Первая любовь

Минхо и Хан стояли у входной двери, будто пара школьников, пойманных за шалостью, и отнюдь не в восторге от предстоящего вечера. В их планах было всё, что угодно, кроме детских воплей, разбросанных игрушек и битвы за последнюю печеньку. Два дня выходных — и оба хотели потратить их на диван, сериалы, вино и, возможно, друг на друга. Но вместо этого они оказались в роли временных нянек для отпрысков своего самого смелого и, по мнению Минхо, самого нахального друга — Бан Чана. Чан выглядел так, будто собрался на званый ужин с министром обороны и приёмом у посла одновременно. Белоснежный костюм, будто с рекламного щита, сидел на нём идеально, подчёркивая плечи и талию. Под ним — бежевая рубашка, верхняя пуговица открыта, будто специально дразнит. Он заботливо накинул пальто на плечи Миры, своей жены, и поцеловал её в висок, так нежно и уверенно, что Минхо чуть не скривился — от зависти или от изжоги, точно не понял. Мира была настоящим воплощением осени — чёрное, облегающее платье струилось по телу, как вечерний дым, а тёплый шарф мягко облегал её шею. Идеальная пара. Противно идеальная. — Почему мы? — возмутился Минхо, поднимая бровь. — Из всех, сука, людей, почему именно мы? — Потому что вы трахаетесь у меня на глазах, — не моргнув, ответил Чан. Хан, стоящий сзади, покраснел, как помидор на солнце, и закашлялся, прикрывая рот кулаком. Минхо фыркнул и усмехнулся. — Ну... это был несколько раз. — Ври больше. — поправил Чан. — Мы же не мешали, — пробормотал Хан. Мира мягко засмеялась, тепло и тихо, как будто привыкла к их пикировкам. — Если дети не захотят ложиться, дайте им молоко с мёдом. Без фанатизма со сладким. И не позволяйте им смотреть ужастики, даже если Лили будет умолять. — Она посмотрела строго на Минхо. — Особенно ему не позволяй. — Да ладно, — проворчал тот. — Я взрослый человек. — Ты на прошлой неделе сам орал от «Проклятия монахини». Хан хихикнул. Минхо ткнул его локтем в бок. — Мы знаем, что делать, — сказал Хан. — Не первый раз же остаёмся. Всё будет хорошо. — Отлично, — кивнул Чан. — Тогда мы пошли. Удачи вам. Он взял Миру за руку, и они вышли в вечерний воздух, оставив за собой аромат духов, еле заметный запах кофе с корицей и ощущение, что кто-то ушёл, а на тебе теперь ответственность размером с детскую комнату и пять кукольных замков. — Ну что ж, — вздохнул Минхо, закрывая дверь. — Поехали, нахуй. Они направились в детскую. Минхо уже мысленно прикидывал, сколько порций мак-н-чиза им понадобится, чтобы выжить этот вечер, а Хан — сколько шоколада он сможет сожрать украдкой от детей. Впереди их ждали танцы с плюшевыми игрушками, разборки из-за конфет и, возможно, философский разговор перед сном о том, почему небо синее. Минхо вздохнул, закатал рукава и пошёл в бой. В детской раздавался весёлый гомон. Лили, младшая, уже обмотала себя гирляндой, изображая принцессу света. Ёнбок стоял на табуретке, держа в руке плюшевого медведя, будто готовился дать речь перед народом. — Знаешь, — сказал Минхо, прислонившись к косяку, — я начинаю жалеть, что не притворился больным. — Я предлагал. — Хан пожал плечами. — Но ты сказал: "Это же дети, чего там сложного?" — Я был наивен. Я был молод. Я был тупым. — Это было утром. — И с тех пор многое изменилось. Минхо уже пообещал себе в мыслях, что как только дети уснут — а желательно это случится раньше девяти — он завалится на диван и включит хоть какой-нибудь тупой сериал, в котором никто не орёт, не рисует на стенах и не требует третий раз подряд включить мультик про кошку-повариху. Но пока мечты оставались мечтами: Лили, словно собственная повелительница хаоса, ловко закрутилась в гирлянду, развешанную между двумя креслами, и теперь выглядела так, будто готовилась к светящемуся восхождению в космос. — Так, стоять, принцесса электрического королевства, — пробурчал Минхо, поднимаясь с пола и осторожно подбираясь к Лили, как к дикому зверьку, — сейчас я тебя распутаю, пока ты не осталась там навсегда и не стала частью интерьера. Он начал снимать витки гирлянды с маленьких ручек, но в какой-то момент что-то щёлкнуло, и он почувствовал, как провод прошёл вокруг его талии. Он не успел и моргнуть, как гирлянда уже перетянула его по диагонали — одна часть у шеи, вторая где-то возле бедра. Он застыл с самым недовольным выражением лица на свете, которое, по мнению Хана, напоминало оскорблённого кота, которого намочили и обвинили в краже тунца. — Ну, ты, конечно, асс в развязывании! — рассмеялся Хан, хватаясь за живот, пока не прыснул смехом даже Ёнбок, который всё это время стоял с открытым ртом. — А говорил, что умеешь обращаться с проводами. Минхо фыркнул, словно сердитый чайник, и медленно начал выкарабкиваться, но тут Лили, сияющая и вся в разноцветных огоньках, вдруг поджала губы, захныкала и, как по команде, расплакалась. — Я принцесса! — всхлипнула она, — А вы! Надо мной смеётесь! Папа сказал, что никто не смеет! Я всё ему расскажу! — обиженно топнула она, вся светясь праведным гневом, как маленькая богиня справедливости. Хан сразу же сел рядом с ней на колени, обнял и стал тихонько гладить по голове, шепча: — Лили, мы не смеялись над тобой. Правда, милая. Мы смеялись над Минхо, просто… ну, Минхо — он взрослый, и выглядел как большой светящийся бутерброд. Прости нас, ладно? Он не умеет быть принцессой. Ты у нас одна такая. Лили вытерла слезу, немного помолчала и величественно кивнула, как королева, дарующая прощение подданным. Минхо наконец освободился из светящейся ловушки и поднялся, стряхивая воображаемую пыль с плеч. — Ну и ладно. Пусть будет маленькая тиранка. Я потом папе тоже всё расскажу, как я тут застрял из-за неё, — пробормотал он, но Хан только рассмеялся. Тут же, как будто по расписанию, желудок Ёнбока громко заурчал, и тот, прикрыв рот рукой, посмотрел на взрослых с чуть виноватым видом. — Я есть хочу… — Мы тоже, малыш, — Минхо хлопнул в ладони. — Голос народа услышан. Заказываем пиццу? С сыром? Пепперони? С сыром на бортиках? — И топпоки! — добавил Ёнбок с горящими глазами. — И газировку! — поддержала его Лили, окончательно простившая всех и воссевшая на кресло, как достойная королева. — Ну всё, разврат и пьянство, — отозвался Хан, доставая телефон. — Сейчас закажу всё, и пусть этот вечер катится к чёрту. Пока ожидали доставку, Лили, вдохновлённая тем, что она снова в центре внимания, решила, что пора навести красоту в этом доме. Она принесла с собой яркий розовый чемоданчик, полный косметики для детей — всякие блёстки, палетки с безопасными тенями, яркие блески для губ и даже несколько кисточек. — Я буду делать вам макияж, — торжественно заявила она, глядя на Минхо и Хана с тем самым взглядом, от которого отказываются только дураки или очень смелые люди. — Ох нет… — простонал Минхо. — У меня аллергия на глиттер. Я в прошлом году три дня его из ушей вытряхивал. — Ты не посмеешь отказать ей. Она — принцесса. Мы уже выяснили, что с принцессами не спорят, — отозвался Хан, таща Минхо к маленькому столику с зеркальцем. — У вас будет красивый макияж! — пообещала Лили, пока смешивала тени лавандового и ярко-зелёного цвета. Минхо склонился перед своей судьбой. — Только по-братски, Лили, не делай меня феей. Я, конечно, красив, но не настолько. — Ты будешь русалкой, — строго сказала Лили. — Ну спасибо, — прошептал Минхо и закрыл глаза. Хан только хихикал, уже смирившись со своей участью. В какой-то момент он посмотрел на отражение в зеркале и рассмеялся — его лицо сияло, глаза были обведены блёстками, а на щеках — розовые сердечки. Лили была счастлива, а что ещё надо в такой вечер, когда дети улыбаются, а взрослые на мгновение забывают, что у них был тяжёлый день. Лили, довольная произведённым эффектом, хлопнула в ладоши, довольно улыбаясь, когда закончила мазюкать румянами щёки Минхо. Его и без того выразительное лицо теперь сияло розовыми пятнами, ресницы были неравномерно прокрашены тушью, а губы блестели клубничным блеском — тот самым, который она тайком забрала у мамы. Минхо молчал, будто примирившись со своей судьбой, а Хан, сидящий рядом, уже едва сдерживал смех. — Ну как, дядя Минхо, тебе идёт! — радостно заявила Лили, подбоченившись, будто великая художница, закончившая картину. — Я бы сказал, что ты только раскрыла мою истинную сущность, — Минхо скорчил пафосную гримасу и подмигнул Хану, — теперь я не просто красив, я неотразим. Хан, признайся, ты влюбляешься в меня заново? — Ты выглядишь как будто сбежал с вечеринки Барби, — ответил тот, смеясь и слегка толкнув его в плечо. — Только не хватало платья и туфель на каблуках. — Ну, если ты купишь — я подумаю, — хмыкнул Минхо и, не дожидаясь, пока Лили обернётся, притянул Хана за руку ближе, повалил его на мягкий ковёр и навис, глаза хитро блестели. — Знаешь, с этим макияжем ты выглядишь даже сексуальнее. Мне стоит просить Лили делать тебе макияж почаще. — Минхо! — зашипел Хан, пихая его в грудь. — Тут дети! Ты вообще в своём уме? — Они заняты. Лили теперь будет рисовать на Ёнбоке, — прошептал Минхо, скользнув взглядом в сторону, где девочка уже усаживала брата на подушку и трясла палеткой с тенями. Он снова посмотрел на Хана и скользнул губами по уху. — А ты лучше готовься, завтра тебе не отвертеться. Я хочу секса. Слово прозвучало слишком чётко, слишком громко, слишком... невовремя. — А что такое секс? — раздался невинный, любопытный голосок Лили. Минхо застыл. Хан застыл. Даже Ёнбок перестал дышать и застыл в полоборота, с щекой, уже припудренной блёстками. — Что?... — переспросила Лили, поднимая на них глаза. — Вы же сказали — секс. Это что-то вкусное? — Да, — прохрипел Минхо, и Хан тут же ударил его локтем в бок. — В смысле... нет! То есть... это... это взрослая еда. Очень взрослая. И острая! Тебе нельзя. Ты ж потом плакать будешь. — Мама с папой про это не говорили, — Лили надула губы. — Я всё расскажу! Папа меня научил — если взрослые делают странное, надо рассказать! — Нет-нет-нет! — почти в унисон воскликнули Минхо и Хан, одновременно вставая и кидаясь к Лили, словно хотели погасить пожар, который только начал разгораться. — Это не странно! Мы... мы просто играли в игру слов! Это как... секунда. Или секция. Или сексофон! — Сексофон? — переспросил Ёнбок с подозрением. — Это разве не саксофон? — Ну, кто как произносит, — отмахнулся Минхо, протирая лицо рукавом от блеска, словно надеялся стереть не только косметику, но и весь инцидент из памяти. — Главное, Лили, забудь это слово. Оно скучное. Очень скучное. И неинтересное! — А если я расскажу папе, он будет скучать? — продолжала Лили, теперь с хитринкой в глазах. — Или мама? Я расскажу. Может, мне за это мороженое дадут! — Нет! — Хан практически умолял. — Мы тебе сами купим мороженое. Целое ведро! С клубничным сиропом! И с блёстками! — Я не ем блёстки! — возмутилась девочка, и обиженно отвернулась. Минхо закрыл лицо руками. — Нас убьют. Я уже вижу, как Чан смотрит на меня с тем лицом, знаешь, как будто я сломал его машину. Только вместо машины — его дочь. И доверие. И честь семьи. — Ну, слава богу, что не машину, — Хан усмехнулся и сел обратно на подушку, — машину чинить дороже. — Да тут уже не в деньгах дело, — проворчал Минхо. — Надо срочно переключить её внимание. — Лили, хочешь устроим показ мод? Ты будешь ведущей, а мы — моделями! — предложил Хан, внезапно осенённый идеей. — Моделями? Как в журналах? — девочка просияла. — Точно! А ты будешь говорить, кто красивее, — добавил Минхо, кивая. — Конечно, я скажу. Потому что я принцесса! — заявила Лили, и тут же схватилась за свою пластиковую корону. Спасены. По крайней мере, пока. Но оба взрослых уже знали — если хоть кто-то из детей проронит хоть одну букву из злополучного слова перед Чаном… то макияжом дело не ограничится. К вечеру дом наконец-то успокоился — словно кто-то, уставший после долгого спектакля, потушил софиты, опустил занавес и развесил на крючках тишину. Лили, кажется, забыла про злополучный вопрос, который повис в воздухе с утра, как неуместный воздушный шар на похоронах. Минхо и Хан переглянулись в коридоре, и тот почти незаметный кивок между ними был как рукопожатие тайных заговорщиков: «мы выжили». Или хотя бы отсрочили казнь. На кухне тихо бурлило молоко в маленькой кастрюле, а мёд ждал своей очереди — тягучий, янтарный, ленивый, как старик, который рассказывает всем одну и ту же байку, потому что знает: она работает. Минхо ловко размешивал ложкой, следя, чтобы не перекипело, и не без гордости отметил про себя, что, возможно, всё-таки сгодился бы в роли заботливого дяди. Пусть и слегка сумасшедшего. Хан в это время ушёл помогать Лили переодеться — задача, как выяснилось, требующая не меньше дипломатического такта, чем переговоры между двумя враждующими странами. — Мне не нравится эта, — капризничала Лили, перебирая пижамы, сложенные в аккуратные квадратики. Её комод был похож на миниатюрный гардероб голливудской звезды: розовое с единорогами, голубое с блёстками, фланелевое с пандами, и та самая боевая пижама с динозаврами, в которой, по её словам, «не страшно спать даже если за окном зомби». — И эта тоже не нравится. Она слишком грустная. — Грустная? — Хан сдержал улыбку, пытаясь понять логику шестилетнего человека. — Это ткань, Лили. Она не может грустить. — Может! У неё глаза — видишь, у мишки на груди. Он будто плачет, — объяснила девочка серьёзно, указывая на крошечного медведя с чуть скошенными вышитыми глазками. — А я не хочу спать грустной. Он долго стоял, как на минном поле, выбирая подходящую. В итоге взгляд упал на мягкую, чуть растянутую пижаму цвета топлёного молока с мелкими жёлтыми цыплятами, разбегающимися в разные стороны, будто только что вылупились и ищут, куда бы спрятаться от взрослой жизни. — А как тебе эта? Весёлая, уютная, и цыплята, как ты, бегают туда-сюда. Лили посмотрела, поджала губы и, кажется, оценила. — Хм… Ага. Она тёплая и не будет чесаться. — Это важнее всего, — подтвердил Хан, передав ей пижаму. Когда Лили, возясь с пуговицами, наконец заявила, что она «принцесса в курином королевстве», и потребовала, чтобы все так её называли, он сдался. Она же всё равно переименует себя завтра — может быть, станет королевой пони или капитаном космического чая. Тем временем Минхо уже наливал молоко в кружки. Одна была с Человеком-пауком, другая с принцессой, третья — с безликим белым зайцем, который выглядел так, будто сдал все экзамены по жизни и решил тихо уйти в небытие. Хан сжал ладонью кружку, сел на табурет, прикрыв глаза. Было тепло, пахло мёдом, и в этот момент всё вокруг казалось неправдоподобно домашним. Даже слегка ошалевший Минхо, у которого к волосам прилипли блёстки Лили, вписывался в этот уют, как криво пришитый, но любимый лоскут на старом пледе. — У нас получилось, — тихо сказал он. — Это ты про молоко или то, что ребёнок забыл слово на «с»? — И то, и другое, — усмехнулся Минхо, передавая кружки. — В следующий раз будем осторожнее. Хотя… «сексофон» звучал почти убедительно. Хан закатил глаза. — Напоминай мне не позволять тебе воспитывать детей. Позже, когда все оказались в детской, у Минхо в руках была книжка. Он провёл по ней взглядом — какие-то короткие морализаторские сказки с кривыми иллюстрациями и моралью, высосанной из пальца. Минхо поморщился, закрыл книгу, швырнул её обратно в полку. — Я лучше сам расскажу, — объявил он, усаживаясь на край кровати Лили. — Только не про сексофон! — хором сказали дети. Хан тихо закашлялся, подавив смешок, но Минхо остался невозмутим. — Нет, сегодня будет история про Огромного Пельменя и Маленького Дракона. — Это кто? — удивилась Лили, укрываясь одеялом. — Пельмень был обычным… до тех пор, пока не упал в волшебный соус и стал живым. А Дракон боялся воды. Но однажды они встретились на кухне... — начал Минхо, делая голос ниже, придавая рассказу пафоса, как в трейлере к плохому фэнтези. Хан сел рядом, и тут Минхо притянул его за руку, с усмешкой усадил к себе на колени. — Минхо, — зашипел тот, — не при детях... — Дети заняты магией пельменя, успокойся, — прошептал Минхо. — И потом, я устал сидеть без тебя. Я — твой трон. Устраивайся. — Это отвратительно. И удобно, — вздохнул Хан, устроившись поудобнее. Рассказ шёл с переменным успехом: Пельмень оказался ещё и сыщиком, который расследовал загадку исчезновения моркови, а Дракон случайно прожёг половину супермаркета. Минхо импровизировал, вставлял странные звуки, путая акценты, а Хан то и дело прикрывал рот ладонью, чтобы не заржать громко. Лили хихикала, уткнувшись в подушку, а Ёнбок с серьёзным видом пытался уточнить: а как именно Пельмень двигался, если у него нет ног? — Он катался! — гордо ответил Минхо. — И скользил, как спортсмен на Олимпиаде по пельменеборью. — Такого не существует, — пробормотал Хан. — Ну, теперь существует. Постепенно, словно по велению волшебной палочки, разговоры стихли. Лили уткнулась в плюшевого оленёнка, обняв его как древнее сокровище, а Ёнбок, свернувшись в калачик, прижимал к себе подушку с рисунком космонавта. В комнате повисла тишина — такая, в которой слышно, как часы в коридоре щёлкают временем. Минхо не двигался, будто боялся потревожить этот хрупкий момент — редкий, настоящий. — Они спят, — прошептал Хан, глядя на лица детей. — А ты… Спасибо за сказку. Это было… странно. Но сработало. — Всё, что я делаю, странное, но срабатывает. Добро пожаловать в мою философию, — хмыкнул Минхо и поцеловал Хана в висок. — Пошли. Пока мы тоже не заснули здесь. Они тихо вышли из комнаты, закрыв дверь с той осторожностью, с какой закрывают страницу книги, которую обязательно перечитают снова. И хоть впереди было ещё множество слов, фраз и объяснений, сейчас — всё было на своих местах. И сказка, и молоко, и странный, но тёплый конец дня. Они перебрались в гостиную, словно два беглеца, ускользнувшие из плена родительских обязанностей, временно отбросившие маски серьёзных, ответственных взрослых. Комната была уже уютно подготовлена: диван расстелили, наволочки пахли мягким кондиционером, а под пледом чувствовалось тепло, как будто его заранее согревали специально для них. Джисон скинул толстовку, оставшись в тонкой майке, и плюхнулся на диван с усталым выдохом, вцепившись в подушку, как в спасательный круг. Минхо, не теряя времени, устроился над ним, повиснув, как кошка, лениво и с любовью, и скользнул губами по его шее — медленно, с какой-то нарочитой нежностью, будто пил вино по капле. Джисон фыркнул, но не отстранился. — Мы свободны... — выдохнул Минхо, словно скидывал с плеч груз вселенной. Он прикусил кожу на шее Джисона, тот резко вдохнул и зажал рот ладонью, чтобы не выдать себя — дети могли ещё не уснуть, а быть застуканным в такой момент... ну, скажем так, воспитательный имидж не выдержал бы. Минхо хмыкнул от удовольствия, глаза у него сверкнули — ему всегда нравилось балансировать на грани приличия, особенно когда вторая сторона вот так смущённо ёрзает, но всё равно не отталкивает. В этой домашней тишине, сквозь хруст покрывала и лёгкое дыхание, он чувствовал себя почти счастливым. Почти — потому что что-то зудело внутри, требовало быть сказанным. Он отстранился. Джисон открыл глаза, глядя на него так, как смотрят на людей, которые прерывают сериал на самом интересном моменте. Брови сошлись, губы сжались в тонкую линию. — Ты чего? — прошипел он, будто боялся, что кто-то услышит, хотя кроме них в этой комнате не было никого. — Я тут подумал... — Минхо почесал затылок, отвёл глаза, будто пытался вспомнить формулу чего-то сложного. — Хочу детей. Молчание. Время застыло. Джисон уставился на него, словно на больного. В прямом смысле. — Ты даун? — наконец, спросил он. — Чего сразу даун? — Минхо обидчиво наморщил нос. — Я серьёзно. — Ты, блядь, слышал, что сказал? Мы — два мужика. Я — парень. Ты — парень. Мы не в омегаверсе, чтобы я через девять месяцев тебе малыша подкинул, — Джисон махнул рукой и снова лёг, закутываясь в плед до ушей. — И вообще, о чём ты думаешь? — Можно же взять, из детдома, например, — Минхо пожал плечами, как будто это была просто покупка нового пледа в IKEA. — Спасти чью-то жизнь, дать любовь. Знаешь, как в фильмах. — Мин, — начал Джисон, выдыхая, — ты сегодня чуть не дал Ёнбоку играть с ножницами, потому что «он попросил вежливо». А Лили накормили пиццей с соевым соусом и научил новому слова «секс». Это... даже для тебя слишком. — Но! — вскинул палец Минхо, как будто сейчас объявит победу. — Они живы, здоровы, и даже заснули. Я же справился. — Это был несчастный случай, а не родительство. И ты до сих пор не вынес мусор, — Джисон прикрыл глаза, но лицо оставалось грозным, как у старшего брата, которого достали глупые младшие. Минхо вздохнул, сел рядом, сцепив пальцы. — Я просто... ну, я думал. Вот мы такие, два куска нелепости, но вместе. И нам хорошо. И может, если у нас будет кто-то ещё, мы перестанем быть такими... упоротыми. Ответственность, забота, будущее, вот это всё. Джисон приоткрыл один глаз, потом второй. Посмотрел на него. Долго. — Ты всерьёз думаешь, что ребёнок нас исправит? Мин, у нас в последний раз на завтрак были мармеладки и кофе. Мы не люди — мы пятница. Минхо рассмеялся, искренне, даже немного истерично. — Ну а вдруг? Слушай, я обещаю, никаких больше сессий с Чаном. — Опа, — Джисон приподнялся на локтях. — Ты что, опять хочешь использовать отсутствие Чана как разменную монету? — Да, — честно ответил Минхо, — если это сработает. Я даже готов неделю без фетишей. Просто мы, тишина и маленький человек, которого мы будем учить, как не быть идиотом. — Мы сами не умеем, — пробормотал Джисон, но уже не с такой злобой. Он закатал глаза и уткнулся в подушку. — А если серьёзно, ты реально хочешь? Ребёнка? — Хочу. Чтобы звать его смешным именем. Чтобы учить завязывать шнурки. Чтобы говорить: «А вот твой отец однажды забыл тётю Лили в магазине, и это было весело». — Спасибо, что напомнил, — Джисон усмехнулся. — И что скажем Лили и Ёнбоку? Эти двое не будут ревновать своих дядей? — Скажем, что у них будет ещё один союзник в битве с нами, — Минхо пожал плечами. — Или враг, в зависимости от характера. Но мне кажется, мы справимся. Мы ведь любим друг-друга, правда? — Не знаю, после твоей сказки про «Огромного Пельменя и Маленького Дракона» я начал сомневаться. Но... — он замер, потом кивнул. — Если ты правда хочешь, мы можем подумать. Посмотреть. Без спешки. Минхо склонился и поцеловал его в висок. — Я не спешу. Но мне просто захотелось сказать. Знаешь, на случай, если я забуду. Или ты уйдёшь. Или мы станем скучными. — Мы никогда не будем скучными, — Джисон натянул плед до подбородка. — Мы — катастрофа. А катастрофы всегда интересны. — Значит, мы будем самой интересной семьёй на районе. — С этим, увы, не поспоришь. Они лежали молча ещё долго. Минхо обнял его, закинув ногу поверх, как всегда. Джисон вздохнул, но не убрал её. Где-то в спальне Лили всхрапнула, и Минхо улыбнулся, уткнувшись в шею любимого. Он знал — всё будет хорошо. Даже если снова забудет мусор.

***

Минхо проснулся первым — не потому что хотел, а потому что на него навалились. Его тело инстинктивно дёрнулось, он машинально прикрыл собой Хана, как бронежилет из плоти, сонный и не понимающий, в чём дело. Он был уверен — дети. Ну, кто ещё способен на такую утреннюю пытку? Кто ещё так бесцеремонно может вломиться в их сонный кокон и испортить остатки сладких снов? Конечно, Лили. Или, может, Ёнбок со своим вечным «дядя, я голоден». Минхо приоткрыл один глаз, как пират, прищуренный и раздражённый, и тут же пожалел об этом. Перед ним стоял Чан. Нет, Чан не просто стоял — он возвышался, как туча перед ураганом, в его глазах плескался гнев, тот самый, ледяной, когда ты не кричишь, а молчишь, и этим пугаешь в сто раз сильнее. Он был в мятой рубашке и с поднятыми бровями, и если бы у него в руках был ремень — Минхо бы уже выпрыгнул в окно. И за ним, как финальный аккорд к этой картине апокалипсиса, стояла Лили. С мороженым. СЧАСТЛИВАЯ. — Кто? — голос Чана был настолько спокойным, что это напугало сильнее, чем если бы он заорал матом. — Кто из вас двоих сказал моим детям слово «секс»? Минхо замер, как лось в свете фар. Он попытался сделать вид, что не понимает, о чём речь. Пожал плечами. Глупо улыбнулся. Подвинулся так, будто надеялся, что одеяло поглотит его целиком и переместит в другую вселенную. Хан только застонал во сне и зарычал себе под нос что-то вроде: — Минхо, не трогай, я сплю… Чан скрестил руки. — Я повторяю. Кто. Из. Вас. Минхо издал нервный смешок, тот самый, когда уже знаешь, что попался, но надеешься выехать на харизме. — Ну... Это был... ммм... образовательный момент? — Образовательный? — Чан изогнул бровь так, как будто его лицо готовилось к Олимпиаде по сарказму. — Ты хочешь сказать, что, пока мы развлекались, ты проводил детям урок по сексуальному просвещению? Лили, эта маленькая предательница, радостно лизнула своё мороженое и кивнула: — Минхо сказал, что завтра будет секс. Я спросила, что это. А он сказал, что это что-то вкусное. И ещё раз лизнула. Как ни в чём не бывало. Чистая, святая девочка с глазами, полными ангельского сияния, с лицом невинности, но с душой шпиона. Продаётся за мороженое. Минхо схватился за голову. — Господи, ты меня продала. За мороженое?! — Ага, — радостно ответила Лили. — Папа пообещал двойной шарик! Хан, наконец, проснулся, и, услышав весь этот диалог, просто уткнулся лицом в подушку. — Скажи мне, что я сплю. Скажи, что это кошмар. Что ты не обсуждал секс с детьми... — Я не обсуждал! — завопил Минхо, защищаясь, как мог. — Я просто... сказал Хану... что... ну... Это всё случайность! — Ты сказал, чтобы я готовился к сексу — выпалил Хан, потом хлопнул себя по лбу. — Бля, я идиот... Наступила тишина. Чан медленно выдохнул и посмотрел на потолок, будто просил у небес терпения. Потом снова на них. — Вы вдвоём. Няням больше не быть. Никогда. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Минхо схватился за сердце. — Нет! Подожди! Это же был единичный случай! — Да?! — взвизгнул Чан. — А как насчёт макияжа? Как насчёт гирлянды?! — Ну, это было мило! — вмешалась Лили. — Минхо выглядел как принцесса! Минхо застонал, а Хан засмеялся. — Она не врёт. У тебя была звезда на лбу и блёстки на щеках. — Я ненавижу вас всех, — пробормотал Минхо, закрыв лицо руками. Чан, тяжело вздохнув, бросил на пол сумку. — Мира в машине. Я пойду её заберу. А вы... вы тут подумайте. О смысле жизни. И о контрацепции. И, блин, о фильтре на язык. Чан уже ушёл, и по коридору донёсся его голос: — И уберите блёстки с дивана! Минхо плюхнулся на подушку. — Боже. Мы облажались. Хан тихо рассмеялся. — Да ну, было весело. — Да, до того момента, пока Чан не пришёл с ремнём Лили вздохнула, уселась между ними. — Я всё ещё думаю, что секс — это что-то вкусное. Минхо и Хан переглянулись. — Ну... Это правда, — пробормотал Минхо, а Хан дал ему подзатыльник. Дверь хлопнула с легкой тревожной торжественностью, словно за ней осталась буря, в которую никто не хотел возвращаться. Чан вошёл первым, неся на руках Миру так, как держат хрупкую вазу из муранского стекла, на которую даже дышать боишься громко. Мира хмурилась — не от злости, а от натёртой пятки, которую предательски подвели новые туфли, заказанные через интернет в пьяном шоппинг-порыве. Чан, ни слова не говоря, опустил жену на диван так бережно, что сам Будда бы устыдился своей молчаливой сдержанности. — Сиди, любовь моя, — сказал он низким, почти театральным голосом, — я сам всё. Он снял с неё пальто, повесил на вешалку, а затем ловко стянул с себя тапочки и протянул их Мире, словно вручал трофеи. — Носи, моё золото. Мягкие, как облако. Только немного пахнут... приключениями. Мира рассмеялась, спрятав улыбку в ладонь. Она смотрела на мужа с таким обожанием, будто он не просто дал ей тапки, а проложил аллею роз под её ступнями. Минхо и Хан, как две несчастные утки, сидели рядом на пуфах, опустив головы и выглядя так, будто их поймали за тем, что они случайно сожгли дом. — Папа? — Лили подошла к отцу, держа в руках своё тающее мороженое, которое капало на пол, как медленные часы гибели. — Иди к брату, — сказал Чан мягко, погладив её по волосам. — Я скоро расскажу вам историю о том, как Ёнбок пытался съесть всю лапшу сам. Спойлер — не получилось. Лили захихикала и ускакала в детскую, как маленький зайчик в плюшевых носках. И тут начался апокалипсис. Чан обернулся к друзьям, и в его глазах мелькнул тот самый блеск — не ярость, нет. Это был взгляд человека, который долгие годы прятал воинственную натуру под слоями папиной улыбки и мужниной добродушности. Сейчас перед ними стоял не отец года, а генерал семейного фронта, и его мишенью стали два виновато сидящих идиота. — Вы там совсем еба.. ели мозги свои? Минхо попытался что-то пробормотать, но Чан поднял палец — и тот замолчал, как школьник перед директором. Хан только сглотнул и попытался спрятать лицо в воротнике. — Я оставил вам самое драгоценное, что у меня есть. Детей! Моих! Маленьких! Чистых, как свежевыстиранная простыня. А вы... — он махнул рукой, словно отмахивался от тумана. — ...устроили им краткий курс анатомии через задницу. — Это была... случайность, — выдавил Минхо, наконец-то осмелившись поднять глаза. — Случайность? — переспросил Чан, и его брови поднялись так высоко, что казались готовыми покинуть лоб. — СЛУЧАЙНОСТЬ?! Ты случайно сказал "секс", когда мог сказать... я не знаю... "салат"? — Я не ем салат, — пробурчал Минхо, стараясь вставить юмор как щит, но он лишь усугубил ситуацию. — Вот именно. Ты не ешь салат, ты ешь мою надежду на нормальное развитие моих детей! Мира тихо хихикала, прикрывая рот ладонью. Ей явно всё это казалось не трагедией, а комедией года. Особенно выражение лиц Минхо и Хана, которые выглядели так, будто на них упал грузовик с неловкостью. — Хан, — обратился Чан к другому виновнику торжества. — Ты хотя бы мог остановить его! Ты же... ты же единственный, кто ещё сохраняет остатки совести в этой комнате! — Я пытался... — начал Хан, — но он меня повалил... Мира всхлипнула от смеха. — ...и был макияж, и... ну... я отвлёкся. — Ты отвлёкся?! — заорал Чан. — Знаешь, кто не отвлёкся? МОЯ ДОЧЬ! Которая утром пришла ко мне и спросила: "Папа, а что такое секс?"! Знаешь, ЧТО Я ЕЙ СКАЗАЛ?! Оба покачали головами, словно попугаи в унисон. — Я сказал, что это... разновидность супа! С МОРКОВЬЮ! Моя дочь теперь думает, что секс — это морковный суп! Мира в голос расхохоталась. Слёзы стекали по её щекам, а Чан обернулся к ней с негодованием, но не мог сдержать улыбку, видя, как её трясёт от смеха. Он выдохнул, словно пар вышел из кипящего чайника. — Всё. Вы наказаны. Больше детей вам не доверю. Даже рыбку. Даже кактус. Особенно кактус. Вы даже его научите плохому. Минхо и Хан опустили головы ещё ниже, но в уголках их губ скрывалась хитрая улыбка. Они знали — на следующей неделе Чан всё забудет и снова позовёт их babysit'ить, потому что, несмотря на их идиотизм, его дети обожали этих двух клоунов. А пока что... пора было варить морковный суп. Минхо и Хан, с поникшими плечами, потихоньку ретировались под палящим взглядом Чана, который даже не пытался скрыть бурю, что клокотала в его груди. Их лица были вытянуты, словно у школьников, попавшихся на шалости, и в воздухе повисло молчание, наполненное обречённостью и стыдом. Захлопнув за ними дверь, Чан глубоко вздохнул, стараясь сбросить с себя раздражение, но оно будто прикипело к коже, покалывая, свербя, выводя из равновесия. Он повернулся к Мире, что сидела на диване, и сел рядом, словно герой, вернувшийся с поля брани. Мира, с лёгкой усмешкой на губах, обняла его, прижав к себе, и прошептала, едва слышно, но с тем самым тоном, от которого по спине у него пробежали мурашки: — Ты весь запыхался, мой рыцарь. Опять спасал наш маленький королевский двор от дураков? Чан, уткнувшись лицом в её грудь, выдохнул, как будто впервые за день позволил себе расслабиться. Её запах, родной и тёплый, как одеяло в детстве, обволакивал его, успокаивал, шептал, что здесь он в безопасности. Его пальцы легли ей на бедро, и он тихо пробормотал: — Эта жизнь меня ебёт, как может, а я даже благодарю её за это. Но иногда, клянусь, хочется просто выключиться. Мира провела пальцами по его волосам, и с лукавой улыбкой наклонилась к его уху: — Мне, похоже, придётся сделать тест на беременность. Он вскинул голову, удивлённо уставившись на неё, но она только усмехнулась, продолжая: — Потому что кое-кто был слишком увлечён вчера, чтобы воспользоваться защитой. Так что если у нас будет третий — я называю его сама. Даже если это будет мальчик, он будет Люсиян или что-то в этом духе. Смех вырвался из его груди, громкий, искренний, как удар в колокол. Он обнял её крепче, притянул к себе, прижимая губы к её виску. — Люсиян так Люсиян. Я не против. Я, чёрт возьми, счастлив. Сколько угодно детей, если от тебя. — Только не говори это Минхо, — хихикнула она. — А то решит, что ты и его готов усыновить. Он взял её на руки, как в день их свадьбы, и, несмотря на протестующие смешки Миры, понёс её в спальню. Его шаги были лёгкими, как у мужчины, знающего, что у него дома настоящее сокровище, и пусть весь мир катится под откос — здесь, в этих стенах, он был королём. Положив её на кровать, он поцеловал в губы — мягко, с благодарностью, с любовью, которая не кричит, а греет, как солнечный луч в зимний день. Он укрыл её, закрыл шторы, и, прежде чем выйти, прошептал: — Отдыхай, моя королева. Я иду веселить наших безумцев. И с этими словами он направился в детскую, где уже слышался смех — звонкий, как серебряные колокольчики. Чан закатал рукава, мысленно приготовившись к очередному бою с разбросанными игрушками, потопом из сока и безумными идеями его любимых детей. Но он был готов. Потому что в этом доме, полном смеха и любви, каждый день — сказка. Пусть даже и с рейтингом 18+ для взрослых. Чан вошёл в детскую с тем самым лицом, которое появлялось у него каждый раз, когда он видел, что в доме стало чуть слишком тихо. Опыт подсказывал — если дети молчат, значит, они натворили такое, что тишина — это ещё лучшее, что можно было получить. Но на этот раз, к счастью, его встретила не разруха, а сцена, которую иначе как театром абсурда и не назовёшь: посреди комнаты, заваленной плюшевыми игрушками, конструкторами, половиной Лего-городка и покалеченным Барби, стояла Лили в миниатюрной военной форме. Нет, не настоящей, конечно — просто камуфляжная курточка, которую она выпросила у Минхо, и каска из набора «Юный полководец», которая сидела на ней, как перевёрнутая миска. Напротив неё, важно расхаживая взад-вперёд, был Ёнбок — с флажком в одной руке, а в другой с детской рацией, через которую он то и дело кричал какие-то непонятные команды. Он диктовал, а Лили, старательно подняв левую руку ко лбу (и только Чан, прищурившись, понял, что что-то тут не так), принимала позу стойкого солдата. — Солдат Лили, ваше задание — защищать принцессу! — гаркнул Ёнбок, и тут же раздался крик: — Так точно, командир Ёнбок! — Левой рукой?! — хихикнул Чан, не выдержав. — Эй, командир, научи своих подчинённых, как правильно честь отдавать! Лили моментально распрямилась, смущённо опустила руку и посмотрела на брата, словно прося разрешения исправиться. Тот, приосанившись, подошёл к ней, поправил каску, понизил голос до настоящего офицерского: — Солдат обязан отдавать честь правой рукой! Левой — только если правая в гипсе. Ты что, ранена? — Нет, сэр! — отчеканила Лили, на этот раз уже по всем правилам махнув правой. Чан, развалившись на кровати, наблюдал за этим миниатюрным спектаклем с таким выражением лица, будто смотрел самую лучшую комедию года. Ему казалось, что за последние сутки он пережил столько эмоций, что одна хорошая игра с детьми — как глоток воздуха после погружения в драму. Усталость сидела в плечах, в пояснице ныло от того, что всё утро таскал Миру на руках, а в голове звенели отголоски лекции, которую он читал Минхо и Хану. Но здесь, среди этих детских голосов, выдуманных миров, пластиковых автоматов и плюшевых медведей, было безопасно. Это был его островок. — Папа, теперь ты принцесса! — Лили вдруг метнулась к нему, вцепилась в одеяло, словно в королевскую мантию, и начала накидывать ему на голову шаль, которая когда-то была накидкой для Хэллоуина. — Что?! — Чан дёрнулся, но поздно — на него уже нацепили диадему. — Мы защищаем тебя от динозавров, — важно пояснил Ёнбок. — Ты — принцесса. Динозавры хотят тебя съесть, потому что у тебя вкусный мозг. Мы не дадим! — Э-э… Спасибо, я тронут, — пробормотал Чан, стараясь сохранить серьёзность, но губы уже начинали предательски дёргаться от смеха. — Но почему именно вкусный мозг? И почему принцесса? — Потому что у тебя мягкие волосы и ты любишь цветы, — заявила Лили, как будто это объясняло всё. — И ты красивый, как мама. А мама — королева. — Не поспоришь, — фыркнул он и чуть не уронил диадему, когда попытался поклониться. — Ну ладно, солдаты, защищайте меня. Я, так уж и быть, пойду готовиться к своей казни… то есть к балу. В этот момент на детскую напал «динозавр» — огромная плюшевая змея, которую Лили волоком притащила из другой комнаты и которая, по её словам, была вражеским агентом. Ёнбок закричал, бросился на мягкую игрушку, как будто на передовую, и начал устраивать показательное спасение. Лили прижалась к отцу, прикрывая его телом, и что-то кричала о «героической миссии спасения папы-принцессы». — Лили, мне кажется, ты путаешь нас, — выдохнул Чан, когда его придавили её пятилетние объятия. — Нет! — она гордо посмотрела на него. — Я твой телохранитель. Как в дораме! — Угу… Только в дораме телохранители обычно не наступают клиенту на живот, — простонал Чан, пытаясь отдышаться. Но в глубине души он чувствовал, как всё внутри него смягчается. Его дети — это не просто два маленьких комка энергии. Это смысл. Это якорь. Это сила, способная вернуть к жизни одним только криком «Папа!». Даже если за этим криком следовала необходимость становиться принцессой, получать плюшевыми змеями по голове и играть в войну с динозаврами. Он обнял обоих, прижал к себе, растрепал волосы Ёнбоку, потом поцеловал Лили в макушку и сказал: — Знаете что? Вы — мои любимые солдаты. Но только не говорите маме, что я опять проиграл войну с плюшевыми динозаврами. Лили хихикнула, Ёнбок подмигнул, и все трое повалились на кровать, запутавшись в игрушках и смехе. И пусть весь остальной мир подождёт. Они слезли с кровати и уселись на маленькие пластмассовые стульчики у низкого столика, покрытого зелёной скатертью в цветочки, где стоял игрушечный чайник и разноцветные чашечки из детского набора. Солнце косыми лучами проникало сквозь занавески, рисуя золотые полосы на полу, а за окном лениво ворочался ветер, шурша ветками заснеженных деревьев. Ужин после войны — так назвали это Лили и Ёнбок, и, глядя на серьёзные лица своих детей, Чан понял, что никакие политические переговоры не могут быть столь важны, как это чаепитие с мягкими печеньками и клубничной водой. — Папа, а теперь продолжай, — потребовала Лили, закинув ногу на ногу, как взрослая тётя, — я хочу знать, что было дальше! — Особенно там, где вы ели, — добавил Ёнбок, с важным видом наливая воду в чашечку и протягивая её Чану. — Это важно. Он улыбнулся, принимая игрушечную посуду. В голове медленно, словно старый плёночный проектор, запустились кадры прошлого. То время пахло морской солью, холодным ветром, лапшой быстрого приготовления и тонким, неуловимым ароматом юности. Временами, особенно ночью, когда в квартире царила тишина, а Мира спала, уткнувшись носом в его плечо, Чан всё ещё ощущал тот запах, и сердце болезненно сжималось от тоски по той свободе, по тому мальчику с искрами в глазах и бесконечной добротой в душе. — Ну, слушайте, — начал он, откинувшись на спинку детского стула, который угрожающе заскрипел. — Жили мы тогда с Ёнбоком... бедно. Не просто бедно, а "если потратишь деньги на жвачку, то завтра останешься без ужина" бедно. Но при этом, странное дело, было ощущение, что у нас есть всё. — Ага, ага! — закивала Лили, — потому что у вас была любовь, да? — Тише, пусть рассказывает! — шикнул на неё Ёнбок, но сдержаться от улыбки не смог. Чан усмехнулся. — У нас был отель. Номер был такой... ну, не самый плохой, но с обоями, которые отслаивались в углах, и с душем, который надо было умолять включиться. Мы платили за него по ночам, потому что днём гуляли. Экономили. Я покупал хлеб, яйцо, немного лапши, а он смотрел на меня, как на сумасшедшего, когда я тратил лишние монеты на корм для бездомных кошек у моря. — Папа — сумасшедший, — повторил Ёнбок, усмехаясь. — Очень. Особенно когда я забыл шапку, а на улице минус десять, ветер с моря такой, будто тебе по лицу хлестают. --- Я помню, как мы сидели на остановке, рядом с нами коробка, в ней — два серых комка, мяукающих так громко, будто знали, что я не пройду мимо. Ёнбок ворчал, что у нас нет лишних денег даже на себя, а я только гладил котят и говорил: — У них тоже нет отеля, и лапши нет, и вообще — им холодно. Он в ответ закатил глаза, а через пять минут уже сидел рядом и тоже гладил. — Дурак, — буркнул он тогда, — но добрый. Я смотрел на него и думал, как вообще возможно, что кто-то может быть таким красивым. Его лицо в те моменты, когда он искренне сердился или заботился, становилось живым, как у актёра в старом фильме. Скула напряжена, губы поджаты, а глаза... Боже, глаза Ёнбока были такими чистыми. Чистыми до боли. Как будто мир ещё не успел их запачкать. --- — Он когда-нибудь плакал? — тихо спросила Лили, сделав большой глоток из игрушечной чашки. — Плакал, — кивнул Чан, — и не один раз. Были вечера, когда мы ложились на одну кровать, он прятался у меня в груди и начинал говорить. О маме. О том, как ей было тяжело. Как он не стал тем, кем хотел. Что не может купить ей новый дом, как обещал в детстве. И я... я просто молчал. Гладил его по волосам, целовал в лоб и говорил, что она гордилась бы им. Потому что я гордился. --- Я помню один вечер. Мы пошли к морю, уже стемнело, фонари освещали дорогу, ветер пронизывал до костей. Ёнбок трясся, но не уходил. Он смотрел в тёмную даль, будто там была она — его мама. — Ты думаешь, она сейчас видит нас? — спросил он, и в его голосе дрожала надежда, такая искренняя, как у ребёнка. Я обнял его и сказал: — Да. Она бы сейчас крикнула тебе: "Одевайте шапку, глупыши!" Он рассмеялся сквозь слёзы. А потом мы купили горячего какао у уличного продавца, и это был лучший напиток на свете, даже если в нём плавал пластиковый привкус. После мы пошли в отель. Мы лежали в номере, в том самом, который пах чужими судьбами и дешёвым освежителем воздуха. За окном свистел ветер, прокрадывался сквозь неплотные щели в окнах, будто хотел разделить с нами этот вечер. На старом скрипучем матрасе, заваленном мятыми пледами и пустыми упаковками от уличной еды, мы прижались друг к другу, как два человека, которых мир вытолкнул за борт приличий и навязанных сценариев. Ёнбок, ленивый, разомлевший после целого дня на ногах, лежал на моей груди, водя пальцем по экрану моего телефона, — то ли смотрел какие-то мемы, то ли просто делал вид, что не засыпает. Его волосы пахли чем-то родным — может, мандаринами, которые мы ели утром, а может, просто мной. Он был тёплый, как печка, и мягкий, как выношенная мечта. — Если бы нам дали возможность остаться здесь навсегда… — пробормотал я, глядя в потолок, где слоились разводы старой краски. — Ты бы захотел? — А если тут всё время будет зима? — спросил он, не отрываясь от экрана. — Я уже не чувствую пальцев на ногах. — Будем греться друг об друга. Экономия на обогревателе. Он усмехнулся, приподнялся, чтобы посмотреть мне в глаза, и щёлкнул по моему лбу. — Ты идиот, но тёплый идиот. Годишься. И в тот момент в номер зашли двое. Мы даже не успели испугаться. Просто встали, как два школьника, застуканных за курением. Они были в униформе, явно персонал отеля, один с ямочкой на щеке и голосом, как у телеведущего. — Добрый вечер! Мы временный персонал — владелец празднует день рождения, и сегодня всем постоянным жильцам бесплатный ужин! — сказал один из них, а второй уже ставил на стол пакет. — Вот, удон с курицей, салат с кимчи и пара бутылочек соджу, если вы не против. Они ушли так же быстро, как и появились, оставив нас с ощущением, будто к нам зашёл сам Дед Мороз, только в форме. Мы смотрели на еду, как на мираж в пустыне. — Ты это видишь? — прошептал Ёнбок. — Нет. Это галлюцинация. Призрак удона. Попробуй его укусить — если исчезнет, то точно привидение. Он рассмеялся, и мы принялись за еду, как голодные щенки. Удон был горячий, пряный, и будто согревал не только желудок, но и воспоминания. Мы ели молча, но глаза говорили. Потом я открыл одну из бутылочек. Соджу щипало язык, будто кто-то плеснул огня внутрь, и мы по очереди передавали друг другу стакан, не особо считая глотки. В какой-то момент Ёнбок потянулся ко мне, уткнулся в плечо и просто остался там. Я чувствовал, как он дышит мне в шею, как замедляется его пульс и как он расслабляется, будто только рядом со мной позволительно быть собой, слабым, уязвимым, не бойцом и не жертвой, а просто мальчиком, который хочет любви. — Ты пьян, — сказал я, хотя сам уже начал терять ориентацию между «где я» и «кто я». — А ты красивый, когда пьян, — хмыкнул он. — Меньше контроля, больше ты. — Я всегда я. Просто не весь. Он поднял голову. Его глаза были туманными, но не пустыми. Там было столько боли, столько света, который он прятал. Он провёл пальцем по моей щеке, потом по губам. — Можно? — спросил он, почти шёпотом, как ребёнок, просящий ещё пять минут сна. И я кивнул. Не потому что алкоголь, не потому что хотелось — а потому что с ним я не чувствовал страха. Я чувствовал, что живу. Он поцеловал меня. Неуверенно, как будто впервые пробовал слова, которых раньше не знал. Его губы были горячими, вкус соджу и удона смешался с дыханием, с лёгким стоном, вырвавшимся у меня из горла. Мы не сорвались с места, не бросились раздевать друг друга, нет. Мы были не про страсть, а про нежность. Про «я рядом», «я вижу тебя», «ты есть, и этого достаточно». Я обнял его крепко, будто боялся, что если отпущу — исчезнет. Он не исчез. Он прижался ко мне, прошептал: — Я не знаю, что будет потом. Но сейчас — хорошо. И я ответил: — Сейчас — идеально. --- Чан замолчал, и в глазах у него мелькнуло что-то неуловимо личное — будто короткий луч от забытого маяка, всплывшего из глубин памяти. Лили уставилась на него в ожидании продолжения, но тот, ловко заметив её взгляд, кашлянул в кулак и улыбнулся. — Так, всё. Чай остыл, а вам пора на кухню. Блинчики уже стынут. Продолжим после еды, — подмигнул он, поднимаясь со стула. — Папаааа! — завопила Лили. — Ну расскажи! Что было после!? — После было... — он драматично задумался, — ...было то, чего детям знать не стоит до совершеннолетия. Особенно если потом они это повторят на игрушечных куклах! — Значит, целовались, — заключил Ёнбок с хищной улыбкой. — А ты говорил, что в молодости был скучным. — Я и был! Просто с очень активной первой любовью, — буркнул Чан, вставая. Он тихо улыбался себе. Сколько лет прошло, а всё так же — при воспоминании о тех днях грудь щемит, сердце подворачивается, будто в груди всё ещё живёт тот мальчишка, сбежавший из дворца ради того, кто его впервые посмотрел не как на наследника, а как на человека. И всё же, хорошо, что дети пока не знают, что в ту ночь, в комнате без отопления, на скрипучей кровати с потрёпанным бельём, родилась не только память — но и первый по-настоящему глубокий шрам. На кухне пахло блинами и чуть подгоревшим сливочным маслом, которое Чан в спешке кинул на сковороду полчаса назад, когда Лили попросила «что-нибудь вкусное, как в мультиках». Стол был устлан голубой клеёнкой с нарисованными утятами, на ней стояла тарелка с блинами, миска с мёдом, старый фарфоровый чайник с отколотым носиком, но всё это выглядело как-то особенно уютно — как будто это был не просто завтрак, а маленькое семейное торжество. Ёнбок аккуратно наливал мёд на блин Лили, но пролил на стол — она закатила глаза, и он тут же вытер, бурча что-то про «вечно липкие дела». Чан засмеялся тихо, положил руку на сердце и торжественно сказал: — Только потише, генералёнок, мама спит. Нарушение тишины приравнивается к государственной измене. Лили прыснула в кулак, глядя на отца, а Ёнбок, изображая офицера, приложил правую руку к виску и кивнул. Чан сел рядом, взял один блин, откусил, но вкус показался каким-то пресным — не от того, что плохо приготовлено, а оттого, что в голове начали всплывать совсем другие вкусы. Он опустил глаза, позволив себе несколько секунд воспоминаний — глаза скользнули по занавеске, колыхающейся от сквозняка, и где-то внутри него защемило. Он снова оказался там, в маленьком отеле с облупленными обоями и простынями, пахнущими стиральным порошком и чужими снами. --- — Ты знаешь, — начал он, наливая соджу в пластиковые стаканчики, — этот удон пахнет домом. Ну, не тем, который у меня был. А тем, который я хотел бы иметь. Я усмехнулся, чокнулся с ним. — С днём рождения чужого мужика, — сказал я. И вот мы пили. Пили так, как пьют те, кто не знает, будет ли завтра вообще. Мы смеялись над чем-то глупым — по-моему, над тем, что я пролил бульон себе на рубашку. Ёнбок не переставал подкалывать: — У тебя и так только две рубашки, а теперь будет одна, потому что эта пахнет как лапша. — Зато теперь я всегда буду вкусно пахнуть, — отвечал я, кидая в него палочку. Соджу текло по горлу, обжигая, как признание в любви, которое слишком долго держали внутри. Ёнбок, пьяный, начинал говорить громче, смеялся, тянулся ко мне через стол, его щёки розовели, как будто на них расцвёл стыд, но глаза — всё такие же чистые, глубокие, будто в них можно утонуть. — Знаешь, — сказал он, — ты такой тупой... но я так люблю тебя. Вот прям... вообще. До мурашек, до дрожи. Прям в кости. Я рассмеялся и сделал глоток: — Приятно, когда тебя называют тупым с такой нежностью. Руки сами потянулись к его лицу, к шее, к тому месту, где заканчивалась его рубашка. Он прошептал, глядя прямо в глаза: — Раздень меня. Господи, это прозвучало не как просьба, а как молитва. Его голос — тёплый, хриплый, с этой невероятной примесью уязвимости — заставил моё сердце сжаться. Я чуть не уронил бутылку, но, кажется, в ту секунду небо могло бы рухнуть, и я бы всё равно продолжал смотреть только на него. Свет выключился еле как — я нащупал выключатель дрожащими пальцами, и в комнате повисла полутьма, в которой всё стало только ближе. Я вернулся, а Ёнбок, не находя меня в темноте, ворчливо пробормотал: — Где ты, твою мать? Я только раз в жизни решился и ты исчез?! — Уже здесь, идиот, — прошептал я, снова обнимая его и вжимаясь губами в его шею. Он вздохнул, срываясь на стон, скорее от удовольствия, чем от злости, и тут же начал стаскивать с меня рубашку, как будто она мешала ему дышать. Его пальцы — горячие, торопливые, жадные — скользили по моей груди, а глаза светились таким желанием, что я понял: всё, теперь не остановить. Мы были как пламя и масло — одно прикосновение, и всё полыхнуло. Он лежал подо мной, целиком мой, а я — его. Никогда ни до, ни после я не чувствовал себя так правильно, так безоговорочно любимым, как в ту ночь. Мы оба были новички, оба впервые, и в этом была особая магия — неловкая, трепетная, но такая настоящая, как первый снег, как первый поцелуй, как первый раз сказать "я люблю тебя" и знать, что это правда. Я не рассказывал этого детям. Пока что. Им ещё рано знать, как их папа когда-то потерял и обрёл себя в одной ночи с мальчиком, которого мир считал не тем, а он — всем. Но когда-нибудь я расскажу. Расскажу, как мы смеялись, ели лапшу, как он ругался, что я выключил свет слишком резко, как его волосы пахли кондиционером из отеля, а губы — соджу. Потому что это не просто память. Это моя история. Это мой Ёнбок.