаль газа в пол. Нил остался там. Под серой могильной плитой, сообщающей выбитой надписью каждому присутствующему, что ее владелец прожил пятьдесят восемь лет. Это было на тридцать восемь больше, чем они оба ожидали. И ровно на одну бесконечность меньше, чем Миньярд позволял себе хотеть. Что же, его желания редко исполнялись. Оторвавшийся тромб, закупорка легочной артерии, инфаркт, смерть. Это было ожидаемо, профессиональные спортсмены редко живут долго. А экси-наркоманы, с сожалением уходящие на пенсию в сорок с хвостиком лет, вообще не имеют шансов. Это было к лучшему. Эндрю не вытерпел бы ежедневных жалоб этого идиота на хрустящие колени и невозможность пробежать привычные десять миль. Он сам с облегчением свел спорт в своей жизни к минимуму сразу после ухода из команды, лишь изредка балуясь гантелями, когда становилось особенно скучно. Спорт ради спорта он презирал. Восторженных спортсменов тоже, Кевин подтвердит. Однако по возвращению Джостена с пробежки, на столе его всегда ждала чашка дымящегося американо. Эндрю заваривал его сразу после того, как выпивал свою, с третьей частью сливок и четырьмя кубиками сахара, заботливо оставленную его мужем-жаворонком, перед тем, как натянуть оранжевую бандану и выбежать из дома легкой трусцой. Эндрю редко просыпался позже, но предпочитал еще около получаса поваляться в постели с новой книгой и кошками, Нил же подрывался сразу после пробуждения. Выцветшая бандана Нила для бега валялась здесь же, на подоконнике, в окружении окурков и коричневых подпаленных кружочков. Пачка, открытая два с половиной часа назад, подходила к концу, организм, отвыкший от никотина и саморазрушения мутило. Эндрю игнорировал это чувство. Оно было привычным. В отличие от отсутствия Нила рядом в такие моменты. Эндрю давно перестал закрываться в плохие дни, позволяя быть рядом всегда. Нил всегда оставался. Он больше не сбегал, как и пообещал когда-то. Сегодня он нарушил обещание впервые. Нил ушёл несколько дней назад, но только когда гроб опустился в землю, Эндрю, который никогда не тешил себя иллюзиями смог осознать до конца — он ушёл навсегда. Эндрю даже не злился на него за это. Люди могли уходить. У него было достаточно сессий с Би, чтобы принять то, что он не может повлиять на это. Он достаточно вырос, чтобы не закрываться в страхе потерять кого-то. Затем ушла Би. Эндрю так и не начал контролировать количество потребляемого сахара, каждый раз напоминая себе о причине ее ухода. Как будто он мог забыть. Как будто Нил ушёл бы по своей воле. Бандана лёгким движением полетела в открытое окно, приземляясь в лужу и пропитываясь грязной водой. Оранжевый цвет стал темнее, напоминая о цвете волос Нила. Будто бы он нуждался в этом напоминании. Будто бы он не мог по памяти воспроизвести этот цвет, даже когда у Джостена начала проявляться седина, которую тот упорно отказывался закрашивать, со смехом ссылаясь на то, что ему уже хватило покрасок на несколько жизней вперед. И вообще, теперь он тоже будет блондином, как Миньярды. Станет их потерянным тройняшкой, так сказать. Эндрю спрыгивает с подоконника и закрывает окно, чтобы глупые любопытные кошки не додумались оттуда выпасть. Ему Нила не хватило даже в этой жизни. Эндрю неспешно перебирает бумаги на столе задерживаясь взглядом на сухих руках. На коже едва заметные пигментные пятна, суставы пальцев слегка раздулись от многолетней крепкой хватки на вратарской клюшке. Он знал, что Кевин постоянно истерил из-за подкрадывающейся старости, проводя у зеркала дольше необходимого, разглядывая морщины в уголках глаз и слегка углубившиеся носогубные складки. Хотя Нил бормотал, что песок из того начал сыпаться еще в двадцать, когда тот ворчал, как дряхлый дед на своих сокомандников. Эндрю же относился к своему старению с… мягкостью? Он бы никогда не подумал, что захочет использовать именно это слово, но всё же, это была благодарность собственному телу спустя столько лет попыток с ним подружиться. Телу, которое больше не являлось средством выживания, которое больше не истязал ни он сам, ни кто-либо другой. Телу, которое позволило ему принять Нила Джостена, засыпать с ним рядом, держать за руку, целовать, прикасаться. Оно пережило многое и заслужило того, чтобы к нему относились с уважением. Нил выцеловывал каждый дюйм его кожи, не излечивая её давние воспоминания о боли, но позволяя думать, что куски плоти, из которых он состоит, всё же чего-то стоят. Миньярд аккуратной стопкой выкладывает на стол документы на дом, машину, свое завещание, невесомо проводя по последнему пальцами, смахивая несуществующие пылинки. Прошли те времена, когда у него не было ничего своего, кроме ножей под повязками. Сейчас у него было имущество, недвижимость, семья, состоящая из стольких человек, число которых он не смог бы выдумать даже под таблетками. У него было так много всего. У него был Нил. Маленький Эндрю посчитал бы это невозможным. Взрослый Эндрю всё ещё так считает, но принимает новую реальность постепенно. Би сказала бы, что он достоин всего этого, что он не должен пытаться заслужить счастья. Эндрю и не пытался. Он знал, что не существует причин, по которым он мог бы заслужить главную ценность в своей жизни — Нила. Человека, который собрал в себе лучшие из качеств, служившего клеем для своей команды тире семьи, человека, который, получив доверие однажды, бережно хранил его, как великое сокровище. Нила не заслуживал никто, но в итоге, именно его, Эндрю, несбыточная мечта стала реальностью. Реальностью, в которой он каждый день мог вспоминать, что сделать всё это было не зря, что не было момента, где он бы пожалел о том, что позволил себе привязаться и упасть в другого человека. Что он доверился настолько, что позволил себе спать в одной постели, в объятиях своей самой главной угрозы. Тикающей бомбы, отсчитывающей мгновения до момента, когда его, наконец, разорвёт в клочья. Взрыва так и не произошло. До сегодняшнего дня Нил никогда его не подводил. Эндрю вспоминает нежно обожаемого Нилом Ваймака и думает, что не готов давать людям на один шанс больше, чем все остальные, но Нилу он был бы готов дать на один шанс больше, чем всем остальным. Если бы он вернулся. Если. Эндрю все так же не верит в сожаления, но во время того, как он наполняет кошачьи миски водой и кормом, попеременно пропуская сквозь пальцы шерсть бодающихся Сэр и Кинг, он думает, что сожалеть о будущем, которого не случится, имеет больше смысла, чем сожалеть о прошлом, которого уже не изменить. Ведь с Нилом он научился надеяться. С ним он научился завтрашнему дню и стабильности. Возможно, с годами Эндрю слишком расклеился, позволяя себе чувствовать слишком много. Но не зря же он перестал считать себя умником еще на втором курсе обучения. Нил лишал его многолетней бдительности, отключал его инстинкт самосохранения, и… сохранял его жизнь самостоятельно, просто делая всё то же, что и всегда: находясь рядом. Эндрю выходит с кухни и выключает за собой свет, направляясь в их спальню, по памяти ориентируясь в темноте. Будущее. Он надеялся познакомиться с внучатыми племянницами — Нил всегда повторял, что у него неплохо получалось ладить с детьми — дочери Аарона и Кэйтлин когда-то были в полном восторге от «крутого дяди Эндрю». Это было несложно: всего-то не сюсюкаться с ними, а разговаривать, как со взрослыми, полноценными людьми. Ладно, и иногда позволять больше сладостей, чем их отец-медик. Он надеялся слетать на юбилей Ники в Германию, и как следует изображать на лице отвращение, наблюдая, как он и Эрик ведут себя, как самая стереотипная пара двух пожилых геев. Он бы подарил ему самые нелепые цветастые пледы к клеточку, чтобы те сидели по вечерам на веранде в своих плетённых креслах-качалках и держались за руки, вызывая умиление у всех соседей. Он часто думает, что его кузен нашел место в жизни, встретив спокойную старость с любимым мужем и двумя очаровательными дочерьми. Он надеялся навестить Рене, конечно, вне церкви, где она сейчас проводит большую часть своего времени, общаясь с прихожанами. Она бы рассказывала ему о своих благотворительных мастер-классах по вязанию спицами, а он бы молча слушал, отщипывая кусочки самой сладкой вафли, которую он только бы смог найти в кафе неподалеку. В конце встречи он, возможно бы, даже обнял подругу на прощание. Физический контакт спустя долгие годы работы над собой, наконец, стал одним из вариантом коммуникации с близкими. Не слишком часто, но Рене было позволено. Он надеялся встретиться с сокомандниками в этом месяце, пока не начались ежедневные осенние ливни, и нытье Кевина о том, что застарелый перелом руки крутит из-за погоды, не заставило бы вновь вспомнить о ножах, давно закинутых в дальний угол шкафа. Королева драма прошла достаточное количество сеансов физиотерапии, чтобы свести боль до минимума, но по привычке поддерживала свой статус, впрочем, в конце всегда солнечно улыбаясь. Улыбка для прессы ушла в небытие, и Эндрю бы сказал, что количество морщин могло заключаться в этом, но он уже не настолько молод, чтобы выслушивать всё это дерьмо. Он надеялся, что Нил будет рядом все это время. Будет ходить с ним на их дорожные (не)свидания, будет объедаться китайской едой вместе с ним, чтобы потом лениво заметить, что несколько дней назад у них была годовщина брака. Будет нести чушь в самолёте, отвлекая от так никуда и не исчезнувшей аэрофобии. Будет тепло обнимать при встрече Кевина, крепко жать руку Аарона, ненависть к которому уже давно стёрлась, будет нянчиться с внучатыми племянницами, которые, несомненно, станут самыми любимыми, хотя всё ещё и будут вызывать ужас своей мнимой хрупкостью. Членов их семьи не так уж и легко сломать, Эндрю знает это на своём опыте. Без Нила, все эти планы как будто потеряли половину своего смысла, Эндрю будто потерял половину самого себя. Уже лежа в их постели, Эндрю задумывается, отсчитывая мерное биение своего сердца. Последние лет двадцать он мог назвать… неплохими? Ладно, Би, некоторые из них даже были хорошими. Он знал, что с его семьей в будущем всё будет в порядке — они вместе, они сильные, теперь они справятся со всем. Прошло то время, когда Эндрю приходилось тащить все на себе. С приходом Нила все сильно изменилось, они повзрослели, стали ответственнее. Их семья наконец-то стала семьёй, а не просто набором букв. Он знал, что Аарон, который обязательно приедет завтра его проведать, позаботится о кошках. Он знал, что его брат разберется со всем остатком дел Эндрю, а вся семья и друзья помогут ему пройти через это. Аарон будет в порядке, он справится, потому что больше никогда не будет один, Эндрю абсолютно спокоен за него. Аарон обязательно его поймёт и… простит? Он давно научился это делать. Эндрю знал, что мог бы остаться, но это было бы слишком долго и скучно, его первый и единственный интерес был погребён под слоем земли, а он сам, думается, заслужил немного покоя на старости лет. Он знал, что ближайшее время все будут над ним суетиться, проверяя как он после смерти мужа. Эндрю вполне себе в порядке, он и так успел больше, чем мог рассчитывать раньше. Он получил гораздо больше, чем когда-либо хотел, поэтому ощущает себя расслабленным и удовлетворенным жизнью. Он устало прикрывает веки, воссоздавая перед глазами образ Нила, умиротворенного и мягко улыбающегося. Эндрю плавно погружается в уютные объятия сна (Нила) и его дыхание медленно затихает. Глаза он уже открывает в закатном свете солнца. Небо розовеет над ним, окрашивая пушистые облака. Вокруг слишком много пространства для того, чтобы это оказалось кроватью. Эндрю обнаруживает себя сидящим на до боли знакомой крыше, где он смог бы воспроизвести по памяти каждую трещину на бетоне, так часто они сюда поднимались. Сердце щемит, и впервые это происходит не от страха высоты, а от позволения себе осознать своё будущее одиночество. Обнажённые предплечья обдувает теплый ветер и Эндрю с удивлением опускает взгляд, видя молочную кожу без следов порезов. Он проводит по ним кончиками пальцев, ощущаются они также, как и выглядят. Эндрю недоумённо моргает. Краем глаза он видит движение сбоку и резко оборачивается, замирая. Рядом сидит Нил, его идиот, его муж, его дом. Он выглядит не старше их первой встречи: медные густые волосы взлохмачены в привычном беспорядке, одежда все также висит безразмерным мешком, но на лице нет ни единого шрама. Смотря на свои гладкие руки и тонкие пальцы, Эндрю понимает — он сам выглядит на двадцать с небольшим. Нил улыбается такой знакомой улыбкой, чуть подаваясь вперёд и Эндрю чувствует, как уголки его губ растягиваются в ответ. Впервые в жизни улыбаться для него так просто. Кажется, он даже сумел бы засмеяться, если бы попытался. Всё, что было в его жизни, вся боль и попытки сломать его никуда не делись, но Эндрю чувствует, что здесь, где бы он ни был, он сможет оставить всё это позади себя намного быстрее, чем там, откуда он пришёл. С него будто сняли тяжкий груз грехов прошлого, в чём он никогда ни нуждался, он научился с ним жить, но дышаться стало легче. Рене была бы в восторге. Это место не ощущается плохим, пока тут есть Нил, спокойный и ждущий, как и всегда, ассоциирующийся с безопасностью и заземляющий. — Привет, — шепчет Джостен, всё ещё глупо улыбаясь, но Эндрю не может его осуждать, он сам выглядит не лучше. — Неожиданно снова оказаться тут спустя столько времени, но мне всегда нравилось на этой крыше. «Быть с тобой» остаётся не озвученным, но они оба с лёгкостью читают между строк друг друга. Эндрю наполняет лёгкость и свобода, его Нил здесь, внутри появляется росток надежды, что «было неплохо» вполне себе может превратиться в «сейчас хорошо». У них есть на это шанс и время. У него есть возможность не сожалеть о будущем, не просто надеяться, а продолжать жить и исполнять желания вместе с Нилом. Эндрю желает. Эндрю чувствует. Он протягивает руку к гладкой скуле, на которой нет ни татуировки, ни ожога и замирает в сантиметре от теплой кожи, произнося то, чего не делал очень давно. — Да или нет, Нил? — становится первой фразой Эндрю в их личной бесконечности. — С тобой всегда да, — и на этот раз это действительно так.