Kommandantur

1940-й год. Полковник фон Кригер, недавно высшим командованием переброшенный с фронта в деревню Грейнджвилл за некоторые неудачи и некоторое неповиновение, в мрачном настроении едет в полукабриолете: машине, не имеющей крыши над задними сидениями в сторону дома мэра, где командование постановило расположить штаб. В это время Дюран, выпив достаточно большое количество вина, выезжает на велосипеде из бара, и, заметив слишком веселого для военного времени Эрнеста, решает проследить за ним, полагая, что любая информация о сопротивлении позволит ему — Дюрану с достоинством встретить немецкие оккупационные власти. Фон Кригер, откровенно не рад изменениям в своей карьере: на фронте, честно сказать, не обращать внимания на постыдные мысли о неправильности действий фюрера Кригеру было проще, война занимала голову, нужно было каждый день спасать себя и солдат. Теперь же его направили к людям, которые непосредственно будут страдать от оккупации его людьми, и именно ему — Кригеру, придется смотреть им в глаза и пытаться решать их проблемы, хотя не все будет получаться. Командование дало ясно понять: если еще хоть раз будет получен рапорт о неблагонадежности — Кригер может не расчитывать ни на что иное, кроме военного трибунала. Хоть у Рейха сейчас, в сороковом году, нет особых проблем с продвижением, командование ставки явно не хочет иметь под боком офицера, который то и дело саботирует жестокие приказы. Фон Кригер скрещивает руки на груди, натягивая на глаза глубже фуражку. — Schneller! — грубо командует офицер, подтыкая рукой в черной перчатке пепельные волосы, часто норовящие спасть на лоб, под фуражку, после чего упирает пустой взгляд в левое стекло, покрытое грязевыми, водными разводами. Машина то и дело подпрыгивает на ухабах, заезжая на криво уложенную брусчатку, потому полковник, бывает, неприятно локтем цепляет железный выступ у ручки на ее двери и сильнее злится. Замечает странное движение у обочины Кригер не сразу: офицер хмурится, наклоняется ближе к сидению водителя, наконец различая силуэт на велосипеде, перед которым, по будущей траектории проезда машины, пробегает юноша. Кригер недовольно кривит лицом, отмечая, что водитель не снижает скорости, а размытый силуэт двигается навстречу, потому, без особого желания выкрикивает: — Halt! Дюран, которого ещё несколько минут назад волновала только спина Эрнеста, маячущая черными мушками на сетчатке, то и дело из вида исчезающая, теперь о ней забывает, понимая, что его велосипед неумолимо приближается к проезжей части, на которую выезжает массивный автомобиль. Молодой человек ощущает прилив крови к пальцам и к мозгу, сердцебиение учащается, становится ощутимым где-то в венах шеи. Дрожащими руками Дюран пытается свернуть с дороги, но не может понять куда нужно повернуть руль, капот перед глазами заполняет все пространство, не давая вдохнуть. Дюран останавливается посередине дороги, пытаясь привести себя в чувства. «Еще движение и меня стошнит.» — приходит в голову единственная, неутешающая мысль. — Scheiße. Wir müssen ihn zur Hölle fahren. — несколько раз выругиваясь нецензурными выражениями, солдат резко выжимает педаль тормоза, фон Кригер вытягивает руки вперед, держась за переднее сидение, чтобы не расквасить нос; машина, с мерзким скрипом стирая об брусчатку колеса, чуть проезжает вперед, тормозя с большой скоростью, и останавливается почти перед зажмурившимся Дюраном. Молодой человек, не чувствуя боли от предполагаемого столкновения, открывает глаза, но от вида нацисткой символики на капоте и понимания, кому он перешел дорогу, Дюрану становится хуже, единственное, на что хватает сил: стиснуть пальцами запыленную кожу на висках и с болезненным стоном осесть на велосипедное сидение, оперевшись ногами в брусчатку. Полковник, дождавшись окончательной остановки, поднимается со своего места и, опираясь рукой на крышу, оставленную на передней части машины, с достаточно заметным презрением осматривает человека, из-за которого он был вынужден остановиться. Дюран наконец находит в себе силы поднять на полковника глаза, но, разглядев лицо, отчего-то начинает рассматривать его фуражку и зеленые нашивки на серой форме, будто чего-то пугается. Где-то в области живота начинает сильно мутить, перед глазами картинка расплывается, молодой человек крепче цепляется за ручки велосипеда, чтобы не уронить его. Кригер, в противовес, спокойно и поверхностно проходит глазами по льняной белой рубашке Дюрана, цепляет русые, короткие волосы и на мгновение задерживается на небольшой родинке над губой. Заметив на себе выжидающий или скорее разозленный взгляд, Дюран совсем робеет, его щеки сами собой покрываются пунцовым румянцем. — Извините. — прежде пьяно икнув, тихо говорит юноша, запрыгивает на велосипед и отъезжает быстро на обочину. Полковник насмешливо хмыкает и бросает в ответ короткое: — Du müssen sehen, wohin du gehst. Солдат-водитель, до сих пор не проронивший слова, вдруг, словно что-то резко понял, заливается смехом. – Wie hat er sich von Ihnen abgewandt, Herr Oberst. Sie werden hier bereits geehrt. Кригер садится на свое место, поправляя прежде фалты кителя. — Er ist ein Idiot. Удовлетворенный своим влиянием на этого гражданина, а тем более тем, что, произойдя при свидетеле, данное событие присвоило его авторитету больший вес, Кригер довольно улыбается, но тут же становится, как прежде, серьезным, устало супит брови. — Okay, das reicht. Wir fahren zum Bürgermeister. Дюран, оторвавшись от колонны грузовых машин Вермахта, видя, что погони не последовало, выдыхает. Едва последняя мелкая улочка скрывается за поворотом, а перед глазами расстилается лесное поле, молодой человек позволяет себе остановиться, слезть с велосипеда и отдышаться. Правда, попытавшись это сделать, Дюран едва не падает: ноги, испытав почти вперые столь сильное напряжение, первые несколько секунд отказываются держать своего владельца, потому молодой человек садится на траву, пристраивая велосипед рядом. — Надо понять, что минут двадцать назад вообще произошло... Дюран едва выговаривает буквы, сильно заплетается онемевший от ужаса язык, в глазах изображение снова слабо раздваивается, но молодой человек не чувствует слабости, накатившей на него при виде полковника. — Как я мог..Сам потом..сотрудничать.. А здесь.. позор.. — Дюран воровато оглядывается: никого, кто мог бы подслушать, рядом нет. Молодой человек выдыхает более спокойно, предпринимая к счастью успешную попытку встать с травы. — И почему так получилось? — более разборчиво интересуется сам у себя Дюран, конечно же не получая ответа. – Я ведь много пью и никогда ещё так не терял самообладание. Etwas Unsinn. — на эмоциях выругивается молодой человек, отряхает сзади штаны от прилипших листочков, садится на велосипед и выезжает на проселочную дорогу.

*

По прошествии всего одного дня из крови Дюрана выветривается значительная часть алкоголя, потому молодой человек выходит из своего небольшого, тусклого, обшарпанного домика, желая, уже не на велосипеде, во избежание неприятностей, а на ногах, прогуляться по деревне, и вскоре видит школьный стенд, привинченный к деревянным ножкам, врощенным в брусчатку. Красочная, по сравнению с черно-белыми немецкими газетами, листовка привлекает внимание молодого человека. Дюран подходит ближе.

La France libre!

Mort aux occupants!

Entrez dans la Résistance!

— гласит ярко-красная надпись на листовке, сама она окрашена в бело-синие цвета, а в центре изображен сгорающий в ярком огне, поверженный орел — символ Третьего Рейха. Молодой человек срывает листовку, понимая, что вот он — его шанс вернуть пошатнувшееся лицо в глазах полковника. Губы Дюрана сами собой растягиваются в довольную улыбку: у него ведь и предположения есть, кто из селян уже вступил в сопротивление. «Таким образом не только своей репутации, но и себе помочь можно, избавиться от надоевших личностей, так долго не принимавших меня в свой круг.» — располагая все более приятными мыслями на этот счет, Дюран проходит один квартал в поисках штаба оккупационной власти и наконец видит вбитый в землю у дороги лаконичный знак с надписью: Kommandantur; указывающий в сторону бывшего дома мэра. Молодой человек со злой ухмылочкой потирает руки, когда вдали показывается флагшток, на котором прежде висел флаг Франции, а теперь развевается флаг Третьего Рейха. Многочисленное скопление грузовых и легковых машин с характерными черными крестами на боках убеждают Дюрена, что он в нужном месте. Молодой человек заходит в открытые нараспашку, массивные, железные ворота, переступая с ноги на ногу, чтобы нечаянно не оступиться посреди изъезженных колей и не подвихнуть лодыжки, после чего довольно быстро подбегает к дежурным солдатам, несущим караул. — Guten Tag. Мне необходимо поговорить с полковником фон Кригером, я должен донести до него важную информацию! Один из солдат с удивлением косит на Дюрена глазами, но даже не поворачивает головы. Второй оказывается более коммуникабельным, чуть поправив зеленую каску, улыбается ядовито и показывает на пальцах, что кроме привествия ничего не понял. Дюран начинает пытаться что-то говорить на ломаном немецком, но знания молодого человека в этом сильно подводят: во Франции трудно было найти германо-язычную школу, как и сохранить в разуме этот язык, за его использование в публичных местах с легкостью могли обвинить в ненадежности. На счастье Дюрана в ворота заезжает большой грузовик, нагруженный, предположительно, изъятыми во время ревизии продуктами. С водительского сидения довольно резко спрыгивает мужчина средних лет, полноватый, с добродушным лицом, сам по себе достаточно участливый. Он, видя, что у дверей штаба кто-то стоит, оставляет разгрузку машины на своего товарища, подходя к караульным. — Geht es Ihnen gut? Wer ist dieser Mann? Отто с явным недоверием окидывает Дюрана мягким взглядом зеленых глаз и чуть наклоняет голову в сторону караульных солдат. — Er spricht Französisch. Wir haben es nicht verstanden. Aber ich glaube, er will zum Oberst. — отбивает словами, как набатом, речь один из солдат, покрепче перехватывая задубевшими, онемевшими пальцами рукоять ружья. — Hans! — окрикивает, наконец вылезшего со второго сидения грузовика, молодого человека Отто. Ганс сводит к переносице бледные брови, стягивая со лба пилотку, приглаживая въерошенные русые волосы, утирая рукавом испарину с щек и лба. — Seien Sie nett, entladen Sie das Auto, der Oberst hat mich zu sich verlangt. Ганс недовольно шипит сквозь зубы: — Wenn du zurückkommst, wirst du es entladen. Ich habe nichts mehr zu tun, oder? Отто, словно оттаяв, с более мягкой улыбкой смотрит на Дюрана и тихо говорит на французском: — Тебе нужно к полковнику? Дюран согласно кивает головой. — Для чего? — Я имею некоторую информацию о наличии сил в этой деревне, противодействующих вашему режиму. — на этот раз с завидной твердостью чеканит слова Дюран, вытягиваясь в такую же ровную струну, как и стоящие караульные напротив. Отто от подобной чванливости и совершенно ненужной для гражданского лица выправки, явно хуже армейской, неприязненно морщит нос. — Полковник, чтобы ты знал, не любит льстецов. Говори с ним, как обычный, нормальный человек, пожалуйста. Дюран снова чувствует на щеках неприятный румянец и облизывает нервно губы, а Отто открывает перед ним дверь штаба. Ганс опирается спиной на ступеньку, привинченную под дверью сидения грузовика, вынимает из кармана пачку дешевых немецких сигарет и закуривает одну, выпуская из легких сизый дым, про себя бранясь на Отто за излишнюю участливость и доброту. «Надоел уже, сам во все вписывается, а мне значит его работу делать. Ну уж нет, я к тому же офицер. Заслужил я сегодня отдых.» — на лице Ганса проявляется обезображивающая своей мерзостью улыбка, тонкие, испещренные ранами и укусами губы до боли сжимаются, между собой удерживая плотный сигаретный фильтр. Поднявшись на второй этаж Отто поворачивает по коридору налево и стучится во вторую с конца деревянную, но красиво оформленную зеленовато-желтой эмалью дверь. — Herr Oberst, ein Informant ist für Sie da. Darf ich? — Sabberst. — доносится приглушенно из-за двери. Отто открывает дверь и Дюран медленно заходит в нее, прикрывая глаза ладонью, от яркого света, имеющего сомнительный источник. (Спустя пару минут оказывается, что в кабинете даже не был включен свет. это было всего лишь помутнение рассудка у Дюрана.) Фон Кригер с искренним удивлением посмеивается, едва видит лицо пришедшего гостя. — Интересно, и что же вы здесь делаете? С вашей-то рассеянностью как быть вам информатором? Дюран краснеет, но превозмогает себя и слабо улыбается, пытаясь при этом нащупать пальцами в кармане джинс сложенную листовку. — Простите меня за позавчерашнее, господин полковник. — Кригер на мгновение кривит губами. — Пожалуйста, попрошу без глупых формальностей. Это была всего лишь шутка. — Кригер поправляет черный галстук, натягивает на плечи плотнее китель и опускает спину на мягкую, пуховую спинку темно-желтого кресла, переставая поддерживать идеальную осанку. — Так что вы хотели мне сказать? Дюран выуживает листовку, расправляет ее и кладет на стол перед офицером, проходя заинтересованным взглядом по задернутой не до конца темно-зеленой тюли, по простым, синевато-фиолетовым обоям, до сих пор избегая смотреть Кригеру в глаза. — Вот, подобные листовки, по моему мнению, подрывают ваш авторитет, требуют свержения не такого уж и плохого, по сравнению с прежним, режима, мешают вам обеспечивать безопасность в деревне.. — Дюран вздрагивает, прерывается на достаточно шумный вдох, потому что полковник берет его за кисть одной рукой, облаченной в черную перчатку, и вынимает из-под его рук листовку второй рукой, откладывая ее в сторону. — Смотри мне в глаза. — Дюран покачивается на негнущихся ногах, трет пальцами свободной руки тонкие веки, вдавливая глаза в кости глазниц. — Я.. — Schau in deine Augen. — Кригер надавливает на запястье Дюрана пальцами, отчего-то болезненно морща нос. — Откуда ты это взял? — Я знаю..знаю, кто может входить..в состав..сопротивления.. — от монотонного тона становится тошно, язык снова заплетается, на ноге молодого человека нервно начинает дергаться жилка, голову ведет в сторону, хочется лечь, хоть куда-нибудь отсюда деться. — Эрнест.. я знаю.. Фернанд.. — Зачем ты обманываешь меня? Я же вижу, как тебе тяжело говорить. Ты работаешь на сопротивление? — Кригер чуть наклоняет голову, заглядывает в глаза Дюрану, опустившему голову к груди. — Wurden Sie hierher geschickt, um mich zu täuschen? Die Spur abreißen? Sprichst. Дюран чувствует, как чрезмерно розовеют от нового, неосознанного чувства щеки, русая челка прилипает ко лбу, с пальцев руки, находящейся в руке полковника, как будто начинает клубами валить пар, до того она нагревается. В сознании Дюрана все сильнее и ярче пульсирует навязчивая мысль: «Нужно уходить. Нужно уходить. Со мной опять то же самое, что и в тот раз. Я слова сказать не могу.». Конечности молодого человека постепенно теряют свою силу, крупной дрожью все худое тело пробивает на озноб. Дюран наконец отдергивает руку, прижимая ее к груди, в которой с невероятной силой крутится, падает тревогой, взлетает тошнотой, и врезается в ребра маленькое сердце, обливающееся кровью. — Я никогда бы не стал одним из них! Как я могу быть с теми, кто хочет уничтожить вас, полковник? Мне нужно уйти. — со странной силой в голосе проговаривает Дюран и практически выбегает из кабинета. Кригер снова откидывается спиной на спинку кресла, поднимая листовку к глазам, рассматривая ее, а затем откидывая прочь. «Сейчас посмеяться бы над ним, да что-то не хочется.» — хмыкает полковник, понимая, как со стороны все это выглядит смешно, но вот в самом деле, захотелось ему этого человечка потрогать, посмотреть поближе на его страх, насладиться своим влиянием. Правда Кригер не ожидал, что настолько все окажется непонятным и странным. Ведь чем может быть вызвано подобное поведение у человека, желающего себя назвать колаборационистом? Полковник не может найти в недрах мозга ответ, потому поджимает губы, теряясь в сомнениях, затем тяжело вздыхает, откладывает листовку на место, медленно постукивая пальцами по столу. «Вчера с флагштога в центре города у памятника "Независимости Франции" сняли флаг Третьего Рейха. Сопротивление-то не дремлет. Только хочет ли Дюран помочь, или специально запутывает? Так пугается меня.. Быть может он вправду лжет мне? Работает на врага. Но зачем имена назвал? Мне некоторые солдаты говорили о подозрениях на Фернанда и Эрнеста. Для чего своих же товарищей раскрывать мне? Странный он, больно странный.» Кригер развязывает галстук и расстегивает несколько пуговиц на рубашке, давая телу немного воздуха и свободы. «И про уничтожить ещё сказал. Зачем? Так надрывно, будто сам против этого.» Внезапно звучит мерный стук и грубый голос за дверью спрашивает: — Herr Oberst, darf ich Sie besuchen? – Ja. В кабинет заходит Ганс, приставляя к ноге ногу в ботфортах, стуча подошвой об серый кафель, с ярым восторгом выговаривая тошнотворное привествие. — Seien Sie nett, ohne formale Geister zu verzichten, ich habe sie heute so viel angeschaut, es ist wirklich ekelhaft. Кригер, видя, с каким искренним непониманием смотрит на него Ганс, обычно находящийся в восторге от подобных актов превозношения себя до вождя, отожествления с фюрером, и понимая, что морщины прорезают его (полковника) лоб и область под глазами слишком заметно, чтобы Ганс подумал не то, прикрывает лицо ладонью, прячась под самодельной тенью. — Entschuldigung für die Sorge. Otto hat Ihre Waffe bei sich gelassen und hat mich gebeten, sie abzuholen. Кригер отмахивается, потому Ганс, приподнимая костяшками узловатых пальцев тонкую зеленую пилотку, проходит дальше в угол комнаты, начиная перебирать толи аккуратно сложенную одежду, толи тряпки, неизвестного происхождения — когда Кригер, по указу командования, разместил в доме мэра штаб, не одной вещи вне своей юрисдикции молодой человек так и не тронул, оставив все на местах. — Als ich zu Ihnen kam, war ich überrascht von der Szene, in der ein junger Mann mit blonden Haaren vor Ihnen davonlief. — Ганс заметно усмехается, а Кригер прикусывает нервно губу: ну неужели сразу было не очевидно, что не за пистолетом офицер пришел, не могло солдату в ночи потребоваться не табельное оружие. «Ганс что-то знает.» — проползает медленно страшная мысль, заползая в каждый уголок сознания, вызывая дрожь по всему телу. Кригер облизывает обветрившиеся губы. — Was ist hier los? Sehen Sie überhaupt, dass der Widerstand unter der Nase seine Handlungen entfaltet? — голос Ганса становится совсем глухим, наполняется злобой, однако молодой человек так и не поворачивается от одежды, уже совсем неосознанно перебирая одни и те же слои ткани, под которыми никак не может быть оружия. Полковник, в процессе этого монолога, снимает с рук перчатки, взъерошивая бледными, кое-где (в основном в районе вторых-первых фаланг) сшитыми, израненными ниткой пальцами короткие на висках и по бокам, и более длинные на макушке вчера вымытые начисто пепельные волосы, сдувая со лба подобие короткой челки, которая то и дело наровила неприятно распушиться и залезть в глаза. — Sie wirken irgendwie schwach. — Ганс, ощутив под пальцами холод железа, довольно скалится, обнажая верхние клыки. — Haben Sie dem Kommando den Bericht über den Terrakt gestern übermittelt? — Ганс, разворачивается, подходит к столу, опираясь на него ладонью, в другой взволнованно крутя оружие. Кригер супит темные брови, поднимая на Ганса тяжелый взгляд голубых глаз. — Auch wenn es nicht Ihre Sache ist, beruhigen Sie sich, ich habe alles übergeben. Ich werde Sie bitten, mein Büro zu verlassen, wenn Sie alles genommen haben, was Sie brauchten. И снова Ганс щерится, блистая передним рядом зубов, затем утыкает за ремень серой гимнастерки пистолет дулом вниз. — Seien Sie vorsichtig, vertrauen Sie dieser Person nicht, es gibt kaum jemanden, dem sie Ihre innersten Gedanken mitteilen wird. В тоне Ганса легко различить нотки презрения и насмешки, от того Кригер срывается на нервный смешок, дергая вверх воротник незастегнутой рубашки. В такт учащающемуся сердцебиению, в голове молодого человека взрывным мигом проносится, перекликающаяся с возможным намеком Ганса на позорные чувства, мысль: «А вот зачем я Дюрана тогда за руку взял? Он же говорил мне о планах Сопротивления, почему не мог я его просто выслушать?» Полковник съезжает по спинке кресла вниз, ногами твердо упираясь в пол, неестественно искривляя спину, пытаясь огородиться от окружающего мира, услышать себя, свое сознание, только бы никогда больше не видеть этих серых глаз напротив, со злостью окидывающих все тело, будто проходящих под одежду, выворачивая наизнанку своим осознанным взглядом. (Будто он что-то знает.) «Почему?» — возникает в голове второй вопрос, заволакивающий мозг дымкой тумана. «Как-то так захотелось, неосознанно, показалось, что будет над чем посмеяться. Да только не мог же я в первую встречу знать, что он испугается..» — Auf Wiedersehen, Herr Oberst. Ich werde Sie nicht einschüchtern. — неожиданно мягко, спокойно, как будто бы и не было никаких пугающих намеков и откровенного разговора улыбается Ганс, чуть приподнимая костяшками пальцев свою пилотку. — Bis bald. — словно бы отмахивается Кригер, из себя улыбку напротив, выдавливая, с большим трудом. «Откуда Ганс узнал? Как понял?» Полковник поднимается со своего кресла, сжимает за спиной руки в замок и начинает мерить комнату широкими шагами, то и дело смахивая с глаз пушистые волосы. «Или он не понял? Может я надумываю сам себе? Что он сказал? Чтобы я не доверял Дюрану, мало ли что он разболтать может. Заботится просто. Может и не понял. Может и не о том подумал. Ошибся. Явно ошибся. Не мог понять. Никак не мог.» — Кригер сумашедше посмеивается, ощущая, как уходит в пятки сердце, от одной только мысли о грядущем расстреле за мысли, за проявленное хоть в чем-то (хоть в нервном движении глаз от собеседника к стене, изученной до беспамятства,) желание "попробовать нечто новое". Не сказать, что у Кригера оно преобладает, однако мало кого волнует, о чем думает полковник, если Ганс скажет хоть что-нибудь об этом.. Ему поверят быстрее. «В арийском государстве, которое жаждет построить командование во главе с вождем, за подобное грозит неминуемое сожжение Божественным огнем, как уже было однажды. Если Ганс что-то скажет, сколько не отпирайся, ничего меня не спасет.» Наравне с резко подскочившим давлением, все возрастает наплыв бешеных, почти нереальных, страшных мыслей в мозг, который, распределяя их по нейронным импульсам, все продолжает настойчиво спрашивать: «Если ты ничего не чувствуешь, кроме стыда и отвращения, зачем ты его трогал?»

*

В таком быстром, сумашедше-странном темпе проходит неделя. Дюран, после повторного, как ему кажется, позора, — это же для юноши не нормально, краснеть и заикаться как девочка перед немецким офицером, всеми силами старается избегать встреч с полковником: не приходит к нему с информацией, хотя находит новые частички, новые сплетни, из которых в целом можно было бы собрать историю заговора; старается как можно реже выходить из дома; да только вот как назло, почти везде, куда из нужды выходит Дюран, будь то магазин или бар, оказывается Кригер со своей до мерзости статной выдержкой и дурманящим голосом. По возможности Дюран конечно сразу уходит, но взглядом то и дело с Кригером пересекается, чему, конечно, совсем не радуется. Слишком много внимания, лишних взглядов тут же оказывается на персоне молодого человека. И без того не слабо ненавидят его в Грейнджвилле, ввиду этнически немецкого происхождения, а тут видят жители переглядки сомнительного характера с главой штаба и начинают много ненужного думать. Да и сам Дюран уже задумывается о себе в подобном, некрасивом, сказать даже неестественном ключе. (И это не про колаборационизм.) И чем больше думает, тем в большую яму себя загоняет. Слишком много признаков налицо, что Дюран испытывает к Кригеру нечто. (И даже если это ненависть, Дюрану явно не хочется подобное чувствовать.) Полковнику сначала тоже оказались неприятны подобные переглядки, он без особого труда отвлекся, начал с рвением исследовать данные о сопротивлении, предоставленные его солдатами, — говоря проще, с головой погрузился в работу, — однако надолго подобного подхода не хватило, не влюбленность, скорее простой интерес и возможно симпатия, все-таки заставили Кригера все чаще появляться в местах обычного нахождения Дюрана. Утром во вторник Кригер заходит в бар недалеко от центра деревни. Мисье Тесье, испугавшись, тут же с сыном прячется в погреб-подвал своей лавки; владелица бара, помня, как бесцеремонно до внутренностей раздробили прежнее радио немецкие солдаты, когда Кригер сообщил о нарушении связи партизанами и заявил, что жители деревни им несомненно помогают, закрывает спиной недавно купленное радио; Жан Батист и остальные посетители, готовые наброситься на злосного оккупанта, напрягаются, ощетиниваются. Однако впервые за месяц на настроение Кригера обстановка вокруг не влияет совсем. Молодой человек зорким взглядом выцепляет стоящего в самом углу фигуру Дюрана и, заказав бокал вина, подходит к нему. — Произошел терракт от лица Сопротивления. — полушепчет на французском Кригер, придерживая Дюрана за руку, чтобы не ушел. — Придите сегодня в штаб около шести вечера, нужно некоторые сведения сопоставить. Дюран к слову не успевает даже испугаться, не задумывается о руке, которую так крепко держит полковник и которую в таком положении точно могут увидеть другие, только лишь тихо отвечает: — Приду. Кригер тут же отходит, понимая, что большее нахождение рядом станет причиной дискомфорта для них обоих, забирает свой бокал с вином и подвигает по барной стойке к Дюрану. — Приятного. — полковник на мгновение растягивает губы в механической улыбке и тут же выходит из бара. Посетители счастливо выдыхают, делясь друг с другом поверженными страхами и радостью на тему того, что все обошлось, а Дюран постукивает по стеклу пальцами, разглядывая свое искаженное отражение, расплывшееся по всему бокалу. «Зачем он меня позвал? А я зачем согласился? Опять все по кругу будет, лучше уже не станет. Мне надо было отказать, признаться, что с ним мне плохо, я не могу быть не то, что собой, разумным существом даже. Но теперь уж приду. Приду, и все выскажу.» — твердо решает Дюран, делая глоток дорогого красного вина.

*

В здание штаба Дюран проходит без проблем: во-первых солдаты на карауле уже знают, что молодой человек — информатор, а во-вторых, наверное, их о госте предупредил Кригер. В общем ничего солдаты у Дюрана не спрашивают, только отступают в сторону, позволяя ему пройти внутрь. Молодой человек медленно поднимается по лестнице, доходит до нужной двери, ощущая, как ноги уже постепенно отказывают, однако, придерживаясь пальцами за стену, Дюран чуть наклоняется, прикладывая ухо к двери, чтобы понять: можно ему входить, тихо ли в кабинете или с Кригером кто-то внутри есть. (Нарываться на немецкое командование вовсе не хотелось.) — Ich bin endlich mit der Ausschreibung der Dinge fertig, die wir während der Revision beschlagnahmt haben. Из-за двери доносится приглушенная немецкая речь, с Кригером говорит с кто-то, по голосу явно не очень знакомый Дюрану. Благодаря общению в детстве на немецком, понимает этот язык Дюран лучше, чем говорит или пишет на нем, потому молодой человек чуть сильнее вдавливает ухо в дверь, выцепляя некоторые фразы из диалога. — Sie müssen dann eine Entschädigung zahlen. — Отто, утерев лоб цветочным, аляпистым, тканевым платком, усмехается добродушно, чуть уменьшая под горлом натяжение ремешка, держущего на макушке зеленую каску. — «...» Ich habe keine Kraft mehr. — явно сетует Кригер, Дюран представляет, как офицер сжимает при этом в неудовольствии руки в черных перчатках за спиной до слабого треска кожаной ткани, а так же слабо прикусывает губу, после облизывая ее мягко языком, чтобы снизить неприятные ощущения. Правда лишь по прошествии нескольких минут Дюран осознает, что он и сам только что прикусил и облизал губу, совсем без причины, только подумав, что так же делает Кригер. — Er ist verdächtig. — качает головой Отто, крутя кистями, чтобы рязмять затекшие за день мышцы. — Sind Sie sich Ihrer Verbindungen sicher? Sie wissen, dass die Partisanen nicht wählen werden, «...» Vielleicht wird der Terrakt bereits vorbereitet, ohne zu wissen, «...» — Отто промакивает платком горячий лоб, Кригер, потягиваясь, с удовольствием распрямляя так долго бывшую в полусогнутом состоянии спину, стягивает с пальцев изрядно надоевшие, но столь необходимые на публике перчатки, пока Отто рассуждает о надежности Дюрана. — Ich kann nicht sagen, dass ich mir sicher bin. «...» Ich habe es selbst nicht wirklich verstanden. Konnte der Widerstand wirklich niemanden besser finden. «...» sie sind sicherlich nicht von ihm erfunden. Oder der Plan des Widerstands, mich zu täuschen, ist kläglich gescheitert, «...», ein gewöhnlicher Kolaborationist, und dann kann ich nicht sagen, warum er sich so seltsam verhält. Dass er bei unserem ersten Treffen, «...» Es fängt an zu stottern und das ist alles. Und er kann mich nicht ansehen. Кригер прикладывает к вискам пальцы, а затем подносит их к глазам, смотря на расходящиеся по периметру швы, которые так и хочется дернуть, чтобы вырвать все эти веревки из кожи. На бледной коже начинают выступать капли крови, потому что полковник-таки дергает нитки. — An Ihrer Stelle würde mich seine Schüchternheit erschrecken. Wie Sie sagen, gibt es keinen Grund, aber alles ohne Grund ist gefährlich. «...», aber um Sie nicht vergeblich zu beleidigen, werde ich nicht sprechen, ich rate Ihnen nur sehr, vorsichtig mit ihm zu sein. Nach Ihren Worten denke ich, dass «...». Aber in diesem Fall würde ich ihn sicher nicht an mich heranlassen. «...». — Отто, заметив красные пятна на дубовом столе и блекло-фиолетовой скатерти, протягивает полковнику платок. С тихой благодарностью Кригер принимает ткань, прикладывая ее к среднему и безымяннному, раскровленным пальцам, часто моргая глазами от того, что глазные яблоки пересохли. — Ja, ich verstehe. «...» Hans hat auch etwas über das Misstrauen gesagt, das ich gegenüber Herrn Duran brauche. «...» Отто мягко улыбается, прикрывая ладонью рот, чтобы скрыть зевок. Дюран за дверью замолкает совсем, хоть бы даже и дыхания не было слышно, чтобы ничем не сдать себя, ведь в кабинете на мгновение повисает тишина. — Hans wird Ihnen nichts tun. «...» Er studiert die Berichte und lässt sie gehen, ich lasse ihn nicht weiter kommen. «...», vergessen Sie nicht die häufigen Revisionen und Beschwerden der Bewohner. Wir werden es für etwas finden, kein Problem. Кригер, благодарно улыбаясь, поднимает на Отто голубые глаза. — Ich verstehe nicht, was vor sich geht. Weißt du, «...» ich weiß, dass ich dir das gesagt habe, dafür wird geschossen, aber ich kann nicht einfach neben ihm stehen, «...» — к несчастью для Дюрана Кригер не говорит кого видеть он не может, однако употребляет местоимение мужского рода, что так же сильно, как и погрустневший голос за дверью, заинтересовывает Дюрана. — Es zieht mich dazu, das Verbotene zu tun. Отто сочувствующе качает головой. — Herr Oberst, ich weiß wirklich nicht, wie ich helfen kann. «...» Seien Sie nur vorsichtig, und wenn Sie sich plötzlich dafür entscheiden, etwas Ähnliches zu arrangieren, fragen Sie, ob er es genau will. Судя по резко появившейся характерной веселости в голосе Кригер с собеседником соглашается, потому чьи-то шаги начинают приближаться к двери. Дюран, понимая, что нельзя допустить собственного раскрытия, прижимается спиной к стене за дверью и, когда она открывается, Дюран оказывается за ней спрятан. Отто закрывает дверь, не обращая внимания на Дюрана, разворачивается и идет в противоположную сторону к леснице. Затем Дюран, чуть помедлив, чтобы Кригер не понял, насколько давно он находится в штабе, стучится, а затем заходит в кабинет полковника. Кригер, после ухода Отто, совсем не ожидая прихода Дюрана (хотя они и договорились об этом в баре), снимает с головы фуражку, расправляя пепельные волосы, прижимает по-сильнее к почти затянувшимся ранам на пальцах платок, заляпанный кровью, морально немного расслабляется, однако, едва видит Дюрана, сразу подтягивается, отлипает спиной от кресла. — Благодарю тебя, что пришел поговорить о терракте. Садись. — Кригер рукой указывает на стоящее у стены кресло, которое Дюран подвигает к столу и в которое садится. — Я теперь убежден, что ты не работаешь на Сопротивление, да только и информацией совсем не владеешь. Дюран в непонимании хмурится, скрещивает на груди руки, цепляя ногтями локти, испуганно и взволнованно бегает глазами по начисто-выглаженной тюли. — Почему..вы..так считае..ете?.. — заплетающимся языком решается-таки спросить Дюран, чуть отодвигаясь в кресле назад от стола Кригера. «В этой просьбе в баре был какой-то подвох?..» — А на что был направлен терракт? На связь? На командование? Знаешь? — полковник толи слишком злобно, толи слишком довольно щерится. Дюран снова рукой закрывает глаза, пытаясь на этот раз сосредоточиться, понять, что ему будет правильнее сказать. — Но ведь это вы..позвали меня.. — почти шепчет осипше Дюран, дрожащей второй рукой, оставшейся у локтя, продолжая колупать уже достаточно разодранную кожу, добиваясь образования бурых, кровянистых пятен. — Antworte. — На..— с глаз Дюран не убирает руку, потому что теперь не просто страшно на полковника взглянуть, ведь щеки сразу предательски покраснеют, теперь уже глаза от обиды и недовольства слезятся, не хочется, чтобы Кригер заметил и поднял насмех. От того стыд все сильнее разростается в груди, переходя в злость. — На связь, наверное, откуда мне знать! — Дюран вспыхивает наконец, ощущая, как в крови начинает булькать ярость, пузырьками проносясь в мозг, оплетая его нитями слепоты и тумана. — А вот и нет. — Кригер чуть наклоняет голову, вытаскивая из выдвижного ящика, находящегося под столом, несколько бумажек, имеющих на краю официальную печать штаба. — Я сказал все это, чтобы тебя проверить. Честно, ожидал, что ты возмутишься моей ложью и заявишь о провале операции. Вот, посмотри. Терракт был бы направлен на меня и других офицеров, но наши солдаты его предотвратили, обезвредили мины под штабом. — воздух липнет к ушам, тон Кригера сухой, но в то же время сладко-удовлетворенный, будто мед проникает в уши, но лишь склеивает сознание, минутные гнев и смелость сменяются настоящим страхом, ведь в голове всплывает справедливый вопрос: «Что мне будет за плохо выполненную работу? Я ведь сам ввязался в колаборационизм, а по итогу и здесь оплошал.» Дюран одной рукой притягивает к себе рукописный рапорт, а второй придерживается за столешницу, ощущая, как к горлу подкатывает слезливый и отвратительный ком, кончики конечностей подвергаются до боли приятному покалыванию, только оно совсем лишает здравых чувств. «Он специально меня позвал снова, чтобы посмеяться. Он знал. Какой же я дурак. Мне нужно держать себя в руках. Я сейчас выйду отсюда. Возьму — и уйду. И ничего они мне не сделают. Стану бороться против, сам по себе, раз никто не горазд принять меня.» — то и дело про себя проговаривает Дюран, пробегаясь взглядом по приятному, витиеватому почерку:

Herr General,

ein Widerstandstrakt gegen Vollzeit-Offiziere wurde identifiziert und verhindert. Insbesondere wurden einige selbstgebaute Minen aus dem Haus entfernt. Keiner meiner Soldaten und Offiziere wurde verletzt. Die Verbindung wurde wiederhergestellt.

Oberst-von-Krieger.

Молодой человек, дважды прочитав рапорт, (во второй раз Дюран читал сквозь пальцы, скорее пытался придумать, что ему сказать в свое оправдание, ведь ничего, кроме злословия не лезло в голову), отодвигает его обратно к Кригеру. — И что..вы хотите..от меня услышать? — зачесывая пальцами волосы назад, тихо, не от нежелания противостоять, скорее от страха спрашивает Дюран. — Ну смотри, в любом случае, тебе уже не грозит мое подозрение в работе на врага. Это ведь хорошо для тебя. Я просто не могу быть уверен, что ты всегда будешь до меня доносить информацию, если о чем-то услышишь, исходя из того, что ты не был вкурсе срыва данного терракта.. — Ах, не можете быть уверены.. — шипит сквозь сжатые зубы Дюран, ощетиниваясь, будто снова оказавшись среди круга столь знакомых лиц, насмехающихся по поводу и без; (чаще, конечно же, без); тычущих в него за любую оплошность пальцем. На этот раз молодой человек решает довести диалог до конца и отстоять свое право на помощь этнически родной нации, каким бы хорошим или плохим информатором он не был. — Я бы знал, если бы моя голова всю неделю не была бы занята совсем другим! До этого раза я знал обо всем, я готов был вас предупреждать, уж извините, что по вашей вине, пытался в себе разобраться. — в конце гневного монолога Дюран не слабо ударяет по столу кулаком, затем встает из кресла, опираясь на него ладонями. Кригер закрывает рот рукой, чтобы скрыть нервный смешок. — Быть может расскажешь мне в чем было дело? Что же тебе помешало доблесно выполнить столь желанный тебе долг, помощь оккупационной власти? Дюран, слыша в тоне полковника мерзкую насмешку, до зловещего скрежета сжимает между собой зубы, несколькими резкими движениями заставляет фаланги пальцев жалобно хрустеть, пытаясь привести себя в чувства, только теперь не от робости, а от злости. — Вы тоже можете мне рассказать. — вспомнив, как именно может, за счет своей пунктуальности, уколоть полковника, хихикает Дюран. — Я услышал, вы болеете тем же. Кригер чуть наклоняет в бок голову, с интересом выгибая бровь — показывает, что совершенно не понимает, о чем говорит молодой человек. — На кого-то вы смотреть не можете. — лицо полковника в тот же миг меняется, темнеет, он начинает понимать, к чему идет разговор. — Вы нормальный, но с ним, не с ней, с ним, словно в омуте, дышать нечем и голову ведет. Я же все правильно расслышал? — В груди полковника, от осознания, что его секрет стал известен совсем уж не тому человеку, как обычно это бывает, от желания справедливого возмездия огонь разгорается, и разум заволакивается дымкой ответного недовольства, потому Кригер тоже встает со своего места, как-то машинально чуть отодвигая стол, наклоняется ближе к Дюрану и с силой хватает его за руку. — Во-первых, никто не давал тебе права подслушивать чужой разговор. Мало ли о чем я мог говорить. За такое расстрелять мало. — плюясь словами, скалится Кригер, привычно давя ладонью на запястье собеседника, который, на этот раз, что удивительно, не сводит с него зеленовато-голубых глаз, и полковник, стыдно признаться, засматривается в них, на мгновение забывает даже о чем так яро говорит. Все сильнее в висках бурлит кровь, наполненная одним единственным желанием: коснуться его русых волос, совсем осторожно, мягко. Сам не замечая, Кригер перестает грубо вдавливать руку Дюрана в стол, осторожно опускает ее на стол ладонью вниз, а свою руку лишь кладет сверху, не гнушаясь ярко выставленных напоказ фиолетовых швов, которых с самого начала войны до жути стеснялся. — Во-вторых.. — в голове полковника фраза, которую ему хочется вслух сказать, пролетает быстрее и неожиданное слово зацепляется за черепные кости. — Во-вторых.. — с меньшим энтузиазмом проговаривает Кригер, ещё раз обдумывая эту самую фразу. — Ты..сказал "тем же"? Глаза Дюрана резко расширяются, злость милостиво отступает, давая волю рассудку: молодой человек осознает, что именно он сказал. — Да. — прикусив губу от досады за собственную слабость, скупо бросает Дюран, а после, вспомнив, то обещал до конца диалог довести, понимая, что вряд ли уже произойдет что-то хуже, спрашивает: — Про кого говорили вы? Кригер, чуть помолчав, тихо хмыкает, обдумывая, лучше ему признаться или перевести тему. — Ты первый при мне сказал об этом, так что с тебя и первый ответ. Кабы ты не пришел раньше, мне и вовсе не пришлось бы отвечать на позорный вопрос. Да и зачем мне тебе говорить о том, в чем я не уверен? — наконец отпуская руку Дюрана и садясь в кресло, все ещё с нотками обиды в голосе отвечает Кригер, понимая, что пока не знает, правильно ли будет, сказать правду. Дюран следует примеру и так же садится на свое место. — А почему я вам должен говорить? Я что по вашему совсем глупый? — Дюран более спокойно выдыхает от того, что Кригер перестал над ним нависать и главное касаться, потому говорит спокойно и твердо. (Справился-таки с заиканиями.) — Вы меня за такие слова вздернете. — Ты правда думаешь нам есть дело до того, какие между вами, гражданскими, отношения? — все еще немного взволнованно посмеивается полковник, сцепляя пальцы домиком, опираясь на стол локтями, не имея в себе сил оторвать взгляда от манящих волос. — Между гражданскими может и нет.. — все тише и тише говорит Дюран, Кригеру приходится прилагать много усилий, чтобы хоть что-то членораздельное услышать. — А между нами? Дюран, наконец признавшись, хоть и без особого желания, сначала даже не поняв, что большую тайну игрой слов раскрыл, стыдливо замолкает и в кабинете повисает гробовая тишина, Дюран, прислушавшись, понимает, что может различить слышит учащающийся стук собственного сердца об грудную клетку. «Как поезд ускоряется, так же и оно.» — качает головой молодой человек. — По крайней мере, — решает заполнить давящую тишину Дюран, чтобы к тому же обеспечить себе защиту, в случае чего, — если вы захотите меня за это убить, я прежде донесу на вас вашему командованию, и вас отправят на Восточный фронт или куда подальше. И снова тишина. Проходит несколько минут: Дюран стоит на месте, как вкопанный, а Кригер, в более спокойном состоянии, выуживает из кармана брюк пачку сигарет Chapman Red, в разы дороже тех, что курит Ганс, и берет одну в зубы. — Будешь? — Дюран качает головой и Кригер протягивает ему вторую. Полковник поджигает кончик сигареты зажигалкой, после встает и наклоняется к Дюрану, своей сигаретой поджигая его. — Зажигалка почти закончилась. — не понятно, сам для себя или больше для Дюрана оправдывается Кригер. Вдохнув несколько раз сизый дым в легкие, Кригер вынимает сигарету, сжимая ее между пальцев, и выдыхает облачко дыма в сторону окна, затем встает с кресла, в задумчивости проходит по кабинету, садясь на койку, которая на это действие отвечает тихим скрипом. Пытаясь собраться с мыслями Кригер похлопывает пару раз по матрасу рядом с собой. — Садись, чтобы мне не кричать. Дюран так же медленно встает, с интузиазмом прогоняя по телу дым, осторожно доходит до койки, ощущая, что из-за долгого воздержания от сигарет, теперь к голове приливает столько крови, что перед глазами темнеет, а по телу проходят мурашки. — Спасибо, что для меня все прояснил. — продолжает тихо говорить полковник, когда Дюран садится с ним рядом. — Я, знаешь, тоже немного запутался, и ещё боялся, потому что никому о таком нельзя говорить. — Кригер снова медленно затягивается сигаретой. — Если тебе до сих пор интересно, я говорил про тебя. Дюран резко вздрагивает, из-за этого кашляет от сигаретного дыма, попавшего не в то горло, после чего вынимает изо рта сигарету, прикладывая к розовеющему лбу свободную руку тыльной стороной, облакачивается спиной на холодную стену. — Ты понимаешь, я очень хочу, чтобы ты ушел, потому что понимаю, что я могу сделать, что я неправильно могу сделать, понимаешь? Мне тяжело в этом признаваться, особенно тебе, сам наверное понимаешь почему. Вообще, если говорить честно, я заметил, что что-то с тобой не так, еще тогда, в первый раз. Все-таки я знаю это чувство, я видел, как твое поведение на него было похоже, особенно беспричинная робость. Но все-таки до конца себя уверить в этом я не мог. А знаешь, как это было бы опасно, если бы я рассказал тебе о своих чувствах, а ты бы не имел подобных ко мне? — Кригер качает головой, стряхивая в стоящую на тумбочке железную пепельницу белый пепел с сигареты, после чего ставит ее между собой и Дюраном. — Ты меня тоже, пожалуйста, постарайся понять. — тяжело вздыхает Кригер, в душе радуясь заметно заинтересованному взгляду Дюрана. «Ему и правда не все равно.» — Командование совсем не дает мне спуску, они требуют, чтобы я, например, за произведенные терракты расстреливал подозрительных жителей деревни. Я вынужден рапорты хранить в своем ящике, потому что за их составлением, как и за сбором данных о совершенных террактах тщательно следит Ганс — вовлеченный в карательные акции офицер; потому просто не писать их я не имею возможности; а отправлять в штаб — подписывать смертный приговор невиновным людям. Я делать этого не хочу. Дюран тоже стряхивает в пепельницу пепел. — Иногда командование прознает о моих тайнах и я получаю выговор. Столько их мною уже было получено, что перед отправкой сюда, в качестве наказания, мне пообещали расстрел в случае неповиновения. А жители совершают открытые саботажи приказов, которые Гансу трудно не заметить. И он затем требует донести на них, чтобы добиться позволения убить. А когда я ничего не делаю, начинает много спрашивать, требовать. Я понимаю, что вам совсем не хочется жить под нами, но я, как простой офицер, не могу ничего изменить, без вреда для себя и для вас в том числе. Есть много желающих, кем можно заменить меня и уж они точно не станут жалеть людей, а я хотел бы убивать как можно меньше. Я даже не состою в главенствующей в Рейхе партии, я не знаю, каким чудом получил офицерский чин, подозреваю, что за храбрость. На войне, знаешь, было проще, я не о чем не думал, просто стрелял, стрелял, стрелял. А теперь я вижу, как мы не правы, что творит наше сумашедшее государство, но я, как действующий офицер, получаю каждую неделю ужасные приказы и вынужден балансировать между командованием, Сопротивлением, жителями.. Сложить полномочия я не могу, за это так же следует расстрел, да и, как я уже говорил, боюсь, что другой не будет печься о людях, мало ли кого могут сюда направить. А тут чувства глупые к тебе появляются, понимаешь? Мне вообще не до этого сейчас. Я правда не хочу на тебя сваливать свои проблемы, не хочу от злости сделать больно, сделать что-то не так, но очень хочу, чтобы ты остался сейчас со мной. — выговорившись, Кригер выдыхает, массирует пальцами правый висок, затягиваясь почти истлевшей сигаретой, в то время как Дюран уже некоторое время нервно кусает плотный фильтр, скурив свою сигарету полностью, а затем кладет его в пепельницу, морщась от горького привкуса на кончике языка, облизывая взбухшие от постоянных нервных укусов гематомы на губах. — Я вас услышал.. — медленно проговоривает Дюран, как бы пытаясь осознать все целиком, что только что услышал. — Да можно уже на "ты". — отмахивается полковник, туша сигарету пальцами, выбрасывая ее в пепельницу и отставляя ее на место. — О стольком, о скольком я рассказал тебе, не знает никто, поэтому скрывать нечего, да и формальности уж незачем. — Благодарю вас..тебя..за доверие.. — с непривычки снова чуть заикается Дюран, заламывая между собой тонкие пальцы, и замолкает, а спустя минуту общего стыдливого молчания молодой человек находит наощупь левую ладонь Кригера, осторожно поглаживает узловатые костяшки, испачканные засохшей кровью, обвитые швами. — Тебе наверное было больно?.. — с неосознанной заботой спрашивает Дюран, не имея сил полностью осознать, что наконец дорвался до столь желанного человека. Не хочется, как предполагалось ранее: кричать, смеяться, радоваться; хочется просто как можно больше быть рядом, чувствовать, ощущать эту запретную нежность, пока еще можно. — Ерунда. Сам виноват, что раскровил. Кригер переплетает пальцы и тянет Дюрана к себе чуть ближе, оглаживая вразнобой шершавыми подушечками его кисть: молодой человек, до сих пор слабо краснея от робости, кладет полковнику голову на плечо. Правую руку Кригер проводит между шеей Дюрана и стеной, после чего приобнимает его за плечи ладонью, на мгновение остановившись там. Дюран задерживает дыхание, чувствуя, как чужая рука переходит с плеч на волосы, мягко их взъерошивая: Кригер явно с удовольствием перебирает русые локоны между пальцев. Вследствие этого Дюран отчетливо ощущает, как по коже головы сверху вниз разбегаются приятные маленькие мурашки, отчего в который уже раз прикусывает нижнюю губу, слизывая с разошедшейся тонкой кожи капли крови. — Ну зачем ты..я же..правда..это же не шутки.. — голос Дюрана заметно грустнеет, он сильнее прижимается к боку полковника, ощущая, как тело от желания сводит, хочется обхватить полковника собой, как коконом, и не отпускать; слиться в единое целое; а сначала хотя бы коснуться в районе плеч, еще день назад таких далеких и статных до зависти. — А кто-то разве шутил? — Кригер отпускает правую руку Дюрана, но с головы ладонь не убирает. Молодой человек отстраняется от офицера, однако ничего сказать или даже подумать не успевает, как его берет за подбородок цепкая рука, поворачивает голову в левую сторону и тянет ближе к себе..Дюран хоть немного приходит в себя, только когда ясно ощущает чужие губы на своих и полупростанывает от неожиданности. Кригер не целует, скорее неумело кусает, пытаясь наверное проникнуть внутрь языком, в то время как левой рукой он с жаром оглаживает плечо Дюрана через льняную ткань. Мысли в голове Дюрана путаются совсем, молодой человек, прикрыв глаза, едва успевает дышать, очень стараясь себя держать в рамках приличия, на поцелуй однако с удовольствием (почти скрытым) отвечая. Отстранившись на мгновение, Кригер нежно шепчет: – Ты мне симпатичен, пока давай это осознаем, хорошо? — Ты..ты..тоже..мне.. Офицер мило улыбается, руками на мгновение еще поднимается к столь полюбившимся волосам, после чего еще раз мягко чмокает Дюрана в губы, на что тот с прежней охотой отвечает, и отстраняется окончательно, правой рукой снова поглаживая ладонь молодого человека. — Ты в порядке? Я не сделал ничего лишнего? — Дюран опускает голову на плечо полковника уже без страха и крепко сжимает его руку в своей. — Моему состоянию..скорее, можно позавидовать. — слабо усмехается сквозь дрожь голоса Дюран, постепенно нормализируя сбившееся дыхание. — Особенно, когда ты по волосам так.. Я себя начинаю чувствовать котом. Кригер слабо усмехается. — Ты останешься? — полковник хочет прежде вытащить сигарету, чтобы закурить, но потом понимает, что это будет не очень удобно, к тому же в словах Дюрана прослеживается явный намек, потому, Кригер снова кладет свободную руку Дюрану на волосы, локтем опираясь на спинку койки. — Если тебя не стеснит. — от удовольствия в конце почти мурчит Дюран, удовлетворенный ощущением теплого тела столь важного для себя человека рядом. — А вообще, мне, знаешь, было так стыдно в тот день, когда я только хотел вам помочь, как вы в деревню заехали. — спустя минуту спокойного, размеренного молчания подает голос Дюран, ощущая, как веки наливаются свинцом, во всем теле появляется ощущение тянучего сиропа, с головой накрывает нега, хочется уснуть здесь и никуда, никогда не уходить. Молодой человек что-то мягко и тихо мурлычет, ластясь к теплой, чуть мозолистой в области оснований пальцев руке. — Я понял тогда, что что-то со мной не так и сразу подумал на чувства, но, признаюсь, это казалось таким бредом.. — Дюран притискивается к Кригеру плечом, чуть удобнее устраивая свою голову на его плече. — А оказалось и правда, видимо я к тебе чувствую что-то. Симпатию.. А может и что-то большее? Дюран посмеивается, чуть крепче переплетая пальцы с Кригером, который размеренно гладит, ворошит, перебирает, чуть даже растрепывает его волосы. — Пожалуйста, только не сделай мне больно, не уходи, хотя бы сейчас, ладно? В кабинете повисает молчание.