Мы с тобой начнем сначала

Откровенно говоря, Чжоу Хань надеялся никогда в жизни не поднимать эту тему в разговоре. В целом, он вполне успешно придерживался этого плана, потому что впервые с Сунь Анем обсудили ее уже после смерти — что тоже плюс, значит, он хорошо держался и вообще молодец. Сначала все было совершенно просто — они с Сунь Анем просто были. Друг у друга, рядом друг с другом, поддерживали, Сунь Ань влипал в проблемы, он помогал ему оттуда выбраться. И Чжоу Ханя это абсолютно устраивало, ему было достаточно того, что Сунь Ань есть рядом, что он знает — вечером Сунь Ань вернется домой, поворчит на себя же за то, что не убрался в своей половине комнаты, залезет к нему на кровать и заснет, от него будет пахнуть краской, уличной пылью, иногда вином, иногда сыростью и дождем, утром Сунь Ань проснется, будет долго клевать носом, обнимет его со спины, пока сам Чжоу Хань что-то готовит, заснет обратно, поцелует-клюнет его в макушку, будет болтать о каких-то демонстрациях, ценах, законах. Это было хорошо. Правильно. И Чжоу Ханю нравилось то, как работала их жизнь. Он знал, что у Сунь Ань ни с кем не встречается — потому что тот не слишком любил отдельных французов, хотя обожал их страну, потому что круглыми сутками торчал в своей типографии, а по ночам обнимал его, и от него пахло краской и дождем. Они даже поцеловались однажды — это был глупый, нежный, тревожный поцелуй, о котором Чжоу Хань думал еще много месяцев, и внутри прокатывалась взволнованная теплая волна. Он хотел, чтобы Сунь Ань поцеловал его еще раз. Он не мог попросить. А потом появилась Моргана, и Чжоу Хань понял, каково это — знать, что другой человек влюбился. Сунь Ань улыбался ей, постоянно бегал в ее квартиру, держал за руку дольше нужного, а по вечерам от него пахло ее духами: Чжоу Хань сначала терпел, потом начал сам убираться на половине Сунь Аня, чтобы тот спал на своей кровати. Впрочем, через месяц Чжоу Хань начал сам ложиться к нему, прижиматься лбом к спине, чувствуя себя жалким, таким глупым, дурацким, требующим того, что ему не принадлежит. Сунь Ань никогда его не прогонял, что Чжоу Ханя тоже злило — почему он просто не мог выбрать? Так и съезжал бы к своей Моргане, не травил бы душу. О том, что однажды, когда Сунь Ань правда не пришел ночевать домой и остался у Морганы, он проплакал до самого утра, сидя под дверью, Чжоу Хань старался не думать. В тот день так сильно болела голова, глаза были краснющие, и Сунь Ань потом два дня осторожно касался губами его лба, пытаясь выяснить, не заболел ли он. Так что жаловаться тоже было не на что, только на свое глупое сердце. — Ты ему очень нравишься, — тихо сказал он однажды Моргане. Они сидели на кухне и ждали, когда Сунь Ань вернется из типографии. Чжоу Ханю нужно было это ей сказать — просто чтобы окончательно оборвать все нити, признать, что Сунь Ань любит Моргану. Что это свершившийся факт. И он ненавидел себя за то, что не смог сделать этого сразу. — Ты тоже, — а вот ответ был неожиданным. Чжоу Хань даже чаем подавился. — Не смешно. — А я и не шучу, — улыбнулась Моргана. — Я думаю, что вам нужно это обсудить, но все же скажу, чтобы ты не напридумывал себе лишнего. Мы не будем с ним вместе, и Сунь Ань тоже это знает, сейчас нам хорошо рядом, но это не значит, что наше общение.. приведет к чему-то большему, — она приводит пальцем по краю чашки. — Сунь Ань... Немного запутался. Он думает, что дружба и влюбленность — это одно и то же, а потому так привязался ко мне. — Но я же вижу, что, — Чжоу Хань запинается. А что он видит? Что Сунь Аню она нравится. Очень. — Как он смотрит на тебя. — А я вижу, как смотрит на тебя, — Моргана улыбается еще мягче. — Поговори с ним, не нужно держать это в себе. Разумеется, Чжоу Хань не говорит. Потому что Моргана сказала какую-то глупость — как Сунь Ань может на него смотреть? Как на друга, с которым в общении все сложно? Как на человека, который напоминает о стране, про которую Сунь Ань хотел бы забыть? Как же жаль, что для Чжоу Ханя он — единственное напоминание о стране, которую он хотел бы всегда помнить. Напоминание, которого он вот-вот лишится. *** Разговаривают они в итоге уже после его смерти. Чжоу Хань долго не может поверить — что Сунь Ань вернулся за ним, долго обнимал, долго плакал, прижимая к себе, бледный, измученный, будто не спавший со дня его смерти. А потом целовал — в лоб, щеки, нос, губы. Поцелуи были соленые и едва-едва ощутимые, будто Сунь Ань боялся, что он пропадет, стоит надавить сильнее. Поэтому приходится разговаривать. — Получается... — что ж. С первого слова начинаются проблемы. Как же это назвать? Мы теперь вместе? Ты останешься здесь и не уедешь во Францию? Ты не бросишь меня? Ты меня любишь? Ладно, последнее спрашивать будет совсем нечестно. Чжоу Хань знает, что любит. Разве что в каком смысле? Как друга? Брата, пусть не родного, но все еще важного? Как человека, к которому просто привык? Как возлюбленного? Чжоу Хань знает, что когда любят в последнем смысле, это значит, что тебя целуют, но не просто так, не просто нежно, не просто с заботой, а с подтекстом, с ожиданием продолжения, которое так легко обещают все публичные дома и доки во Франции. А если он этого не хочет? Никогда не хотел? Может быть, он и вовсе тогда Сунь Аня не любит, и все его чувства — пустое, ненужное, не то, ради чего Сунь Аню не стоило возвращаться за ним в Китай? — Что ты хотел спросить? — напоминает о себе Сунь Ань. Они сидят в саду у дома и смотрят на фонарики, которые жители деревни запускают в него. Сначала хотели пойти к реке, чтобы было лучше видно, но Сунь Ань разволновался, что ему станет хуже, поэтому они решили остаться здесь. Чжоу Хань лежит у него на коленях, Сунь Ань гладит его по волосам. Хорошая, удобная поза, но ради разговора приходится приподняться. Он резкого движения начинает кружиться голова, и Сунь Ань придерживает его за руки, а потом тянет ближе к себе. Чжоу Хань смотрит на него прямо — за прошедшие месяцы Сунь Ань перестал выглядеть как умирающий, стал чаще улыбаться, поверил-таки, что его больше не бросят. Волосы отросли еще сильнее, и теперь он закалывал их в хвост или заплетал в косу — длинную, какую никогда не решался отрастить во Франции. Глаза сейчас кажется совсем темными, только где-то слабо мелькают огоньки от фонариков. Красивый, он такой красивый — что у Чжоу Ханя всегда дух захватывало. И как же ему так повезло его знать? — Кто я для тебя? — задает Чжоу Хань самый опасный вопрос. Тот, который может его уничтожить, но он уже однажды умер ради Сунь Аня, потому готов еще раз вложить нож в его руки. Сунь Ань удивленно хлопает глазами. — Кто? — он чуть заметно хмурится, и будь у Чжоу Ханя живое сердце, оно бы сейчас билось прямо у горла. Так если сердца нет, то что внутри болит так отчаянно? — Почему ты... Остался? — хочется спросить: «неужели меня тебе достаточно?» Хотя, конечно, не совсем достаточно — чтобы Сунь Ань жил счастливо, ему точно нужна еще одна вещь — возможность устроить переполох. Но ведь это не значит, что он не может его устраивать, одновременно любя его, Чжоу Ханя? — Потому что я тебя люблю, — Сунь Ань говорит это так просто и уверенно, будто всегда это знал. — Как... Кого? — Чжоу Хань сжимает рукава в руках. Сунь Ань теряется, и внутри все тревожно холодеет. — Как тебя? — неловко спрашивает он. — Или как Моргану? — задает Чжоу Хань самый страшный вопрос. — Сильнее, — уверенностью в голосе Сунь Аня можно раскалывать вековые горы. — Это не значит, что ее я не любил, просто это было по-другому. И тебя я люблю иначе. — А если... — а если сейчас окажется, что он все не так понял, и этот вопрос окажется самой несусветной глупостью? — я не хочу, чтобы мы заходили дальше поцелуев? Тогда, наверное, нельзя? Ведь все эти кошмарные французские пьесы говорят, чем должна заканчиваться любовь. И Чжоу Хань, к своему сожалению, прекрасно это знает. Что тогда? Он любит Сунь Аня — сильно, до ужаса, с самого детства, когда еще не знал, каково это — любить другого человека так сильно. Сначала по-детски, доверчиво, желая быть рядом, потом по-взрослому, делая все, что было в его силах, чтобы Сунь Ань был счастлив. Он любил его, хотел и дальше каждый вечер чувствовать его руку на своей талии, пока они спят, точнее, Сунь Ань спит, а он тихонько лежит в кровати и слушает его дыхание, каждое утро заплетать его волосы, целовать в висок, разговаривать обо всем на свете, ходить за покупками и держать его за руку, планировать, куда они поедут в следующем месяце. Рядом с Сунь Анем ему всегда было хорошо, ему было спокойно. Но ведь так любить нельзя? Что же это за любовь такая? — Значит, мы не зайдем, — спокойно соглашается Сунь Ань. — Но это же неправильно, — упрямо возражает Чжоу Хань. — Почему? Ты этого не хочешь, значит, этого не будет. — А ты... — беспомощно отвечает Чжоу Хань. — А я хочу быть с тобой, и больше мне ничего не нужно, — Сунь Ань осторожно отводит волосы с его лба. — И это нормально, если ты не хочешь, этого не нужно. — Но тогда, получается, это не настоящая любовь, не такая, какая была у вас с Морганой. — Почему? — так искренне удивляется Сунь Ань. — Точно такая же настоящая. И я люблю тебя, потому что ты мой самый близкий человек, моя семья, мой самый близкий друг и тот, кто важен мне больше всех на свете, — он вдруг мягко улыбается, видя смущение Чжоу Ханя. — Но люблю я тебя не как брата или друга. И мягко, чуточку щекотно из-за снова упавших на лоб волос, целует его.