Осколки

Ночь пахнет сигаретами и дешёвым вином, разлитым где-то на заднем дворе. Бан Чан сидит на краю старого дивана, обивка которого давно выцвела от потных тел и пролитых слёз. Музыка гудит где-то в костях, бас прошивает воздух, как игла — кожу. Он смотрит на свои руки, сжимает пальцы в кулак, разжимает. В голове — шум, не от трека, а от мыслей, которые он не может заглушить даже пятым шотом текилы. Хёнджин где-то там, в толпе, танцует, наверное, с кем-то, а может, один — Чан не знает, и это бесит его больше всего. Минхо рядом, слишком близко, облокотился на спинку дивана, и его колено касается бедра Чана. Случайно? Чан не уверен. — Ты опять в своей голове застрял, — голос Минхо режет тишину между ними, низкий, с лёгкой хрипотцой. Он наклоняется ближе, и Чан чувствует запах его одеколона — что-то резкое, с ноткой корицы. — Хватит думать, Чан. Это тебя сожрёт. Чан хмыкает, отводит взгляд. Он хочет сказать, что Минхо не понимает, но это неправда. Минхо всегда понимал слишком много — видел его насквозь, как рентген. А Хёнджин… Хёнджин — это другое. Хёнджин — как свет, который то слепит, то исчезает, оставляя после себя темноту. Чан не может перестать смотреть на него, даже когда не хочет. Даже сейчас, когда Хёнджин появляется в дверном проёме, волосы растрёпаны, глаза блестят от чего-то — алкоголя, эмоций, чёрт его знает. Он смеётся, запрокидывая голову, и Чан чувствует, как что-то внутри него сжимается. — Ты видел его сегодня? — Минхо кивает в сторону Хёнджина, и в его голосе проскальзывает что-то острое, почти ядовитое. — Он как чёртова комета. Все смотрят, пока он не сгорит. Чан молчит. Он знает, что Минхо прав, но не хочет это признавать. Хёнджин замечает их, машет рукой, и через секунду уже рядом, падает на диван между ними, слишком живой, слишком настоящий. Его плечо касается Чана, а рука случайно — или не случайно? — ложится на колено Минхо. — Вы чего такие кислые? — Хёнджин ухмыляется, и его голос звучит как вызов. — Это вечеринка, а не похороны. — Может, для кого-то и похороны, — бормочет Минхо, и Чан ловит его взгляд — тёмный, тяжёлый. Хёнджин смеётся, не замечая, как воздух между ними троими начинает искрить. Чан хочет уйти. Или остаться. Или схватить Хёнджина за руку и спросить, что он вообще творит с его сердцем. Но вместо этого он молчит, потому что Минхо смотрит на него так, будто знает всё, что Чан пытается спрятать. И это пугает больше всего. Свет от неоновой вывески за окном мигает — красный, синий, красный, синий, — как пульс, который Чан чувствует в висках. Хёнджин всё ещё рядом, его смех звенит в ушах, но теперь он наклоняется к Минхо, что-то шепчет ему на ухо, и Чан видит, как пальцы Хёнджина касаются шеи Минхо — лёгкое, почти невесомое движение. Это длится секунду, но Чану кажется, что время растянулось, как жвачка, прилипшая к подошве. Он сжимает пластиковый стакан в руке так сильно, что тот трещит, и тёплая водка проливается на пальцы. — Ты в порядке? — голос Хёнджина выдергивает его из транса. Он смотрит на Чана с этой своей улыбкой — той, что всегда кажется одновременно искренней и фальшивой, как будто Хёнджин сам не знает, где заканчивается маска и начинается он настоящий. — Да, — врёт Чан, вытирая руку о джинсы. Он не в порядке. Он вообще не понимает, что с ним творится. Хёнджин — это как наркотик, от которого хочется отказаться, но каждый раз, когда он рядом, Чан вдыхает его глубже. А Минхо… Минхо — это якорь, который держит его на плаву, но в то же время тянет на дно. Минхо откидывается назад, скрещивает руки на груди. Его взгляд скользит от Хёнджина к Чану, и в нём читается что-то, чего Чан не может расшифровать — то ли злость, то ли усталость, то ли что-то ещё, чему нет названия. — Ты всегда так делаешь, — говорит Минхо, и его голос звучит холодно, почти равнодушно. Хёнджин поворачивает голову, прищуривается. — Что делаю? — Это, — Минхо кивает на пространство между ними троими, как будто оно само по себе объясняет всё. — Разбрасываешь искры и ждёшь, пока кто-то загорится. Хёнджин смеётся, но в этот раз в его смехе есть что-то натянутое. Он откидывает волосы с лица, и Чан замечает, как дрожат его пальцы — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: Хёнджин не так спокоен, как хочет казаться. — Может, я просто хочу посмотреть, кто первый сломается, — отвечает он, и его глаза на секунду задерживаются на Чане. Это как удар током — короткий, резкий, прямо в грудь. Чан отводит взгляд, потому что если смотреть дольше, он скажет что-то, о чём пожалеет. Музыка сменяется на что-то медленное, вязкое, и толпа вокруг начинает растворяться в полумраке. Кто-то кричит вдалеке, кто-то разбивает бутылку — обычный фон для таких ночей. Минхо встаёт, резко, как будто ему надоело всё это, и бросает через плечо: — Пойду покурю. Он уходит, не оглядываясь, и Чан чувствует, как что-то внутри него рвётся. Хёнджин смотрит ему вслед, а потом поворачивается к Чану, наклоняется ближе, так близко, что Чан чувствует тепло его дыхания на своей щеке. — Он всегда такой, да? — шепчет Хёнджин, и в его голосе проскальзывает что-то мягкое, почти нежное. — Как будто хочет нас спасти, но не знает как. Чан не отвечает. Он не знает, что сказать. Он смотрит на Хёнджина — на его скулы, подсвеченные неоном, на тени под глазами, на губы, которые кажутся слишком близко. И в этот момент он понимает, что ненавидит его. И любит. И не может выбрать, что сильнее. А где-то там, за дверью, Минхо стоит под дождём, прикуривая сигарету дрожащими руками. Дым смешивается с влагой, и он думает о том, как устал быть тем, кто всегда остаётся в стороне, наблюдая, как Чан и Хёнджин сжигают друг друга дотла. Чан смотрит на Хёнджина, и всё вокруг как будто замедляется — музыка превращается в низкий гул, голоса толпы сливаются в белый шум, а неон за окном мигает реже, будто кто-то выключил половину лампочек. Хёнджин слишком близко, его дыхание пахнет мятной жвачкой и чем-то кислым, может, лимонным шотом, который он выпил полчаса назад. Чан не знает, почему он замечает такие детали. Почему он вообще замечает Хёнджина так остро, как будто тот — единственное, что держит его в этом мире, где всё остальное тонет в хаосе. Он ненавидит это. Ненавидит, как Хёнджин смотрит на него — с этой смесью любопытства и чего-то ещё, чего Чан не может назвать. Ненавидит, как его сердце сжимается, когда Хёнджин улыбается, или как его пальцы сами тянутся к нему, хотя он никогда не позволяет себе прикоснуться. Это как зависимость, только хуже — потому что от этого не избавиться, не выкинуть из головы, не заглушить очередной рюмкой. Чан пробовал. Не помогает. «Он всегда такой, да?» — слова Хёнджина о Минхо всё ещё висят в воздухе, и Чан хочет ответить, но его горло будто сдавило. Минхо. Чёрт возьми, Минхо. Это другой вид боли — тихий, глубокий, как заноза, которую не вытащить. Минхо всегда рядом, всегда смотрит на него так, будто знает всё, что Чан пытается спрятать. И Чан ненавидит это тоже — как Минхо видит его слабости, его трещины, и всё равно остаётся. Почему он остаётся? Чан не понимает. Он бы на его месте давно ушёл. Он закрывает глаза на секунду, и в голове всплывает картинка — Минхо под дождём, с сигаретой в руке, капли стекают по его лицу, а он смотрит куда-то вдаль. Чан видел его таким однажды, несколько месяцев назад, когда они сбежали с какой-то дурацкой вечеринки и просто сидели на крыше заброшенного здания. Тогда Минхо сказал что-то вроде: «Ты слишком много думаешь, Чан. Это тебя убьёт». И Чан засмеялся, потому что это была правда, но он не хотел её слышать. А теперь он думает, что, может, Минхо был прав. Может, эти мысли действительно его убивают — о Хёнджине, о Минхо, о том, как он разрывается между ними, как старая футболка, которую слишком долго носили. Хёнджин шевелится рядом, и Чан открывает глаза. Он всё ещё здесь, всё ещё смотрит на него, и Чан чувствует, как внутри что-то ломается. Он хочет сказать ему уйти. Или остаться. Или перестать быть таким… таким Хёнджином. Но вместо этого он молчит, потому что слова — это слишком опасно. Слова сделают всё реальным, а Чан не готов к реальности. Реальность — это когда придётся выбирать, а он не может. Не хочет. Хёнджин — это пожар, который он не может потушить, а Минхо — это воздух, без которого он задохнётся. Как выбрать между огнём и кислородом, когда тебе нужны оба, чтобы жить? — Ты опять молчишь, — Хёнджин наклоняет голову, и его голос звучит мягче, чем обычно. — Что у тебя в голове, Чан? «Ты», — хочет сказать Чан. «И Минхо. И то, как я вас обоих разрушаю». Но он только качает головой, отводит взгляд, потому что если он начнёт говорить, то уже не остановится. А за дверью Минхо курит под дождём, и Чан знает, что тот чувствует то же самое — эту невыносимую тяжесть, которую они все трое несут, но не могут сбросить. Он чувствует, как пот стекает по его спине, липкий и горячий, хотя в комнате не так уж жарко. Это не температура — это он сам, его тело, которое будто горит изнутри, пока Хёнджин сидит так близко, что Чан может сосчитать ресницы на его глазах, если захочет. Он не хочет. Или хочет. Чёрт, он уже не знает, чего хочет, и это сводит с ума. Хёнджин смотрит на него, ждёт ответа на свой вопрос — «Что у тебя в голове, Чан?» — и Чан думает, что если бы он мог выложить всё, что у него внутри, это выглядело бы как куча битого стекла, смешанного с бензином. Красиво, но опасно. И всё бы взорвалось. Он откидывается назад, упирается затылком в спинку дивана, и потолок над ним кажется слишком низким, слишком грязным, с пятнами от сырости и чьих-то старых сигаретных окурков, прилипших к штукатурке. Ему хочется встать и уйти, просто раствориться в этой толпе, где никто не знает его имени, где он не будет чувствовать этот взгляд Хёнджина, как лазер, прожигающий кожу. Но он не двигается. Потому что если он уйдёт, то потеряет что-то — он не знает что, но чувствует это в груди, как пустоту, которая растёт с каждой секундой. Его мысли скользят назад, к тому дню, когда всё это началось. Или не началось, а просто стало слишком очевидным, чтобы игнорировать. Это было летом, жарким, липким, когда воздух пах асфальтом и речной водой. Они втроём сидели на берегу, пили пиво из тёплых банок, и Хёнджин тогда впервые посмотрел на него так — с этим блеском в глазах, как будто он знает какой-то секрет, который Чан ещё не разгадал. А Минхо сидел чуть дальше, швырял камни в воду, и каждый его бросок был резким, почти злым. Чан тогда подумал, что Минхо что-то скрывает, но не спросил. Он никогда не спрашивает. Может, зря. Теперь он думает, что тот день был началом конца. Или началом чего-то, чему нет названия. Хёнджин тогда смеялся, запрокинув голову, и капли воды с его мокрых волос падали на плечо Чана, холодные и быстрые. А Минхо смотрел на них обоих, и в его взгляде было что-то тёмное, как тень, которую Чан не хотел замечать. Он до сих пор её видит — эту тень, — каждый раз, когда Минхо отворачивается, как сейчас, уходя под дождь с сигаретой в руке. И Чан знает, что это его вина. Что он держит их обоих на каком-то невидимом поводке, не отпуская, но и не приближая. — Ты когда-нибудь устаёшь? — голос Хёнджина вырывает его из воспоминаний, и Чан моргает, возвращаясь в эту душную комнату с мигающим неоном. Хёнджин наклоняется ещё ближе, и его колено теперь прижимается к ноге Чана, твёрдое, тёплое. — Устаёшь держать всё в себе? Чан хочет сказать «да». Хочет закричать это так громко, чтобы стекла задрожали. Но вместо этого он только сглатывает, и вкус водки всё ещё горчит на языке. Он думает о том, как Хёнджин однажды обнял его — случайно, после какой-то дурацкой ссоры, — и как это было слишком много и слишком мало одновременно. И о том, как Минхо однажды заснул рядом с ним на диване, и Чан всю ночь слушал его дыхание, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Эти моменты — как осколки, которые он собирает и прячет, но они режут его каждый раз, когда он к ним прикасается. — Я не знаю, как остановиться, — наконец говорит он, и голос звучит хрипло, почти чуждо. Хёнджин смотрит на него, и в его глазах что-то меняется — как будто он видит Чана впервые. А Чан думает только об одном: Минхо там, под дождём, и он, наверное, тоже устал. И это тоже его вина. Хёнджин замирает, когда Чан говорит: «Я не знаю, как остановиться». Его глаза, обычно такие живые, блестящие, как стекло под солнцем, на секунду тускнеют, будто кто-то выключил свет внутри. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают — Чан видит это по тому, как его губы дрожат, как он сжимает челюсть, будто боится, что всё, что он скажет, разобьёт этот момент вдребезги. Хёнджин откидывается назад, убирает колено от ноги Чана, и это движение кажется почти болезненным — как будто он отрывает что-то, что уже приросло. — Ты серьёзно? — наконец выдавливает Хёнджин, и его голос звучит ниже, чем обычно, с лёгкой трещиной, как старый винил. Он смеётся, но это не тот смех, который Чан привык слышать — не лёгкий, не искрящийся. Это что-то резкое, почти злое. — Ты не знаешь, как остановиться? Чан, ты даже не начинал. Чан чувствует, как слова Хёнджина впиваются в него, как иглы, и он хочет возразить, хочет сказать, что Хёнджин не понимает, что он ошибается, но в горле ком, и он только смотрит на него — на эти растрёпанные волосы, на тени под глазами, на то, как Хёнджин нервно теребит кольцо на пальце. Хёнджин наклоняется вперёд, и на секунду кажется, что он сейчас схватит Чана за руку, за лицо, за что угодно, но вместо этого он просто смотрит, и в его взгляде столько всего — злость, растерянность, что-то ещё, что Чан не может назвать, но чувствует, как оно сжимает его рёбра. — Ты всегда такой… — Хёнджин замолкает, качает головой, и его голос становится тише, почти шёпотом. — Ты держишь нас, как будто мы твои, но ты даже не знаешь, чего хочешь. И я… я устал гадать. Чан открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь хлопает, и в комнату врывается холодный воздух, пропитанный запахом дождя и сигарет. Минхо стоит в проёме, мокрые волосы прилипли ко лбу, куртка блестит от капель, а в руке тлеет окурок, который он, кажется, забыл выбросить. Его взгляд скользит по комнате, останавливается на них двоих — на Хёнджине, который всё ещё наклонён к Чану, и на Чане, который выглядит так, будто его только что ударили. Минхо хмыкает, и этот звук — как нож, короткий и острый. — Выглядишь так, будто мир рухнул, — говорит он, глядя на Чана, но в его голосе нет тепла, только что-то холодное, почти насмешливое. Он бросает окурок на пол, затаптывает его ботинком, и шаги гулко отдаются в комнате, когда он подходит ближе. — Или это я пропустил что-то интересное? Хёнджин поворачивается к Минхо, и его лицо меняется — улыбка, натянутая, как струна, появляется на губах, но глаза остаются тёмными. — Ничего ты не пропустил. Просто Чан решил, что он не знает, как жить. Обычное дело. Минхо останавливается рядом с диваном, смотрит сверху вниз, и Чан чувствует его взгляд, как давление на грудь. Он хочет встать, уйти, спрятаться от них обоих, но ноги будто приросли к полу. Минхо наклоняется, упирается руками в спинку дивана по обе стороны от Чана, и капля воды с его волос падает Чану на щеку, холодная, как пощёчина. — Ты не знаешь, как остановиться? — повторяет Минхо слова Чана, и в его голосе сквозит что-то опасное, как будто он балансирует на грани. — А я знаю, как устать. От этого. От вас. От всего. Хёнджин резко встаёт, и воздух между ними троими трещит, как статическое электричество. — Тогда зачем ты вернулся? — бросает он Минхо, и его голос дрожит, выдавая то, что он пытается скрыть. Минхо смотрит на него, потом на Чана, и в его глазах — буря, которую он больше не сдерживает. — Потому что я, похоже, такой же идиот, как вы оба. Он выпрямляется, но его слова — «потому что я, похоже, такой же идиот, как вы оба» — повисают в воздухе, как дым, густой и удушающий. Хёнджин делает шаг вперёд, его кулаки сжимаются, и Чан видит, как вены проступают на его руках — тонкие, пульсирующие, как провода под напряжением. — Идиот? — Хёнджин почти шипит, его голос срывается на высокой ноте, и он смеётся, но это больше похоже на всхлип. — Это ты называешь нас идиотами? Ты, который вечно уходит, лишь бы не разбираться? Ты думаешь, это делает тебя лучше? Минхо резко поворачивается к нему, и его глаза — тёмные, почти чёрные от света неона — вспыхивают. — Лучше? — он шагает ближе, и теперь они стоят почти вплотную, грудь к груди, как два зверя перед дракой. — Я не пытаюсь быть лучше, Хёнджин. Я пытаюсь не сойти с ума, глядя, как вы двое играете в свои игры, а я стою в стороне, как ебанная декорация! Чан встает с дивана, потому что тишина в его голове лопается, как стекло под молотком. — Хватит! — кричит он, и его голос дрожит, срывается, но он уже не может остановиться. — Хватит орать друг на друга, как будто это что-то решает! Вы думаете, мне легко? Вы думаете, я не вижу, как вы оба… — он замолкает, задыхаясь, и его руки дрожат, когда он проводит ими по лицу. Хёнджин поворачивается к нему, и в его глазах — смесь ярости и боли, как будто Чан только что ударил его. — Как мы оба что, Чан? Скажи! — он хватает Чана за ворот футболки, тянет к себе, и ткань трещит под его пальцами. — Ты вечно молчишь, вечно прячешься, а я… я не знаю, что с тобой делать! Ты меня бесишь, понимаешь? Бесишь до чёртиков! Чан толкает его в ответ, резко, и Хёнджин спотыкается, ударяется спиной о стену, но тут же бросается обратно, как будто не может остановиться. Его ладони врезаются в грудь Чана, толкают снова, и Чан чувствует, как воздух вышибает из лёгких. — Прекрати! — орёт он, но голос тонет в шуме крови в ушах, и он хватает Хёнджина за запястья, сжимает так сильно, что пальцы белеют. Минхо делает шаг, хватает Хёнджина за плечо, оттаскивает назад, и тот вырывается, размахивая руками. — Не трогай меня! — кричит Хёнджин, и его голос ломается, как будто он вот-вот заплачет. Он поворачивается к Минхо, толкает его в грудь, и Минхо отступает на шаг, но потом хватает Хёнджина за куртку, притягивает к себе так резко, что их лбы почти сталкиваются. — Ты думаешь, я этого хочу? — рычит Минхо, и его голос хрипит, как будто он сдерживал это слишком долго. — Думаешь, мне нравится смотреть, как ты ломаешь его, а он ломает меня? Я устал, Хёнджин! Устал быть твоей тенью, его якорем, кем угодно, лишь бы вы не утонули! Хёнджин вырывается, и в этот момент слёзы наконец прорываются — он отшатывается, вытирает лицо рукавом, но они текут быстрее, чем он успевает их стереть. — Тогда уходи! — кричит он, и его голос срывается в визг. — Уходи, если так устал! Чан делает шаг к ним, хватает Минхо за руку, тянет к себе, и Минхо оборачивается, его глаза блестят — от дождя, от слёз, Чан не знает. — Не уходи, — шепчет он, и это звучит как мольба, как что-то, что он не хотел говорить, но уже не может удержать. Его пальцы сжимают запястье Минхо, и он чувствует, как тот дрожит — едва заметно, но достаточно, чтобы понять, что Минхо на грани. Минхо смотрит на него, потом на Хёнджина, и вдруг рывком притягивает Чана к себе, обнимает его так крепко, что рёбра трещат. — Я не могу уйти, — бормочет он в его плечо, и его голос дрожит. — И это меня убивает. Хёнджин стоит, тяжело дыша, слёзы текут по его щекам, и он смотрит на них, как будто хочет что-то сказать, но вместо этого падает на колени, сжимая голову руками, как будто мир вокруг него рухнул.