Не подавай руки

Солнце, словно слепой уставший старец, начало путь за горизонт. Воздух пронизывал сладкий аромат лотоса с тонкими коричными нюансами. По вымощенным гладким камням неуверенно топтались люди, которые напоминали, что жизнь не закончилась. Город недавно возродился из пепла и ещё не успел забыть об агонии. А что такое «недавно» для бессмертной оболочки? Сколько закатов и рассветов сопоставимы с этой абстрактной единицей измерения временных промежутков? Всё до сих пор казалось далёким, смазанным, хмельным сном. Сквозь пустоту проникали обрывки речи. Доносили, что дух блуждал по небесам, а тело оставалось в плену между жизнью и смертью. Откликнуться на них, сколько бы ни кричал, не надрывал горло, Юшенг не имел сил. Как поломанный бронзовый барабан, он стоял на площади, погружённый в свои мысли. Вновь стал частью бренного мира. Но его разум мутил далеко не земной туман. В сердце еще жила искра того человека, каким он был прежде — мудрого правителя, способного вести народ. Вместе с тем Юшенг чувствовал себя лишнем в собственном городе и чужим в собственном теле. Видел ли он, как витал дух гибели в пыльных руинах или продолжает видеть? Каждая дощечка хранила воспоминания о бесчинствах, или же это зудил пульсирующий варварский ожог в человеческом сознании? Падение некогда самого крупного центра в мире тешило амбиции многих противников. Столицы разрозненных царств, всё ещё грызущие глотки за косой взгляд и относящиеся друг к другу не более благосклонно, чем к монголам, объединились под одной династией со скрипом. Защитник Северного удела Чжу Ди отвоевал власть в семейном противостоянии и решил перенести столицу государства в свои земли, в Бэйпин. Юшенг испытывал гордость и одновременно подавленность. Мандат вновь сошел к нему с небес, но в тот час столкнул с виновником боли. Хотелось обозвать того сяоцзы с пренебрежением, но тот уже давно не мальчишка и посмотрит на Юшенга-ши лишь со свойским только ему презрением. Иньтянь воевал на стороне варварских племен. Его руки запятнаны кровью сдесятка невинных поселений. Он союзник тех, кто уничтожил Бэйпин. Сунь Цзиньлун, по крайней мере так его звали на личном закате Юшенга, — величественная фигура, полное олицетворение военного могущества и стойкости. Века коматозного состояния явно не играли на стороне Юшенга в сравнении с ним. Чжу Ди верно догадался, что Сунь вряд ли лоялен к акту расшатывания правящей верхушки. Действительно, после всего ещё и забрать звание столицы, чтобы точно спустить всех собак на Бэйпин, очень по-умному. Но кто Юшенг такой, чтобы сопротивляться? Его никто не спрашивал. Да если и спросили, он бы не ответил. А теперь вынужден сойтись с Иньтянем ради процветания родной Поднебесной, сколько бы нервов это не стоило. — Ю-Сяньши, — произнес Сунь с явной издевкой, — Я думал, вы уже не проснётесь. Какая жалость. Юшенг стиснул зубы. Сам думал, что уже не очнётся, но слышать и представлять, что так, вероятно, воображали многие — унизительно. — Ты не можешь позволить своим эмоциям управлять тобой, — ответил он с трудом высохшим языком. Сунь Цзиньлун усмехнулся, но усмешка была полна напускного равнодушия. — Вы думаете, что мучения сделали вас мудрее? Перед Юшенгом не просто бывшая столица, перед ним город с язвительными чертами, какие он сам растерял. Не просто молодой господин, а символ поколения, готового бороться за свои идеалы до последнего. Юшенг не такой. — Ты не знаешь, что значит потерять всё. Ты не видел, как варвары вламываются в твой дом. — Сколько на свете живёте, а всё слишком наивны, — Цзиньлун цокнул и шагнул ближе. Силуэт показался ещё внушительнее в свете закатного золота. Бэйпин будто ткнули носом в собственную ничтожность, — В этом мире нет места для слабых. Странно, что приходится объяснять банальный порядок вещей тому, кто существует дольше. Если хотите выжить, будете готовы на всё, — Иньтянь замер на мгновение. Юшенг устремил тёмные очи вдаль. Искал ответы на вопросы, которые оставались без ответа в течение долгих лет. Сунь это понял, — И свое я получил, если вас так волнует. Моя стратегия не сработала. — Всегда ходишь по лезвию. Не удивлён, — кивнул Юшенг. — Не переживайте, я был готов. Зависть и злоба испокон веков движут умами людей. Те, кто улыбается в лицо, могут стать врагами до самого гроба. Поэтому я не могу не на кого полагаться в полной мере. Образ тех, кто когда-то был рядом, но покинул в самые трудные времена, обнажились в памяти. Удивительно, как Юшенг остался верен себе. — Мы никогда не добьемся централизованного государства с таким успехом. Сунь Цзиньлун посмотрел на него с недоверием, но промолчал. — Наш путь будет долгим и сложным, поэтому готов протянуть руку помощи, если потребуется. Просто хочу, чтобы ты знал об этом. — Я сделаю всё, лишь бы никто не считал меня настолько беспомощным. Я не как вы, которому она вечно нужна. Копьём в самое сердце. Цзиньлун прав. Юшенга тешил мираж величия. В детстве ему навязали, что он потомок первопредка Хуан-ди. На деле это всего лишь труха. Бэйпин — лакомая мишень для вторженцев и оставлять его столицей — ещё одно необдуманное решение. Чаобайхэ предчувствовал, что жизнь спокойнее не станет, и что не в последний раз ощущал он вкус грязи во рту. Когда пришли британские эскадры, даже монголы и маньчжуры показались лёгким ветром в горах Тибета. Юшенг иногда молился, чтобы его по обыкновению разнесли в щепки, но карателю доставляло больное удовольствие воочию наблюдать мучение оболочки. Ему не нужна была смерть. Ему нужно было опустить на дно его самомнение. Иньтянь или ныне Нанкин настоял на политике умиротворения, оказавшейся в последствии уничижительной для всех. На его территории подписали Нанкинский договор, и Юшенг по итогу оказался задыхающейся рыбой с вонзившемся в нёбо острым крюком. Нанкин не виноват. Просто в очередной раз страдания не сделали Юшенга мудрее. Моральный слом сильнее любой физической боли. Осталось ли что-то от его личности после опиумной отравы, он не знал, но видел, как Цзиньлун сдержал свои слова. Подавать кому-то руку помощи он не собирался ни тогда, ни сейчас. Привычка действовать как отдельное государство в несогласии с уже Пекином прорезалась и в двадцатом веке. Пока Юшенг резался осколками своего достоинства после подавления иностранцами восстания и нервно наблюдал за сменой правителей, Нанкин задумал республику. Это знатно подрывало авторитет действующей столицы. — Ты сам свой авторитет подорвал, Чаобахэ. Общей страны у нас не было изначально. Почему я сейчас должен думать о ней? Я избавлюсь от балласта также легко, как ты потеряешь сторонников, поверь. И Юшенгу пришлось пойти против себя, чтобы сохранить статус. В восторг не окунулся, но не мог позволить Нанкину действовать в одиночку. Чувствовал, что их пути, как две реки, параллельно стремящихся к одному морю. Оба знали, что время требует перемен, но каким образом их достичь, пока неизвестно. В Мировую войну решили определённо вступать нецелесообразно. С застывшей кровью в жилах смотрели, во что превратилась прекрасная Поднебесная. Как журавль со сломанными крыльями, к полёту она не готовилась. Тем не менее недруги на нейтралитет наплевали, и этот вопрос тоже пришлось решать. В номинальном сотрудничестве Пекин долго не продержался. Выступил в поддержку своего премьер-министра Юань Шикая о возрождении империи и в одночасье лишился доверия Нанкина. Страна раскололась. Разоренные земли, как торт, хотели жадно расхватать все. Жаль, не представляли, насколько они червивы. И эти черви бы жадно поедали друг друга, пока не наткнулись на собственный хвост. От Пекина вслед отвернулись большинство провинций. Свою военную диктатуру он считал актом мести и возложением почести погибнувшей в агонии монархии. Только и это великое наследнее рухнуло, когда Нанкин сплясался с республиканцем Кантоном, который еще с обстрела британцами держал при себе особую ненависть к Пекину. Они вместе жестоко подавили милитаристов и заодно обманом до той поры союзный им коммунистический Шанхай. А Юшенга покинул последний бэйянский лидер. Цзилунь воспользовался этим очередным ослаблением сил в Пекине и принял у себя правительство новой партии. Вокруг то и дело продолжали вспыхивать и затухать самостоятельные республики, пока не нависла ещё одна, более серьёзная угроза. — Как мы с внешним врагом разберемся, если друг с другом договориться не можем?! Они все этого и ждут. Пришлось в срочном порядке выходить из состояния постоянной борьбы с объединениями. Китайские города, обессиленные вечными стычками, осознавали полную неготовность к встрече лицом к лицу с противником, превосходящим по силе и организованности их всех вместе взятых. Отступать некуда. Все думали, что война закончится быстро, но это было только начало. С каждым днем жизнь становилась все более невыносимой. Японцы ударили в самое сердце расшатанной страны и прорубили путь к центру также легко, как по весне раскалывается лёд на водоёмах. В тот холодный ноябрь небо затянуло свинцовыми облаками над всем Китаем. Власти оставили Цзилуна без лучшей армии. Он готовился сопротивляться в одиночку. Правда, новости из Шанхая дух не ободряли: место стало полем жестоких сражений, где обе стороны бились до последней капли крови. Не важно, какой идеологии город придерживался и кем приходился в прошлом — по-человечески скорбели все. Юшенг сам наблюдал, как солдаты смеялись, когда убивали его людей. Что делали с Шанхаем, представлял не хуже. Однажды они в суматохе оказались в подвале горящего вокзала. Юшенг, стиснув зубы, перевязывал ему рану своим грязным шарфом: — Ты должен выжить. Хотя бы чтобы потом сказать им: не дождётесь. — А ты? — хрипел Шанхай. Дым стелился вокруг, как похоронный шёлк. Юшенг улыбнулся — впервые за год: — Я? Я просто однажды напомню им, что такое честь. В скором времени ушёл. Шанхай остался один в опустевшем сыром помещении. Сжимал алую ткань, то ли от боли, то ли с верой в лучшее. Города ведь умели гнуться, но не ломаться. Японцы понесли огромные потери, но их жажда оказалась непоколебима. К середине ноября захватили Шанхай и двинулись вглубь. С каждым днем их боевой дух падал, но приказ о захвате Нанкина был уже дан. Происходило нечто большее, чем война — варварство. Нанкин верил, что сможем защититься. Верил, что не падёт тенью на берег Янцзы. — Мы не капитулируем! Мы будем сражаться насмерть! — кричал, но его храбрость быстро заглушили. В глазах окружающих читалось, что лучше бы готовился к последнему вздоху. Они знали, что противостоят не просто войскам, а бездушному чудовищу, которое не знало ни жалости, ни сострадания. Надвигалась зима, но холод никогда так не стирал тепло человеческой жизни. Река Янцзы, как немая свидетельница, принимала в свои воды горькие слезы. Память о том, что произошло здесь, о том, как мораль стала забыта, останется навсегда. Нанкин больше никогда не был прежним. Его голос дрожал от боли и страха, когда Юшенг нашёл его. Глаза за треснувшими стёклами очков наполнялись солёной влагой. Он всё ещё будто лежал среди тел, среди пустых глазниц. Тысячи голосов до сих пор жили в нём. Сам выдыхал последние остатки жизни и смотрел на мрачные воды, что продолжали течь, унося с собой горечь. — Мы должны двигаться дальше, — произнес некогда его ненавистник и соперник, — Надежды покрыты пылью, но пришло время протереть их. За место под солнцем надо бороться, — в голосе слышалась решительность, которую Нанкин так долго искал. Их взгляды встретились в мгновении понимания. Цзиньлун слабо кивнул. В сердце каждого зарождалась новая надежда. Надежда на восстановление и единство. Они за это и боролись с самого начала, только под разными флагами. — Если решишь, что все безнадежно, не сворачивай крылья раньше времени, — сказал Юшенг, подавая руку, чтобы помочь тому подняться, — Мы точно сможем взлететь вместе. Ветер перемен свистел над городами, словно предвещая новую эру. Эру, свободную от ненависти и унижений всего мира. Коммунисты всё ещё стояли острым штыком на пути, но каждый уже находился на стадии преодоления страхов и сомнений ради продолжения борьбы. Им предстояло создать новую историю. Историю о возрождении из праха древнейшей цивилизации. Не подавая руки, помни, что на свете найдётся хоть один, кто подаст её тебе.