Игры туч

Мой брат Сережа с ума сходил по своему новому другу художнику. При упоминании передвижников уже уши в трубочку сворачивались, а разговоры об искусстве и его истинных целях в печёнках сидели. Мне было все равно, создана ли живопись, музыка, спектакли для прекрасного побега от реальности или же для того, чтобы вспарывать грудную клетку обывателю. Вот и этим утром, когда я услышал за завтраком тысячный раз имя Володи Незимова, захотелось схватить скалку и больно стукнуть младшего брата по лбу. Мать сидела напротив и не вмешивалась в разговор. Сережа схватил меня за рукав. От резкого движения кусочек яичницы соскользнул с вилки и ударился о блюдце, чуть не попав в кружку с чаем. — Женя, пожалуйста… Я недовольно нахмурился, но руку отдергивать не стал. По бледному, испуганному лицу брата было очевидно, что сегодняшний разговор чем-то отличался от предыдущих. — Прости, не выспался. Скоро держать экзамен. О чем речь? — Нужна твоя помощь. Я подождал пару секунд, чтобы брат продолжил, но тот молчал. — Позировать не буду, увольте, — тогда произнес я и иронично улыбнулся, стараясь вызвать ответную улыбку. Мать уже закончила завтракать. Видимо, чувствуя, что мешает, она поспешно встала из-за стола и вышла в коридор. Наконец я высвободил руку, положил вилку с остатками яйца на тарелку: — Через пятнадцать минут мне необходимо быть на улице. — Женя, нужна твоя помощь. — Да что ты заладил! Я прикрыл глаза, стараясь справиться с внезапной головной болью. Будто тяжелые железные тески, которыми обычно разгибают пруты и гвозди, сдавили череп. — Володя болеет. — Сочувствую, — неискренне бросил я. Затем закашлялся, чтобы смягчить интонацию. На самом деле, художника было немного жаль. У него не так уж много денег, а на носу очередные конкурсы в академии. — И только ты можешь помочь, — прошептал Сережа и вновь схватил меня за руку, сжимая кисть так, что на коже выступили белые пятна. — Возможно, ты забыл, но я юрист, а не врач. Понимаю, слова похожи… Есть буква «р», например. — Замолчи! Дело важное! Брат внезапно вспылил, и я вслед за ним дернулся весь. — Так и говори по делу! Мнешься как черт пойми… Из коридора я услышал вздох матери: «Господи, прости». Наверное, она стояла за дверью и подслушивала. Стало тут же неловко, что ругательство донеслось до неё. Поэтому я продолжал вымученно ласково. — Говори коротко и по порядку, прошу. — Хорошо, — Сережа глубоко вздохнул, пригладил пятерней свои белые локоны, словно украденные у херувимчиков: — Волнуюсь… История длинная. Знаю, будешь злиться и сначала откажешься. Но я умоляю, пойдем сейчас к нему. — К Володе? — Да. — Тогда в свою очередь умоляю оставить меня в покое. Что за эгоизм дергать людей по любой прихоти ранним утром? Я встал из-за стола, подошел к окну проверить, не начал ли накрапывать дождь. Тучи были серые и низкие. Напоминали мамину шаль, которую она любила, но потеряла при переезде из Липецка в Москву пять лет назад. В спину донеслось: — Там человека рано утром должны казнить. — Володю? — Нет, конечно! С губ чуть не сорвалось: «А жаль». Брат нерешительно подошел ближе, понизил голос: — Слышал про покушение на Министра? Я испуганно обернулся к брату, затем посмотрел в сторону приоткрытой двери. Кажется, увидел качающуюся тень матери. Не хотелось, чтобы она слышала какую-то гадость. Особенно, если Сережа замешен в плохом. У меня самого внутри словно все оборвалось от страха. — Черт с тобой. По дороге договоришь. Я зашторил окна, чуть не сорвав карниз.

***

Вышли на улицу. Со стороны в нас было сложно узнать братьев. Я выгляжу выше, чем есть на самом деле из-за того, что сложен пропорционально. Хожу вприпрыжку, глаза, как говорят знакомые, с хитринкой. Сережа же вылитый ангелок, со светлыми кудрями и розовыми щеками. Он весь плавный, любит запонки и лакированную обувь, а еще довольно слезлив и впечатлителен. Брат в последние годы старается косить под художника, хоть и учится на инженера. В остальном же он хороший. Добрый, веселый, было непривычно наблюдать за его поведением сегодня утром. Всю дорогу Сережа нес что-то невнятное про благородные порывы души и национальный долг. Моя же голова на свежем воздухе разболелась сильнее. Возможно, была виновата общая давящая атмосфера города. Улицы залиты грязью, стены домов выглядели заплаканными из-за непрекращающихся осенних ливней. И всё было тоскливым, гадким, в том числе и бормотание Сережи. Мы подошли к желтоватому дому художника. Благо, тот жил недалеко, в Трехсвятиельском переулке. Лестница внутри оказалась черная и крутая. Володя снимал квартиру под самой крышей, на четвертом этаже. Я остановил Сережу на втором и попросил ещё раз рассказать основные тезисы. Куда они попали с другом? Какую имеют связь с неудавшимся террористом? Однако на вопросы услышал вновь невнятный шепот, а затем виноватое: — На самом деле, никак. Показалось, что ответ отразился от стен и упал вниз, в желудок дома. Я непонимающе поднял бровь, забывая, что красноречие мимики бесполезно в темноте. От удивления даже боль на секунду отступила, стало словно легче дышать. — Очевидно, ты не пришел бы, если я рассказал настоящую причину. — Всё же заманил позировать? — Нет, — Сережа взял меня за руку, начал перебирать пальцы как маленький. — Так что? — Я рассказывал о характере Володи. — Я не слушал. — Знаю… Он чуткий очень. Всё воспринимает близко к сердцу. Пожалуй, хорошая черта для художника, а тот действительно замечательный. В академии у него уже есть поклонники среди сокурсников. И будет жаль, если способности пропадут, сгорят. Такая потеря для мира искусства! — Хочешь сказать, он переживает за незнакомого террориста и болеет из-за нервов? — Да. Повисло молчание. Постепенно облегчение от хороших новостей о том, что Сережа не замешен ни в чем опасном, переросло в обиду. Почему эти двое друзей думают, будто их проблемы и страдания важнее моих? Вызвали как прислугу, безумно напугали. Я уже послал записку и отменил назначенную встречу. День пропадал. Я был свободен, как ветер, и зол. — Да, серьезная проблема… Веди скорее! Постараюсь проконсультировать по юридической части, успокоить и сделать всё в лучшем виде. Если бы не темнота, то брат увидел, насколько я раздражен. Но голос удалось сделать искренним и участливым. Уж больно захотелось проучить и Сережу, и его друга художника.

***

Мы поднялись на нужный этаж и вошли в небольшую комнатку. Углы в ней были скошены. Немногочисленная мебель была заставлена банками с водой и отмачивающимися кистями. В воздухе пахло чем-то жженым, а также лекарствами. Я взглянул на одну из начатых картин. Там был изображен страшный горбатый кочегар. Потный лоб, потрескавшиеся губы, глаза усталые и остекленелые, будто у трупа. Нарисовано здорово, но в гостиной картину точно не повесишь. Так что мне она не понравилась. К нам вышел Володя. Первый раз встретил его вживую и был немного разочарован. Художник был худенький, с тонким носом, растяпанными, как воронье гнездо, черными волосами. Похож чем-то отдаленно на еврея. По рассказам Сережи, представлял его совсем другим. Более гордым, изысканным и поэтичным, с длинными волосами и обязательно рюшами. Брат предоставил нас друг другу. — Очень рад, — соврал я, с силой пожимая тоненькие пальцы. Володя довольно крепко сомкнул их в ответ, а затем смутился и отвернулся. Он подошел к кочегару и завесил его белой тряпкой. — Мне неловко, что Сергей привел вас. Говорил же, не стоит. — Бросьте, я всегда рад помочь. Брат довольно посмотрел на меня и расправил плечи. Будто хотел сказать: «Вот такой замечательный, хороший Женя адвокат у меня. Он немного груб и далек от высокого мира искусства, но всё же понимает больше остальных».

***

Мы прошли в гостиную. Сережа расположился за столом, Володя сел на расправленный диван, рядом с которым стояли вонючие пузырьки от докторов. Я же, вопреки приличию, пододвинул стул вплотную напротив художника, уперся коленями ему в колени. Сочувствующе еще раз пожал руку, на этот раз мягче, как девушке. — Такое несчастье, — начал я довольно искренне: — Слышал новости. Вопиющий случай в наш просвещённый век. Что именно вас больше всего напугало? Чтобы играть комедию «Понимания и Участия» нужно было хотя бы немного разобраться в проблеме. Ведь я действительно не находил причину, по поводу которой Володя переживал. Тот, перед тем как ответить, взглянул на Сережу. Брат кивнул, словно сообщая: «Поймет, не бойся». — Человека казнят через двадцать два часа. Осознаю, что он совершил преступление. Но ведь не убил, не ранил. Это слишком жестокое наказание, — Володя замолчал, перебирая складки простыни. Я же ответил: — В данном случае важен показательный пример для других. — Но не ценой же человеческой жизни! Володя вскочил с места, заходил по комнате из стороны в сторону. Когда он нервничал, то, видимо, чесал ладони. Те были все в ссадинах. — А вы представьте, сколько исполнение приговора спасет других жизней? Министры, люди от них зависящие… Я старался говорить успокаивающие, как мне казалось, логичные вещи. Но новый знакомый лишь вцепился себе в волосы. — Не то… не об этом речь… Сережа подался вперед и, как переводчик, проговорил: — Володя хочет сказать, что мир катится в бездну. Одно убийство провоцирует злость. Злость множит убийства. И кто-то должен разорвать порочный круг, подставить щеку. Помнишь, как читали сказку про жабу и прекрасную розу в детстве? Там жаба каждый раз говорила ей: «А я тебя слопаю». — И кто будет спасать мир от жаб? В моей интонации мелькнула снисходительная насмешка. Она обычно бывает в тот момент, когда в действительности не нахожу, что ответить. Легче всегда посмеяться и обесценить чужие мысли. — Да хоть я, — тихо сказал Володя. Он наконец остановился, и я был этому рад. От ходьбы разболелась голова. — Что ж… Вы писали в известные инстанции, газеты? Ответил почему-то Сережа: — Володя бегал везде, отправлял письма. Даже пытался добиться встречи с тем министром, чтобы поговорить. Но его не пустили. Художник сел на краешек дивана и закрыл лицо руками: — Невыносимо… Простите, что я такой. Мне как будто самому стыдно за то, что вижу в происходящем нечто непоправимое, страшное до жути. Какой пустяк?! А я на улицу выглянуть боюсь. — Бросьте… — неуверенно пробормотал я. В разговор вмешался брат: — Женя, твой преподаватель дружит с Министром. Будь добр, упроси его договориться о встрече. Всего пара минут могут спасти жизнь человеку. Жизнь, которая дается один раз и больше никогда не повторится! Я поморщился. Почему-то в высокопарных речах брата виделось больше фальши и заученных фраз, чем в коротких, невнятных ответах Володи. — Да, конечно, помогу, — наврал я, вставая с места. Цель шутки была проста — дать надежду, а потом забрать, растоптать её. Все квиты. Я отомщен, Сережа проучен, художник больше не будет переживать по пустякам. Внезапно Володя подлетел ко мне и бросился на шею. Видимо, его тронул ответ. Первую секунду я пребывал в ступоре, затем почувствовал на щеке следы чужих слез и поцелуев. Однако, вопреки ожиданию, не ощутил ни отвращения, ни брезгливости. Володя был ростом чуть выше Сережи, но ниже меня. Я осторожно обнял его в ответ, похлопал по спине, успокаивая как брата в детстве. Мне показалось, что мы простояли так минуту, хоть и прошло от силы секунд пять. Сережа крякнул. Я поспешно отстранился и первый раз перехватил взгляд Володи напрямую. И, если честно, напугался. В глубине карих глаз отчетливо читались зачатки какого-то помешательства или безумия. Я вдруг понял одну простую вещь. Этот человек действительно серьезно болен. Скажешь неправильное, грубое слово, и тот сломается как хрупкий весенний лед. И беда будет уже не только в том, что мир потеряет неплохого художника, а сокурсники кумира. А в том, что человек погибнет.

***

Когда мы вышли на улицу, Сережа извинился за поведение Володи. — Знаю. Ты ненавидишь сцены и бурное проявление чувств. Неловко. — Ничего… ничего, — пробормотал я, чуть не запинаясь о ступеньку. Странная растерянность расползалась под кожей будто электричество. От неё загоралась то мысль об обещании, то пальцы щипало от воспоминаний о прикосновениях. — У Володи семья есть? — зачем-то спросил я. — Вроде нет. Отец был, да умер в прошлом году. — Нехорошо… нехорошо, — повторил и спрятал руки в карманы брюк. — Как твое мнение о нем? — Интересная личность. Не хотелось высказывать предположения брату о том, что его друг, возможно, не гений, а просто сумасшедший на начальных стадиях. Было гадко. Думающий человек пропадал. Мог бы писать пейзажи и успешно продавать их на выставках. А он бредит кочегарами и приговоренными к смертной казни, усугубляя ситуацию. Володя словно без кожи ходит, а сверху ещё на раны соль сыплет. Всё воспринимает слишком остро и близко к сердцу. Спрашивается, как в таком состоянии жить? Терпеть злость, пошлость, мир вообще? — Хорошо, что ты у него есть, — обратился я к Сереже: — Подобным людям опора нужна.

***

Распрощались мы с братом, сразу выйдя из переулка. У него была пересдача экзамена сегодня, нужно было уже спешить. Я же теперь понимал, что вряд ли имею хоть какое-то моральное право учить этих двоих. Скрепя зубами и понимая, что пообещал практически невозможное, я пошел в сторону дома преподавателя по философии. Тот был знаменит тем, что дружил со многими людьми в правительстве. Шагать пришлось минут сорок, так как деньги на извозчика забыл взять. И было уже около двенадцати часов дня, когда я подошел к нужному дому. Модно одетый лакей встретил в прихожей. Повсюду висели картины в дорогих золотых рамах. Благо, я был одним из любимчиков на курсе и мог надеяться на прием без записи. Дожидаться пришлось где-то час. Наконец, вернулся лакей и позвал в кабинет. Я застал преподавателя в персидском халате, с сигарой в зубах. Тот был поклонником Диогена и не утруждал себя нормами приличия, при этом предпочитал жить не в бочке, а в роскоши. — Евгений Степанович, какими судьбами? — спросил он, усаживая меня на диван: — Надумали тему диссертации? — Добрый день, простите за вторжение. По работе всё хорошо складывается. Но пришел я по другой причине. — Вы серьезный сегодня, — сказал преподаватель, выпуская кольца дыма изо рта. — Разговор пустяшный, — я добавил насмешки в голос и сощурил глаза. Правда, зачем беспокоюсь: — Дело в том, что у меня есть друг. Замечательный художник, — последние два слова произнес с нажимом, зная любовь собеседника к деятелям искусства: — Тонкая натура, удивительная, — зачем-то добавил и сам смутился: — Он очень переживает за судьбу человека, который совершил покушение на… Только в этот момент я осознал, что пришел просить об услуге человека, чьего друга чуть не убили накануне. — Как говорите зовут художника? — отозвался преподаватель, который, видимо, не расслышал последнее предложение. — Владимир Незимов. — Знаем такого! Видел на выставке работы. Великолепно! — Так вот он очень болен… Какая-то душевная боль и главное по абсолютно не касающейся его причине. — В чем же дело? — голос собеседника зазвенел нотками любопытства. Вобрав воздух полной грудью, на одном выдохе я протараторил: — Завтра на рассвете казнь. Того человека, который совершил покушение, но никого не убил. И Володя, то есть Владимир, переживает за его судьбу, считает, что наказание слишком ужасно, ведь Господин Министр не пострадал. Закончив, я опустил голову. Хотелось закрыть лицо руками от неловкости. Вновь в груди стала подниматься гаденькая обида на Сережу и его друга за то, что они поставили меня в такое жалкое, уязвимое положение просителя. Вдруг послышалось сверху: — Откровенно говоря, согласен. Сам беседовал с пострадавшим. Он весел, уже ест блины и пьет вино. А того террориста и правда жалко. Молодой, бестолковый. Мать вроде сумасшедшая. Что нужно Владимиру от меня? — Хочет сегодня попробовать поговорить с министром, убедить его повлиять на дело. — Задачка… — преподаватель причмокнул губами: — Пошлю записку. Если получу ответ, то направлю приглашение. Напишите только адрес. Я назвал номер дома Володи, посидел еще минут десять для приличия, а затем ушел. Направился обратно в Трехсвятиельский переулок. Запыхался знатно. Голова гудела. Возможно, я тоже заболевал. Поднявшись по ступенькам на четвёртый этаж, совсем выбился из сил. Оперся на дверь, а та оказалась не закрыта. Володя дремал на диване. Его поза, вперемешку со спутанными простынями, напоминала скрюченную половую тряпку. Колени были прижаты к груди, ладони лежали на ушах. Тот будто хотел спрятаться от шума улицы. Я опустился рядом и потрепал Володю по плечу. — Всё прошло удачно. Он сказал, что попробует. — Хорошо, спасибо, — тускло отозвался тот и медленно поднял веки. Ему было словно тяжело сделать даже такое простое движение. Затем Володя повернул голову, взглянул на меня. Капилляры были красноватые, белки слезились, как во время температуры. Пока я рассматривал, он вдруг сказал: — У вас глаза хитрые как у лисицы, но блестят как у теленка. — То есть глупые? — рассмеялся я, немного задетый сравнением. — Нет, добрые. Володя поднялся на согнутых руках, сел, опершись на спинку дивана. — Тогда хорошо. — Не знаю, как отблагодарить вас. Правда, последняя надежда была. — Почему же была? Может, все получится. Спасете человека, — я приободряющее похлопал Володю по коленке. — Да… верно, — пробормотал он: — Ощущение будто меня должны казнить, а не его. Взгляд Володи вдруг стал стеклянным и тупым, как у кочегара на полотне. — Бросьте философствовать. Вы и так напряжены. Мне не нравился разговор. Вернее то, как отвечал и выглядел художник. — Неловко, что знакомство происходит подобным образом. Сережа много рассказывал о вас. И мне хотелось бы произвести хорошее впечатление, потому что я будто бы заранее люблю вас и полностью уверен в ваших решениях и словах. И делом ведь это доказали. Спасибо. — А мне брат всё время твердил о вас, — улыбнулся я, замечая смущенный румянец на чужих скулах. Говорить о том, что ненавидел, конечно, не стал. Вдруг в дверь постучали. Володя принялся чесать ладони. Я пошел открывать. На клочке бумаги, который передал модно одетый лакей, значилось: «Сожалею, ничего не получилось». Как по щелчку чьих-то всесильных пальцев, я оказался на краю пропасти. Нужно было срочно сообразить, что и как следует говорить Володе. Соврать? Отсрочить новость? Он все равно узнает, догадается… Внезапно стало холодно и страшно от мысли, что именно я должен быть тем, кто толкнет человека в пропасть болезни, безумия, сломать тонкий лед. — Всё хорошо? — донёсся тихий голос из гостиной. — Да! Ошиблись дверью, — соврал. Вернулся в комнату. Завешанные картины были расставлены по кругу. Они напоминали призраков, которые подступали со всех сторон. — Что больше всего любите писать? — спросил я и зачем-то иронично улыбнулся. Опять же больше от смущения и не знания, как и что говорить. — И всё же вы больше на лису из сказок похожи, — задумчиво произнес Володя и попробовал встать. У него не получилось это сделать. Ноги будто сами по себе подогнулись. Он сел на диван боком, а правым коленом уперся в пол. Я поспешно подошел и помог сесть ровно. — И куда такой пойдете? В подобном состоянии я бы только милостыню разрешил собирать. Заработали бы много денег с таким несчастным, мученическим видом. — Правда? — большие глаза округлились. Володя засмеялся. — Конечно, — я зачем-то продолжал удерживать его за бок, будто Володя мог вновь соскользнуть на холодный паркет: — Но надо отметить, когда вы смеетесь, то выглядите лучше. Не как мышь, а словно воробушек. Смущение тут же удушливо сдавило горло. Такие нежности и глупости я никому никогда не говорил. И сама мысль о том, что способен на такое, пугала. Володя в моих руках был натянут как струна. Весь дрожал. И я машинально погладил его по талии, успокаивая то ли себя, то ли его. Как во сне я почувствовал чужие руки на своей шее. — Спасибо. Володя обнял меня, как и парой часов ранее. Только в этот раз в движениях не было никакого безумного порыва, а несмелая просьба и желание утешения. Я и сам ощущал странную потребность в ласке и стремлении защитить другого человека. Сердце стучало об грудную клетку, перекатывалось во всем теле. От кожи Володи пахло лекарствами и чем-то своим, сладко-молочным. Казалось бы, должна получиться противная смесь, но мне нравилось. Я коснулся губами щеки. Это еще было можно списать на дружеский порыв. Но затем я спустился ниже, поцеловал мягкую шею. Володя не сопротивлялся. От его покорности, слабости внутри меня расползался сладкий пожар. Пальцы, уши, голова — все горело сметающим мысли пламенем. Тело не слушалось. Мы легли на узкий диван. Я прижался всем телом к телу Володи. Не было привычной округлости женского тела, но почему-то это не отталкивало. Губы нашли друг друга сами. Я забрался рукой под выправленную ночную рубашку Володи, огладил впалый живот, тонкую линию мышц груди. — Черт… — шептал, усыпая поцелуями чужое лицо и плечи. Володя тяжело дышал и тоже говорил что-то невнятное, но ласковое. Я поспешно, словно боясь одуматься, расстегнул наши штаны, соединял высвободившиеся члены, начал ласкать их вместе. И в каждом движение было столько тянущей неги и в то же время стыда, боли, что мне хотелось плакать. Закончилось всё так же быстро как и началось. Я вытер руку о скомканную простыню, отстранился, поспешно привел себя в порядок. Словно старался убедиться в том, что эти минуты нам обоим померещились. Володя отвернулся лицом к спинке дивана и ничего не говорил, лишь иногда вздрагивал. Кажется, он тоже был напуган. — Да… Я, мне надо… — сказал я и вышел из гостиной. На выходе чуть не снес полотно. Тряпка с него упала. Страшное от физической муки лицо кочегара появилось передо мной вновь. Его жилистые руки были словно обуглены, черны на ладонях. Почему-то в этот раз показалось, что каждый мазок написан кровью.

***

Утренние газеты я не читал.