À côté de toi, j'ai connu l'amour

Пока Пущина представляли классу, Пушкин, погруженный в собственные мысли, безучастно смотрел в окно. За стеклом, словно в замедленной съемке, кружились пушистые снежинки, медленно и плавно опускаясь на землю, укрывая ее белоснежным, искрящимся покрывалом. Мир за окном казался безмятежным и спокойным, в отличие от душной атмосферы класса, наполненной монотонным гудением учительского голоса. Голова Александра тяжело ныла, виски сдавливало тупой болью. Он прикрыл веки, пытаясь отгородиться от усыпляющего бормотания преподавателя, и погрузился в мир собственных фантазий. Ему виделись бескрайние снежные равнины, по которым он мчится на тройке лошадей, ветер свистит в ушах, а мороз приятно щиплет щеки. Он представлял себя героем своих будущих стихов, отважным путешественником, исследователем неизведанных земель. В этих грезах не было места скучным лекциям, строгим наставникам и зубрежке латыни. Там была только свобода, приключения и вдохновение. Внезапно тишину класса нарушил звонкий голос незнакомого человека: – …и я очень рад присоединиться к вашему дружному коллективу! Пушкин лениво открыл глаза. Мальчишка, слегка смущенный, но в то же время довольный собой, возвращался на свое место. Их взгляды встретились и задержались на долю секунды. Александра словно пронзила молния, его сердце забилось чаще. Голос учителя резко приобрел очертания реальности и вернул лицеиста из мира грез в суровый мир классной комнаты. Он наблюдал за тем как новенький, находит свое место и занимает его. Пушкин не сводил с него взгляда, его мысли были спутанными, сознание затуманено как будто после пьяной ночи. Как только прозвенел звонок, возвещая об окончании урока, Пушкин, движимый непреодолимым желанием познакомиться с загадочным рыжеволосым юношей, решил подойти к нему вместе с Данзасом. В Пущине было что-то неуловимо притягательное, какая-то тайна, которую Александру не терпелось разгадать. Однако их планам не суждено было сбыться. В тот же миг к Пущину подскочил Корф, перехватывая его внимание оживленной беседой. Саша недовольно хмурится, с досадой наблюдая как к новенькому уже приковал свое внимание Корф, тем самым отодвигая Александра и Данзаса в сторону. "Этот заносчивый белобрысый", мысленно пробуравил он Корфа, после чего снова перевел свои взгляды на Пущина. Он не мог точно объяснить свои чувства в данный момент, но его вело сильное любопытство в сторону новенького. Пущин, озаренный падающими из окна солнечными лучами, лишь скромно улыбался и кивал в ответ на высказывания Корфа. Игра света создавала иллюзию, будто юноша, подобно осеннему листу, парит в воздухе. Рыжие волосы словно горели огнем, веснушки очаровательно контрастировали с молочной кожей, а улыбка, хоть и немного натянутая, казалась до ужаса милой. Пушкин, наблюдая за этой сценой, совсем ничего вокруг не замечал, и даже не услышал, как Костя уже сцепился с Корфом. Услышав только звук чего-то падающего, он заметил, что друг уже нависает над кем-то. А новенький странно смотрит на кудрявого. Будто задавая немой вопрос "Ты не будешь спасать друга? Нам нужно позвать учителя?". Пушкин моргнул пару раз, чтобы отогнать навожднение, и принялся разнимать друга и белокурого парня. Саша резко ворвался в происходящее, пытаясь успокоить разошедшегося Костю. В итоге и Саша получил немало ран, но драку смог унять. Костю отправили в лазарет, а вот Саша идти туда наотрез отказался. Ему не терпелось извиниться перед новеньким за свою несдержанность и, наконец, познакомиться. Мысль о рыжеволосом юноше не давала ему покоя. Саша хмурился от полученных ран, но боль была для него незначительна по сравнению с трепетом, который он переживал в данный момент. Он бросил последний взгляд в сторону уходящего Корфа, тихо бормоча себе под нос проклятия, и наконец отвел глаза к новенькому. - Александр Пушкин - он сделал шаг ближе, вежливо кивая ему в знак приветствия. - Прошу прощения за поведение моего приятеля.. Ваня улыбнулся, и в этот миг Пушкину показалось, что перед ним не просто юноша, а настоящий ангел, сошедший с небес. Лучистый свет, исходящий от этой улыбки, озарил все вокруг, заставив на мгновение забыть о боли в разбитой губе и царапинах на щеках. – Ничего, все normalement, – произнес Ваня мелодичным голосом, от которого по спине Александра пробежали мурашки. – И часто у вас тут такие… стычки происходят? Вопрос застал Пушкина врасплох. Он застыл, словно громом пораженный, не в силах отвести взгляда от светящихся глаз собеседника. Голос Пущина, мягкий и бархатистый, словно окутывал его невидимой пеленой, заставляя забыть обо всем на свете. Мир вокруг сузился до размеров этой обворожительной улыбки и лучистых глаз, в которых, казалось, отражалась вся вселенная. В голове царил хаос, мысли путались, словно клубки шерсти, и лишь спустя несколько секунд, сделав над собой невероятное усилие, Александр смог выдавить из себя связный ответ: – Мм… ну… кхм...бывает иногда, – прочистив горло, пробормотал он, чувствуя, как щеки заливает краска. – Ты… ты не ушибся? – Нет, все в порядке, – успокоил его Ваня, и снова эта ангельская улыбка, от которой у Александра сперло дыхание. Саша кивнул, крепко сжимая в кулаке края мундира. Ткань неприятно врезалась в кожу, но он почти не замечал этого. Все его внимание было приковано к новенькому. Он попытался отвернуться, спрятать пылающие щеки и внезапно нахлынувшее смущение, но взгляд, словно магнитом притянутый, снова и снова возвращался к Пущину. Рыжие волосы, отливающие золотом в лучах солнца, россыпь веснушек на щеках, словно звездное небо на бледном лике, и эта улыбка… яркая, открытая, словно обещающая что-то невероятно хорошее. Все в Пущине казалось таким притягательным, таким… завораживающим. Таким новым. Саша не мог оторвать взгляда, словно перед ним стоял не человек, а световое пятно, излучающее тепло и свет, притягивающее к себе с непреодолимой силой. Внутри все трепетало, словно крылья бабочки, бьющейся о стекло. Странное, незнакомое чувство захлестнуло его с головой, смесь восхищения, любопытства и… чего-то еще, чего-то такого, что он не мог понять, не мог объяснить. И Ваня не обманул. Они действительно виделись, очень и очень много раз. Судьба, словно играя в свою замысловатую игру, распорядилась так, что они стали соседями по комнате. Это сблизило их еще больше. Они придумали тайный язык – систему постукиваний, с помощью которой могли общаться через стенку по ночам, делясь сокровенными мыслями и мечтами. Почти каждую ночь, влекомые таинственной магией небесных светил, они выбирались из душной комнаты, чтобы вместе любоваться мистическим сиянием полной луны или завораживающим зрелищем падающих звезд. Костю они тоже не оставляли, проводя с ним много времени, делясь своими приключениями и затевая новые. Вместе они прошли через столько передряг, что и на пальцах не сосчитать, становясь все ближе и ближе друг другу с каждым новым испытанием. *** – Саша, если нас застукают, нам тогда точно kajuk! – прошептал Пущин, его глаза, широко распахнутые от тревоги, одновременно блестели озорным огоньком. Пушкин, не отвлекаясь от своего занятия, лишь весело хмыкнул. Он медленно и сосредоточенно перемешивал гоголь-моголь, стараясь добиться идеальной консистенции. Напиток должен был быть уже готов, но, как назло, в коридоре послышались тяжелые шаги Пилецкого. Ребята, словно испуганные тушканчики, юркнули в первую попавшуюся открытую дверь. Убегая, они смеялись во весь голос, и им было совершенно наплевать, что этот безудержный хохот отнимал у них последние силы. Они знали, что наказание неминуемо, но не могли сдержать переполнявшую их веселую энергию. Вдруг Пушкин резко затащил Пущина в какую-то темную коморку и, прикрыв ему рот рукой, пальцем показал вести себя тише. Пилецкий, с грозным выражением лица, проходил мимо, и Саша с трудом сдерживал рвущийся наружу смех. Наконец, когда шаги стихли вдали, кудрявый юноша облегченно вздохнул. Он прислонил голову к плечу Вани и тихонько рассмеялся, а через пару секунд к нему присоединился и рыжеволосый друг. *** Данзас грубо постучал несколько раз в дверь Пушкина, пытаясь разбудить его. Не получив ответа, он перешел на крик, и Саша чуть с кровати не свалился. Быстро собравшись, он открыл дверь перед недовольным другом. – Ну наконец-то! Пойдем быстрее, там уже все собрались! – нетерпеливо проговорил Костя. Преодолев препятствие в лице бдительного Пилецкого, они оказались в поле, где должна была состояться дуэль с Корфом. Сердце Саши болезненно сжалось, когда он увидел, кто был секундантом белобрысого противника. Ванечка. – Я смотрю, среди нас есть предатель. Иван Пущин.– с явной обидой в голосе произнес Пушкин. – Ты не сказал мне, где и когда будет дуэль, – ответил Ваня, тревога отражалась в его глазах. – У меня не было другого выбора. И это… это ведь настоящее оружие! Я боюсь тебя потерять… Пушкин, пораженный искренним волнением друга, готов был отменить всю дуэль, готов был пасть к его ногам, лишь бы Ванечка не тревожился. Но в этот момент вмешался Данзас. – Ты серьезно забудешь все, что он тебе сказал? – грубо спросил он, обращаясь к Александру. Тяжело вздохнув, Пушкин принял вызов. Дуэль началась. Первые несколько секунд все шло относительно спокойно, но вдруг сабля Корфа прошлась по лицу Пушкина, оставив кровавую царапину. И как назло, в этот самый момент появился Пилецкий, который начал кричать на французском, требуя прекратить поединок. Но было уже поздно. Разъяренный Саша набросился на Корфа с кулаками, повалив того на землю. Сердце Вани будто упало в желудок. Он хотел броситься к ним, разорвать эту драку, но медведь его остановил. Посмотрев на Жанно, Костя покачал головой. В итоге Пушкина отстранили от экзамена. Но этот упрямый кудрявый юноша все равно нашел способ попасть на него. Весь оставшийся день Ваня беспокоился за Сашу. Пушкин так к нему и не подошел, ничего не сказал. Ване было больно, обидно и злобно одновременно. Когда он уже собирался ложиться спать, в окно послышался тихий стук. Сначала Пущин подумал, что ему показалось, но стук повторился, настойчивее. Это был Пушкин. Ваня быстро впустил его в комнату, чтобы тот не замерз. – Господи, Саша! Ты в своем уме?! А если бы ты упал? А если бы тебя кто-то увидел?! – взволнованно затараторил Пущин, осматривая друга с ног до головы. Но Пушкин вдруг обнял его и крепко прижал к себе. Он осторожно зашептал ему в ухо: – Désolé, désolé, désolé… – вдыхая аромат его волос, он продолжал извиняться. Ваня не шелохнулся, отвечая на объятия. Они стояли так, может, пять минут, десять, двадцать… Какая разница? Тепло, исходящее от Саши, успокаивало, тревога сама собой улетучивалась, растворяясь в тишине ночи. И совершенно неважно было, сколько они так уже стоят, заключенные в молчаливых объятиях. Время словно остановилось, потеряв всякий смысл. Наконец, отстранившись от Вани, кудрявый юноша сел на кровать и притянул к себе Пущина. Взяв его ладони в свои, он медленно поглаживал их, словно боясь спугнуть хрупкую магию момента. Саша о чем-то задумался, погрузившись в свои мысли, а рыжеволосый не смел даже дышать, боясь нарушить идиллию, окутавшую их невидимым облаком. Глубоко вздохнув, Саша снова обнял Ваню, но на этот раз крепче, зарываясь носом ему в живот. Объятия были такими сильными, что у Вани возникло ощущение, будто кости вот-вот сломаются. Но он не смел возражать, лишь аккуратно гладил макушку Саши и тихонько напевал какую-то колыбельную. Это случалось не впервые: Пушкин приходил к нему по ночам и долго-долго обнимал, словно ища утешения и защиты. Кудрявый никогда не объяснял своих действий, может быть, не хотел, а может, и сам не понимал, почему так делает. Но Ване и не нужны были ответы. Он просто терпеливо ждал, наслаждаясь теплом и близостью друга. Пушкин медленно гладил спину Пущина, до куда доставали руки, передавая через прикосновения всю нежность и заботу, которые не мог выразить словами. Так они и провели пол ночи, обнимаясь. Пушкин не проронил ни слова. Ему было невероятно хорошо в объятиях рыжеволосого друга. Аромат Вани окутывал его со всех сторон. Пущин будто постоянно пах апельсинами, теплым солнцем и песком – запахами счастья и беззаботности. А когда Саша чувствовал биение сердца Вани, его собственное сердце успокаивалось, отступали ночные кошмары, оставляя после себя лишь ощущение покоя и умиротворения. Он бы так и заснул рядом с ним, если бы не страх, что их могут застать. Саше, конечно, было все равно, накажут его или нет, но он ни за что не хотел подставить своего драгоценного Ваню. Ванечка ведь… ведь… совершенно другой. Не такой, как остальные лицеисты. Хрупкий, милый, добрый, стеснительный. А когда смущается, то становится еще милее. Саша устало прикрыл глаза. Ему не хотелось уходить. Хотелось остаться рядом с Ваней, вдыхать его аромат, слушать его ровное дыхание. Но все же нужно было уйти. Сделав над собой огромное усилие, он отстранился от Пущина. И тепло вместе с ним ушло, оставив после себя лишь ощущение пустоты. Саша почувствовал, как холод окутал его со всех сторон, и на мгновение захотел снова прильнуть к веснушчатому другу, но сдержался. Он встал и уже собирался уходить, но, остановившись возле оконной рамы, вдруг резко притянул к себе рыжеволосого. Пущин только и успел, что тихонько пискнуть от неожиданности. Саша погладил большим пальцем его щеку, усыпанную россыпью рыжих веснушек, и тяжело вздохнул. Не хотелось уходить, несмотря на то, что завтра они снова увидятся. Хотелось остаться здесь, в этой тихой комнате, наедине друг с другом. Но им постоянно кто-то мешал, и поэтому у них была только ночь, да и то не бесконечная. Пушкин нежно притянул к себе Пущина и оставил легкий поцелуй на его лбу. Пожелав спокойной ночи, он быстро юркнул в окно, оставляя рыжеволосого одного. Ваня моментально покраснел, словно спелый помидор, чувствуя, как жар разливается по всему телу. *** Лицей решил устроить бал в честь прибытия Державина. Почтенно встретив его утром, все готовились к вечернему торжеству. Слуги носились туда-сюда, не давая проходу. Лежа под развесистой ивой, Пушкин тихо вздохнул. Солнце светило уже не так ярко, но лучи все равно мешали, поэтому Саша и укрылся в тени дерева. В руках у него были листы бумаги, а рядом на траве стояла чернильница с пером. Написание стихотворения шло туго. Свежий воздух, вопреки ожиданиям, совсем не помогал. Кудрявый юноша глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Перед его внутренним взором всплыл образ рыжеволосого друга. Ваня смеялся и звал его по имени. Да так нежно и тепло, что улыбка сама собой расцвела на лице Пушкина. И вот оно – вдохновение! Быстро схватив перо, он начал писать, боясь упустить мимолетное озарение. Закончив, он перечитал стихотворение еще раз, и довольная улыбка тронула его губы. «Ему понравится», – пронеслось в мыслях. Вздохнув и еще раз пробежавшись глазами по строчкам, он начал медленно собирать вещи и направился к лицею. Бал был шумным и многолюдным. Юноши, стремясь поскорее найти себе даму для танца, то и дело ссорились, правда, не настолько серьезно, чтобы вызывать друг друга на дуэль. Взрослые же все как один крутились вокруг Державина, осыпая его комплиментами и восторженными взглядами. От этого шума у Саши разболелась голова, и он укрылся на одном из балконов. Он наслаждался видом ночного неба, усыпанного миллиардами звезд, вдыхая свежий, прохладный воздух. Вдруг рядом с ним кто-то появился. Ему не нужно было оглядываться, чтобы понять, кто это. Он и так знал, что незваным гостем был Пущин. Некоторое время они стояли молча, каждый погруженный в свои мысли. – Чего убежал? – наконец нарушил тишину Ваня. – Ты же вроде любишь балы. Саша вздохнул и посмотрел на луну, словно ища в ней ответа на этот вопрос. – А ты не устал от этого общества? – спросил он. – Шум ужасно давит на голову, вот и сбежал. А ты? Саша наконец взглянул на Ваню. Лунный свет мягко освещал его лицо, придавая ему сходство с фарфоровой куклой. – Ты же знаешь, что я не оставлю тебя одного, – тихо проговорил Пущин, не глядя на Сашу. Они снова замолчали. Музыка сменялась одна за другой, пока, наконец, не зазвучал вальс. Пушкин внимательно посмотрел на Ваню. Длинные ресницы, тонкие губы, россыпь веснушек, которые так ему шли… – Потанцуем? – вдруг спросил он, протягивая руку рыжеволосому другу. Ваня несколько секунд смотрел на протянутую руку, словно раздумывая. – А если кто-то увидит? – обеспокоенно спросил он. – Нас скрывают шторы, – успокоил его Саша. – Да и кому захочется выйти на балкон? Сам же видишь, все увлечены танцем. Еще немного помедлив, Ваня вложил свою руку в руку Пушкина. Они закружились в танце. То приближаясь друг к другу, то отдаляясь, словно играя в какую-то замысловатую игру. Налево, направо, поворот, прыжок… Их лица оказывались то совсем близко, то снова на расстоянии. Закружив Пущина, Пушкин не отрывал от него восхищенного взгляда. Он не замечал ничего вокруг, кроме Вани. Умело кружа его в танце, он прижал его к себе, и они продолжали кружиться вместе. Пущин обвил руками его шею, не отрывая взгляда от сияющих голубых глаз. Пушкин тоже не сводил глаз с Вани. Он закружил его, прижимая все крепче. Их лица были так близко… Горячее дыхание Саши опаляло нежную кожу Вани. Они смотрели друг другу в глаза, не переставая танцевать. Взгляд Саши стал нежным и ласковым, а руки осторожно, но уверенно продолжали кружить Ваню. Их дыхание стало прерывистым, неровным. Лица медленно приближались друг к другу… Еще немного… Совсем чуть-чуть… Оставалось всего несколько миллиметров… Оба затаили дыхание. И вдруг музыка закончилась. Они замерли, не дыша, глядя друг на друга. Сердце бешено колотилось в груди. Моргнув пару раз, Саша отпустил Ваню. Кислород, казалось, вернулся, но дышать было до ужаса тяжело, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ваня отвернулся, подставляя лицо потоку свежего ночного ветра, пытаясь хоть немного остудить разгоревшийся внутри пожар. Пушкин уже хотел что-то сказать, как вдруг на балкон ворвался Данзас и потащил друзей за собой. Последний раз взглянув на Пущина, Саша отвернулся. Сердце бешено колотилось в груди, готовое выпрыгнуть наружу, от одного лишь взгляда на рыжеволосого юношу. *** Они всю неделю не могли нормально поговорить друг с другом после случившегося. Вроде бы и говорить-то было не о чем – просто потанцевали вместе и все. Ничего особенного, но сердце все равно рвалось из груди, трепеща, словно пойманная птица. Это чувство появилось еще при первой их встрече. Когда их взгляды на мгновение пересеклись, сердце кудрявого юноши уже знало, кому оно хочет принадлежать. Но Пушкин умело скрывал свои чувства, понимая, что это неправильно, недопустимо. Но сердцу не прикажешь. Это не то, что можно контролировать усилием воли. Смотря на Ваню во время урока французского, Пушкин понял, что это идеальный момент, чтобы наконец поговорить с ним. Как только прозвенел звонок, Саша дождался, пока все выйдут из класса, и, как только Ваня показался в дверях, юркнул за ним. Схватив его за шиворот, он затащил ничего не понимающего друга в какую-то темную коморку. Там было тесно и неудобно. Воздуха и места катастрофически не хватало. Он прикрыл рот веснушчатого рукой, и, убедившись, что в коридоре никого нет, отпустил. Ваня посмотрел на него испуганно, но в то же время в его взгляде читалось какое-то ожидание, словно он предчувствовал этот разговор. – On doit parler, – твердо произнес Пушкин, давая понять, что без разговора он Ваню никуда не отпустит. Ваня нервно сглотнул и отвел взгляд, боясь увидеть в глазах напротив отвращение, гнев или что-то еще более ужасное. Саша осторожно притянул его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Он прислонился своим лбом к его лбу и судорожно выдохнул. Прикрыв глаза, он тихо прошептал ему на ухо: – Je t'aime tellement. Глаза Вани расширились от удивления. Он сглотнул и закрыл глаза, не в силах выдержать напряженный взгляд друга. Прошло несколько минут, и Пушкин уже начал жалеть, что вообще затеял этот разговор. А вдруг Ваня не испытывает к нему тех же чувств? А он, глупец, взвалил на него такую ношу. Как они после этого будут дружить? Пока Пушкин все глубже погружался в пучину самобичевания, проклиная себя за необдуманное признание, Пущин собирался с силами. Он аккуратно, словно боясь спугнуть хрупкую надежду, оставил легкий, почти детский поцелуй в уголке губ Саши. Теперь настала очередь Пушкина удивляться. Его глаза расширились, словно шары для боулинга. Он сглотнул и несколько раз моргнул, пытаясь понять, не сон ли это. Но вот он, Ваня, стоит прямо перед ним, весь красный, как спелый перец. Саша улыбнулся и тихо рассмеялся, чувствуя, как напряжение последних минут спадает, сменяясь волной радости и облегчения. Он посмотрел на Ваню таким влюбленным взглядом, что Пущин чуть не растаял на месте. Кудрявый юноша медленно наклонился к нему, касаясь носами, а затем оставляя невесомые, нежные поцелуи на лбу, щеках, кончике носа… Он медленно спускался к губам, словно смакуя каждый миг предвкушения. Сначала он поцеловал один уголок губ, потом другой, и наконец, прильнул к губам Вани. Поцелуй был не таким детским и робким, как тот, что подарил ему Ваня, но таким же трепетным, нежным и благодарным. Он осторожно целовал Ваню, пробуя на вкус его губы, словно спелую клубнику, нёбо, зубы, язык… Он так и знал, что губы у Пущина будут именно такими – сладкими и желанными. Проводя языком по небу, он углублял поцелуй, не желая отпускать язык Вани, сплетая их языки в страстном танце. Пушкин не хотел отрываться. Наконец-то, наконец-то Ваня был его. Принадлежал ему одному. В голове взрывались фейерверки, мир вокруг сиял яркими красками. Это чувство было похоже на то, как ты впервые научился ходить, когда впервые попробовал мороженое, когда понял, что твое призвание – стихи. Но это было в сто раз лучше, ярче, сильнее. Он не переставал целовать Ваню, несмотря на то, что кислорода оставалось все меньше. Ощущения, которые он испытывал, были слишком прекрасны, чтобы прерывать их хоть на секунду. Но в конце концов им все же пришлось отлипнуть друг от друга. Оба тяжело дышали, восстанавливая дыхание. Пушкин глупо улыбался, не в силах оторвать взгляд от Вани. Наконец, они оба тихо рассмеялись. Не нужно было слов, чтобы понять, теперь они вместе. *** Глубокая темная ночь. Лишь лунный свет, проникая сквозь неплотно задернутые шторы, немного освещает комнату, создавая причудливые тени на стенах. Все уже давно спят, и даже Пилецкий закончил свой обход. В лицее царит гробовая тишина. Саша нежно целует своего мальчика, не желая отпускать из объятий. Стремясь углубить поцелуй, они опрокидываются на кровать, и Саша все равно не отрывается от желанных губ. Он ласкает Пущина везде, где только можно и нельзя. Наконец, оторвавшись от губ, он приникает к шее Вани, покрывая ее поцелуями, легонько покусывая нежную кожу, а затем слизывая укус, словно прося прощения за причиненную боль. Пятнадцать лет – гормоны бьют ключом, не давая разуму вмешаться в происходящее. Хочется целовать, кусать, лизать, оставлять метки, чтобы все знали, что этот человек занят. Прижиматься ближе, обнимать, вдыхать запах любимого. Хочется всего этого одновременно. Оставив бедную фарфоровую шею в покое, Пушкин оглядывает ее с довольной ухмылкой. Практически вся шея Пущина покрыта укусами и багровыми пятнами. Ваня убьет его за это, но Саша не может избавиться от этой привычки – помечать то, что принадлежит ему. Он снова припадает к губам Вани, которые уже распухли и покраснели от поцелуев. Не может насытиться, как бы ни старался. Ваня лишь обнимает его за шею и притягивает ближе, закидывая ноги на его бедра. Они целуются долго, жарко, пошло, с причмокиванием, пока губы не начинают болеть. Оторвавшись, Саша покрывает поцелуями все лицо своего рыжеволосого мальчика. Он смотрит на него долго, с любовью и нежностью во взгляде. Кровь бурлит от того, каким прекрасным сейчас предстает перед ним Пущин. Волосы растрепались и беспорядочно лежат на подушке, грудь томно вздымается и опускается. Ночная сорочка задралась, оголяя плоский живот, покрытый испариной. – Самый красивый, – шепчет Саша, целуя Ваню за ухо. – Самый умный, – продолжает он, оставляя поцелуй в районе солнечного сплетения. – Самый милый, – шепчет кудрявый, целуя Ваню рядом с губами. – И только мой, – наконец, Пушкин снова целует его в губы, вызывая у Пущина дрожь, пробегающую по всему телу, и слышит тихий полустон, то ли полувсхлип. Крышу сносит окончательно. Хочется слиться с Ваней в одно целое, быть еще ближе, быть внутри него. Пометить не только снаружи, но и внутри. Чтобы все знали, чей Пущин. Но Саша понимает, что нельзя. Ваня еще не готов, слишком рано, нельзя спешить. И ему помогает только невероятное усилие воли. Эта чертова выдержка, которая готова лопнуть в любую секунду. Он безумно хочет этого, но еще больше хочет, чтобы Ваня сам его об этом попросил. Сам сказал, что тоже этого желает – совокупления, слияния, единения. Пушкин прерывисто дышит и смотрит на Ваню из-под полуопущенных ресниц. «Красивый», – проносится у него в голове. Пущин тянет к нему руки, одну кладет на макушку, другую – на щеку. Гладит большим пальцем смуглую щеку и тоже думает о том, как же ему бесконечно повезло. – Я люблю тебя, – вдруг произносит Ваня. Внутри Саши бушует ураган, он ведет отчаянную борьбу со своей выдержкой. Одна сторона кричит, что нужно наброситься на Ваню сию же секунду, другая молит о терпении, напоминая, что он еще не готов. Саша прислушивается к голосу разума и медленно оставляет нежный поцелуй на веке Вани. – И я тебя люблю, mon amour, – произносит он с особой нежностью и целует руку Вани, которая ласкает его щеку. Медленно целует каждую фалангу, сначала на левой руке, затем, переходя к правой, повторяет все то же самое. Боже, вот бы это не кончалось никогда, никогда, никогда. Вот бы эта ночь длилась вечно... Они проводят вместе еще несколько часов, целуясь и обнимаясь. И в этот раз Саша остается в комнате Пущина, не уходит. Он все еще чувствует тактильный голод, словно ему недостаточно того, что они несколько часов целовались и касались друг друга. Они засыпают в объятиях друг друга. И Саша, конечно же, проберется к нему и в следующую ночь, и в следующую, и еще, и еще… Каждую ночь он будет с ним. После признания они словно не могли нацеловаться, наобниматься друг с другом. Всего было мало. Днем они, конечно же, не позволяли себе даже долго смотреть друг на друга, опасаясь, что другие лицеисты заподозрят неладное. Приходилось терпеть до ночи или ждать удобного момента, чтобы незаметно утащить веснушчатого в какую-нибудь темную коморку и целовать, целовать, целовать, пока у рыжеволосого не начнут подкашиваться ноги, а в глазах не запляшут озорные искорки. *** Лицей снова устроил бал. На этот раз девушек было в разы больше. Видимо, матери уже присматривали своим дочуркам мужей. Пушкин глазами искал Пущина. Увидев знакомую рыжую макушку, он уже хотел подойти, как вдруг заметил, что вокруг Вани крутится какая-то девушка. Она хихикала, кокетливо прикрываясь веером, льнула ближе, словно невзначай касаясь Вани, и стреляла в него своими черными глазками. Перед глазами Пушкина все потемнело, на мгновение он словно потерял связь с реальностью, но затем зрение вернулось. Однако теперь на глазах гостей, появилась атласная лента. Гости окружили его и начали перешептываться: Он здесь! Приехал? Пушкин идет… Ах, что будет, неловко-то как… Он знает? Тихо! Вот идиот… Большой талант, большие рога… У Саши пересохло в горле. Он пытался пробиться к Ване, но гости не давали ему пройти, словно нарочно удерживая его на месте. Кислород перестал поступать в легкие, сердце разрывалось от боли, видя, как эта нахальная девица откровенно флиртует с его Ваней. Он видел, как они кружатся в танце. Налево, снова налево, поворот… Сердце болезненно сжималось. А гости все шептали и шептали: Конем пошел твой король… Раз налево и снова налево… Голова раскалывалась от боли, становилось все труднее дышать. Сознание плыло, еще немного, и кудрявый юноша потерял бы сознание. Но этот кошмар не думал заканчиваться. – Умоляю, перестаньте – мысленно кричал Саша. – Сжалься, время и пространство. Умоляю, перестаньте. Но его словно никто не слышал. Он увидел, как девушка тянется к губам его Вани. Сердце сжалось и разорвалось на части. Тяжело. Невыносимо тяжело. Он оттолкнул гостей, сделал шаг вперед… и провалился в пустоту. Он долго падал в темноту, которая казалась бесконечной. Пушкин проснулся с немым криком. Постельное белье было мокрым от пота, как и одежда. На лбу выступили капельки испарины. Саша тяжело дышал, оглядывался по сторонам, пытаясь успокоиться. Рядом с ним мирно спал Ваня. Всего лишь кошмар. Кудрявый юноша тяжело вздохнул. Но теперь в его сердце поселилась тревога, которая не желала уходить. Последние две недели он пытался избегать Ваню, что было крайне сложно, ведь они учились в одном лицее, жили бок о бок, и друзья у них были одни и те же. Ревность сжигала его изнутри, не давая нормально есть, спать, думать. Стихи не писались совсем. Он понимал, что поступает неправильно, что глупо избегать Пущина. Но ничего не мог с собой поделать. Сердце болело, хотелось запереть Ваню и никому его не показывать. До удари хотелось показать всему миру, кому принадлежит Иван Пущин, но он не мог даже взять его за руку на людях, не мог танцевать с ним на балах, не скрывая своих чувств. Как он объяснит это Косте, обществу?! Мысли, словно разъедающая кислота, грызли его изнутри. Однажды он увидел, как Ване пришло письмо от той самой девушки, которая так навязчиво флиртовала с ним на балу. Пущин, конечно же, сразу сжег его, не читая. Саша знал, что Ваня верен ему, но ревнивые мысли никак не хотели оставлять его в покое. Прожив так еще неделю, Пушкин превратился в ходячего мертвеца. Смотреть на Ваню было тяжело, а засыпать – еще тяжелее. Каждую ночь его преследовал один и тот же кошмар. Не выдержав, Пущин пробрался к нему ночью. Ваня тихонько постучал в окно, Саша тут же впустил любимого, быстро оглядывая его, проверяя, нет ли ран. Рыжеволосый никогда не приходил к нему через окно. Он всегда говорил, что это слишком опасно, что можно упасть и что-нибудь себе сломать. Юноша смотрел на него сердито, обиженно. И это было понятно. Саша просто бросил его, оставил одного на целых три недели, не объяснив причину своего странного поведения. – Рассказывай, – потребовал Ваня, и его голос прозвучал холодно, как сталь. – Живо. Он уж слишком сильно обидел своего лисенка. Саша молчал, не смея поднять глаза. Ему было стыдно. Но под пристальным взглядом лучистых голубых глаз он все же сломался и выпалил все на одном дыхании, не смея поднимать глаза, выше своих ног. Ваня пару секунд молчал, и лишь тяжело вздохнул. Он взял лицо Саши в свои ладони, притянул к себе и тепло улыбнулся. – Саша, господи, ты такой дурак, – проговорил Пущин, заглядывая в голубые глаза напротив. В них плескалась такая нежность, что у Вани сперло дыхание. Саша обхватил запястье Вани и потерся щекой о внутреннюю сторону его ладони, словно ласковый щенок. С виноватым выражением в глазах он безмолвно просил прощения. – Тебе придется долго его зарабатывать, – с хитрой ухмылкой произнес Ваня и, неожиданно для Саши, повалил его на кровать. Он удобно устроился сверху, оперевшись руками о грудь Пушкина. – Fool, fool, fool, – прошептал Ваня, заглядывая в глаза напротив. – О, еще какой, Ванечка, – с теплотой в голосе отозвался Пушкин. – Саш… – начал Ваня, и кудрявый затаил дыхание. (советую здесь включить песню, колыбельную Наташи) Ваня оставил легкий поцелуй на губах любимого. Его глаза говорили больше, чем слова. Он готов. Он хочет. Саша положил руку на талию Вани и резким, но аккуратным движением перевернул их, оказываясь сверху. Он медленно и нежно целовал рыжеволосого, словно боясь спугнуть своего лисенка. Не переставая целовать, Пушкин расстегивал пуговицы на его одежде. Скинув ее куда-то на пол, он припал губами к телу веснучатого, оставляя поцелуи, лаская, сжимая, оставляя следы от своих рук на нежной коже. Сердце, наконец, взорвалось. Мозг отключился, уступив место инстинктам. Кудрявый припал губами к груди Вани. Один из розовых сосков он сначала облизал, затем несильно прикусил и начал посасывать, а другой рукой медленно стягивал с лисенка штаны. Закончив с одним соском, он перешел к другому, проделав с ним то же самое. Губами он начал прокладывать дорожку поцелуев от шеи до подбородка, не думая останавливаться. Оставив пару засосов на шее, в местах, где они уже почти исчезли, Саша снова прильнул к желанным губам. Не переставая целовать своего драгоценного Ванечку, Пушкин начал шарить рукой в тумбочке, пытаясь найти масло. Ваня таял под его прикосновениями. Везде, где Саша касался его кожи, неимоверно горело. Внизу живота образовался приятный узел, стягивающийся все туже. Ему до ужаса хотелось Саши. Ваня обвил руками шею кудрявого юноши, притягивая его ближе к себе, хотя казалось, что ближе уже физически невозможно. Наконец найдя масло, Пушкин на несколько секунд оторвался от желанных губ. Он налил пару капель масла на пальцы и обильно смазал "вход" Вани. Не отрывая взгляда от лисенка, он медленно ввел один палец. Ваня поморщился от боли, крепко схватив подушку над головой и закусив губу. Увидев это, кудрявый сразу же поцеловал свое сокровище. Поцелуй неплохо отвлекал от неприятной боли. Пушкин медленно двигал пальцем внутри веснушчатого, давая ему привыкнуть. Через несколько минут боль утихла. Решив, что можно добавить еще один палец, Пушкин обильно смазал его маслом и осторожно ввел. В этот раз Ване было не так больно, скорее приятно, хотя расслабиться полностью все еще было трудно. Саша не давил, терпеливо ждал, хотя сам был готов взорваться от одного вида своего лисенка. Таким же образом он ввел и третий палец. Боли уже не было, только всепоглощающее удовольствие. Саша был доволен собой – он ответственно подошел к этому делу, даже нашел масло с эффектом анестезии, чтобы хоть немного притупить боль, которую чувствовал его любимый. Он читал о строении мужского тела и знал, что где-то должна быть точка, которая принесет неимоверное наслаждение. Спустя пару минут Саша все-таки смог ее найти. И, о боги, как прекрасен был голос лисенка, который он только что услышал. Повторив это действие еще раз, он наслаждался стонами своего возлюбленного. Наконец, когда вход был достаточно подготовлен, он вытащил пальцы, услышав огорченный вздох и тихий всхлип. Саша пристроился между ног Вани, и, хотя из отверстия обильно текло масло, он все равно щедро смазал свой член, только уже другим маслом, без анестезии. Пушкин медленно вошел, наблюдая за выражением лица Пущина. У того, кажется, поплыли перед глазами звездочки. Саша полностью вошел, и, боги, это было так хорошо. Словно наркотик. Он был внутри него. Это чувство, невозможно было описать словами, то насколько это приятно. Таких слов даже не существовало. Увидев, как Ваня морщится, он уже хотел выйти, но почувствовал препятствие в виде ступней Пущина, которые обхватили его сзади и не давали двинуться. Рыжеволосый юноша притянул к себе Пушкина и поцеловал его, без слов говоря, что он может продолжать. Говоря этим, что он может продолжать. Сделав пару осторожных толчков, он давал Ване привыкнуть к новым ощущениям. Вскоре рыжеволосый уже сам начал двигаться навстречу, насаживаясь на член Саши и ритмично покачивая бедрами. Было слишком хорошо, голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные звездочки. — Неостанавливайсяпрошупрошупрошу — шептал Ваня, слова сливались в неразборчивый поток. Пущин словно млел от наслаждения. Было невероятно хорошо. Хотелось еще, еще и еще… Увеличив амплитуду толчков, Саша немного изменил угол, чтобы попадать точно в точку наслаждения. Ваня едва сдерживал стоны, сознание медленно покидало его, уступая место всепоглощающей волне удовольствия. Как же было хорошо. Пушкин обхватил член Вани и начал двигать рукой в такт своим толчкам. Пущина словно плавили ласки спереди и сзади. Это было похоже на рай, даже лучше, чем рай. Саша припал губами к шее Вани, оставляя новые засосы и укусы. Он не забыл и про губы любимого, целуя их долго, страстно, мокро. У веснушчатого словно мозг вытек от такого напора чувств. Почувствовав приближение оргазма, Саша резко вышел из Вани, вызвав у того недовольный вздох, но в ту же секунду снова вошел, изливаясь глубоко внутрь. Ваня чуть не закричал от нахлынувшего экстаза, но Саша заглушил его стон поцелуем. Они все таки не желали, чтобы их застукали. Пущин до кровавых полос царапал спину Саши, изливаясь вместе с ним. Оргазм был просто потрясающим. У Вани все еще кружилась голова, а кудрявый тяжело дышал. Оба не могли поверить, что это произошло. Пушкин медленно вышел из любимого, и из отверстия тотчас потекло семя. Боги, как же сексуально это выглядело. Саша невольно засмотрелся, а когда поднял взгляд, то увидел довольную улыбку Пущина, которая словно кричала: ,,Что, нравится?". Саша лишь сглотнул. Быстро чмокнув лисенка, он достал из-под кровати небольшой тазик с водой и полотенцем и начал медленно и нежно обтирать любимого. Пущин невольно залюбовался им. Таким нежным и заботливым Саша был сейчас… Захотелось поцеловать его. – А ты основательно подготовился, – хрипло произнес Ваня. Кудрявый лишь улыбнулся, закончив, бросил полотенце в воду и обнял свое сокровище, прижимая его ближе к себе. Было так хорошо и спокойно, словно он вернулся в детство. Рядом с Ваней всегда было тепло. Они молчали несколько минут. Пущин тихонько напевал колыбельную, нежно поглаживая кудри любимого. – Саш… – тихо позвал он. Пушкин лишь устало промычал в ответ. – Когда ты снова окажешься в темноте, найди мою руку и знай, что я рядом, – сказал Ваня, тепло ему улыбаясь. Саша долго смотрел на любимого, а после кивнул и поцеловал его. Нежно, аккуратно, будто перед ним не человек, а цветок, который можно легко сломать. Он знал, что Ваня не бросит, не оставит. Даже если он окажется в полной темноте, где никого не будет видно, рука Вани всегда будет в его руке.