Как вернуть парня за десять дней

Минхо делает из бутылки глоток и морщится. Тёплое пиво отвратительнее, чем его собственный, вяжущий горечью запах. Он поудобнее устраивает голову на спинке кресла с давно истёршейся от времени и людей обивкой. В квартире Чана почему-то всё ощущается удобным, хотя ничего особенного в ней нет. Хотя, может, дело вовсе не в квартире? За окнами темнеет, но никто не включает свет. Хочется просто позабыть про весь мир, которому не повезло остаться снаружи. Беззлобно переругиваясь, Сынмин с Чаном играют в приставку. Яркие гоночные машины на экране подрезают друг друга, пытаясь согнать с трассы. Минхо наблюдает за ними, пока перед глазами не возникают цветастые режущие пятна. Через ещё три глотка пиво становится почти сносным — к плохому привыкаешь даже быстрее, чем к хорошему. Весь вечер проходит в молчании, вернее, в молчании по-джисоновски. Тот пересказывает кучу историй, которые умудрились случится с ним за сегодня, а Минхо изредка кивает или посмеивается, хотя внутри у него разрастается что-то мрачное и тяжёлое, которое присутствующие едва в состоянии выдержать. Атмосфера кажется далёкой от того, какой бывает обычно. Может, самому Минхо тут тоже не место. Может, ему стоит пойти домой или вовсе не следовало приходить сюда в таком настроении, только вот… — Так Хёнджин будет или нет? — наконец не выдерживает он. Раньше Хёнджин приходил сюда вместе с ним, иногда сам упрашивая его выбраться из дома. Не то чтобы Минхо бывал против, просто не хотелось выпускать его из постели даже ради встреч с друзьями. Их-то он видел в университете каждый день. Хёнджина видел тоже — но не обнажённым и взмокшим, с широко разведёнными ногами или выгнутой к потолку спиной. Теперь же Минхо никак не мог позвать его с собой или хотя бы спросить, собирается ли он прийти. С момента, как Хёнджин вчера вылетел из танцевального зала, они так и не виделись. Минхо чувствует что-то, подозрительно напоминающее недовольство, то ли потому, что целый день прошёл зря, то ли потому, что он прошёл без Хёнджина. Вторая мысль нравится ему намного меньше. — Чан не звал его отдельно, чтобы не помогать тебе. Ты же знаешь, он против этого спора, — говорит Джисон вполголоса, поддевая этикетку на пустой бутылке. — Вот если бы ты пришёл к нему и поныл, что всё ещё любишь Хёнджина и вообще весь страдаешь, Чан бы тебе уже альбом записал для исполнения под его балконом. А так… — Я не люблю Хёнджина, тем более, всё ещё, — возмущённо шипит Минхо. Слова неприятно липнут к губам. Некстати вспоминается дурацкая детская страшилка, что от лжи может почернеть язык. В голове возникает дурной импульс, пойти и проверить перед зеркалом. Интересно, сработает ли, если врёшь самому себе? — Ладно-ладно, я не настаиваю, — руки Джисона взмывают вверх в примирительном жесте, но что-то хитрое и блестящее мелькает в его зрачках, пиздецки раздражая. Настроение портится окончательно. Минхо прикрывает глаза, допивая остатки пива. — Доставка сейчас приедет, — говорит Чан, откладывая джойстик и проверяя телефон. Остальные отзываются восторженными криками, пока он идёт к входной двери, чтобы встретить курьера, а потом тащит на кухню коробки с пиццей. Тёплый запах окутывает горло и желудок, тут же реагирующий урчанием, и Минхо вспоминает, что сегодня почти ничего не ел. Такие голодовки настолько не в его духе, что он сам себе удивляется. Ещё его удивляет то, что он поднимается на ноги и идёт следом за Чаном. Минхо не спрашивает, нужна ли помощь, просто достаёт из выдвижного ящика нож и принимается нарезать пиццу, пока Чан поочерёдно раскрывает коробки. Всё это они проделывают в молчании. Чан лишь пару раз вопросительно на него косится, но ничего не спрашивает, просто выжидая. Давно и слишком хорошо знает, как с ним нужно обращаться. — Кажется, я проебался, — наконец говорит Минхо. Нож вязнет в сырной шапке, длинными нитями прилипая к лезвию. Ему чужды разговоры по душам, но сейчас он неожиданно чувствует облегчение от того, что смог произнести это вслух. — Так, — произносит Чан, открывая дверцу холодильника, и поочерёдно выставляет на стол банки с пивом. — И в чём же именно? Вопрос звучит так, будто у Минхо для этого много способов. Хотя так оно, собственно говоря, и есть. Минхо пропускает часть истории про декана и переходит к сути, не сомневаясь, что Чан уже в курсе, как именно он смог всё это провернуть. Секреты в их компании обычно долго не удерживались по одной простой причине — Джисон. — Вчера мы с Хёнджином репетировали номер для выступления, — это «мы с Хёнджином» так привычно ложится на язык, что даже не хочется продолжать. — И я включил песню, которая ему, мягко говоря, не понравилась. — Что за песня? — спрашивает Чан. Даже забавно, что в первую очередь его интересует именно это. — Не ту, которую ты для меня сводил, извини, — Минхо внезапно понимает, что даже не предупредил его о том, что собирается использовать другой вариант. Вряд ли бы Чан на такое обиделся, но осознание, насколько у него съехала крыша всего за пару последних дней, довольно неприятно. — Ты и не обязан был использовать именно тот трек, я просто помог, — Чан пожимает плечами. — Так и что не так с тем, другим? — Ну… — Минхо склоняется над пиццей, которую кромсает на уже какие-то микроскопические куски, чтобы спрятать безбожно краснеющие уши. — Возможно, он про бывших, которые пытаются снова друг друга полюбить. — Минхо, ну ты пиздец, — Чан фыркает и еле сдерживает смех. — Кто бы знал, что ты у нас такой романтик. — Эй, не забывай, что я тут вообще-то с ножом, — Минхо тыкает остриём в его сторону и щурится. — Могу случайно промахнуться и, скажем, попасть тебе в печень. Единственное, чего на самом деле мог бы испугаться Чан — если бы чёрный цвет вдруг перестал существовать, и пришлось бы носить яркую одежду. Ещё, пожалуй, того, что его близким будет плохо, а он никак не сможет помочь. — Так, значит, Хёнджин из-за этого психанул? — лицо Чана снова становится задумчивым. — Это было, — Минхо пытается подобрать правильное слово. Проблема в том, что он и сам не знает, какое оно. — … довольно странно. Не скажу, что не пытался вызвать у него реакцию, но вообще не такую. Он выглядел, будто ему на самом деле хреново. Неприятно, больно, не знаю.. Минхо морщится. Рассуждать о чувствах, своих собственных или чужих, не его сильная сторона. Рассказывать же о том, каким вчера был Хёнджин, и вовсе ощущается предательством. — Не думаю, что Хёнджин отреагировал бы так, как ты говоришь, просто на текст песни, — ровный рассудительный тон Чана и такой же запах действуют, как успокоительное. Пожалуй, за этим Минхо к нему и пришёл. Получить не столько совет, сколько хоть секундную передышку от всего, что неустанно крутится в голове, как навязчивый мотив. — Он, конечно, любит иногда удариться в драматизм, но почему-то кажется, что здесь должно быть нечто большее. Ты его самого спрашивал? Минхо не уверен, стоит ли ему закатить глаза или фыркнуть, поэтому он проделывает сразу и то, и другое. — И как ты себе это представляешь? Мне надо было за ним побежать и начать допрашивать? — Ээээ.. ну в общем-то да. Просто спросить напрямую о том, что именно произошло, и почему он так отреагировал, — примерно секунду Чан выглядит озадаченным, но потом расслабляется и понимающе, чуть устало вздыхает. — Хотя о чём это я… Ли Минхо и просто.. Мысль обрывается, потому как, по его мнению, не требует дальнейшего пояснения. На это можно было бы обидеться, но с правдой так не поступают. Минхо даже не злится. — Хёнджин бы всё равно мне ничего не сказал, — он цепляет языком колечко в губе. Всё это, даже в нож в руке, внезапно становится слишком тяжёлым. — Уж точно не теперь. — Возможно, — Чан пожимает плечом. — Но тогда ты можешь ему сказать. Если не извиниться, то хотя бы попробовать объяснить, что не хотел его задеть. Ты же…не хотел? Его интонация вопросительно взмывает вверх, как неуверенно набирающий высоту самолёт. То, каким чётким Чан видит мир, обескураживает. Обидел — попроси прощения, любишь — признайся. Когда-то Минхо тоже верил, если чего-то хочешь, то иди и добейся. Но что, если на самом деле ты хочешь совсем другого? Либо слишком многого? Чан истолковывает его молчание по-своему. — Для чего ты вообще согласился на этот спор, Минхо? — внезапно спрашивает он и смотрит настолько пристально, что Минхо чувствует себя загнанным в ловушку. Нет, даже не так. Он сам добровольно в неё зашёл, придержав хищнику дверь, чтобы тому было удобнее её запереть и отрезать пути к отступлению. — Явно же не из-за якобы неудачного соседства с Сынмином. Атмосфера моментально меняется. Минхо упёрто сжимает челюсти, не собираясь отвечать. Привычка решать проблемы по мере их поступления — то, благодаря чему он вообще дожил до своих лет. Только вот сейчас на него обрушивается с десяток разом, как если случайно задеть что-то на полке в магазине. — Ладно, не хочешь говорить, не надо, — Чан ровняет и без того ровный ряд пивных банок на столе. Видимо не знает, куда деть руки, чтобы не вытрясти из Минхо правду. Либо не дать по шее для профилактики. — Только ответь мне честно на один вопрос. Это ведь… не из-за Италии? Минхо резко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Когда-то «Италия» было обычным словом, одним из тысяч и тысяч прочих, не окрашенным ни в какой цвет. Возможно, он произносил его пару раз в школе на уроках, чуть чаще слышал от Хёнджина, который бывал там с родителями на каникулах и мечтал поехать ещё. Может, даже пожить какое-то время. Сейчас каждый блядский слог ощущается пропитанным в смоле и дёгте. — А что с Италией? — хрипло спрашивает он. Чан выглядит одновременно решительно и смущённо. — Понимаю, как это прозвучит, но я обязан спросить. Ты же не пытаешься… отплатить ему за то, что это его взяли туда по обмену, хотя вы оба участвовали в отборе? — Я так надеялся, что в этом году выделят хотя бы два места, — шепчет Хёнджин ему куда-то в изгиб шеи, не решаясь посмотреть в лицо. — Глупо, да? Ведь такого ни разу не происходило, но… так хотелось, чтобы мы оба получили стипендию и поехали вместе. — Ты всё равно должен попытаться, слышишь? — Минхо осторожно поднимает его за подбородок и смотрит прямо в глаза. Хёнджин выглядит таким расстроенным, что сердце могло бы сжаться, не будь в нём столько всего. — Зачем? Если ты будешь участвовать, то всё уже решено, — Хёнджин пожимает плечами и отстраняется. Тут же хочется снова прижать его к себе, но Минхо почему-то не решается. — Ты лучший на всём факультете, это очевидно. — Ты себя недооцениваешь. Не спорю, где-то нужно подтянуть технику, но это всё нарабатывается тренировками, а такой артистизм, как у тебя, такая экспрессия — либо есть, либо нет, — Минхо тянется к нему, чтобы взять за руку. Пальцы Хёнджина ощущаются холодными и слабыми. — Обещай мне, что попытаешься, ладно? Это же Италия, как ты мечтал. Хёнджин едва заметно улыбается, одними уголками губ, и всё же сжимает его руку в ответ. — Что? — Минхо глупо и часто моргает в попытке осознать вопрос. — Так вот, что вы думали всё это время? Что я бросил его из-за зависти, а теперь пытаюсь отомстить? Кровь пульсирует в ушах резкими, отрывистыми вспышками. Он отбрасывает в сторону нож и крепче сжимает кулаки. Побелевшие костяшки почти ноют от желания быть стёсанными. — Я уже не знаю, что думать, — говорит Чан с отчаянием в глазах. Волна его запаха резко бьёт по рецепторам. — Когда вы расстались год назад, мы все в это не лезли и не спрашивали никого из вас о причинах, потому что это было не наше дело. Но сейчас… — Это и сейчас не ваше дело, — Минхо вскидывает подборок и пытается дышать ровнее, чтобы успокоиться. Хотя это практически невозможно — в воздухе настолько опасная концентрация феромонов, что волосы на загривке чуть ли не дыбом встают. Возможно, он сам виноват в том, что ничего никому не рассказывал. Но осознание того, что Чан действительно мог так о нём подумать — думал целый год — причиняет боль. — Сейчас мы все втянуты в этот глупый спор, потому что, как минимум, о нём знаем. Я не собираюсь ничего говорить Хёнджину, если ты скажешь мне… — Это не из-за Италии, — говорит Минхо сухо, не дослушивав. — Ты хотел честный ответ на один вопрос. Вот он. — Мне жаль, Минхо. Я никогда всерьёз не верил, что ты на такое способен, но, блять, не мог не спросить, — Чан выглядит настолько расстроенным, что от одного его вида горло стягивает спазмом. — И раз Италия тут ни при чём, то зачем тебе?... — Ты сказал, один ответ, Чан, — повторяет Минхо, впервые в жизни соблюдая правила игры. — Ладно, — Чан потирает переносицу и слабо улыбается. — Мне можешь не говорить, но тогда ответь честно хотя бы себе — и тогда не проебёшься в следующий раз. — Если он вообще будет, — Минхо морщится, внезапно осознавая, до чего громкая вокруг тишина. Наверняка из комнаты, откуда подозрительно долго не доносится ни звука, их прекрасно слышно. Просто, блять, потрясающе. Оставаться тут хочется настолько мало, что это уже показатель с отрицательным значением. — Я, наверное, лучше пойду. — Будет, — тут же говорит Чан. Его запах успокаивается, становясь привычно обволакивающим. — Сейчас должен прийти Хёнджин. Минхо кажется, будто его резко дёргают за ослабленный прежде поводок. Раз Хёнджин скоро будет здесь, уйти попросту невозможно. Чан берёт коробки с пиццей и выходит из кухни, осторожно похлопав Минхо по плечу. На прикосновение так и тянет огрызнуться, но внутри расползается странная усталость, как после долгой выматывающей тренировки, на которой всё прошло не так. Взяв со стола банки с пивом, он тоже возвращается в комнату. На него таращится такое количество глаз одновременно, что свои снова хочется закатить. Минхо усаживается на диван с краю, не намереваясь давать никаких пояснений, даже если Джисон сейчас треснет от любопытства. В дверь звонят, и Чан снова идёт открывать, напоследок бросив на него ещё один пристальный взгляд. Если бы за каждый такой ему давали деньги, Минхо разбогател бы к концу этого уёбского дня. Из коридора доносится шумное приветствие и голоса, знакомые до хруста в стиснутой челюсти. Хёнджин. И Чанбин. Вместе. Хёнджин смеётся громко и заливисто, будто только что услышал лучшую в мире шутку. Так раньше он смеялся только с Минхо. — Ой, надо же, Хёнджин пришёл с Чанбином, — Сынмин ехидно растягивает слова. — Любопытно, почему... Минхо злобно щурится в его сторону, не решаясь ничего высказать. Ведь Сынмину найдётся, что ответить. Даже если не разболтает про спор напрямую, потому что это не в его же интересах, остаток вечера он будет сыпать двусмысленностями, на которые только идиот не обратит внимания. — Ох, блять, — шёпотом комментирует происходящее Джисон и допивает содержимое бутылки залпом. Минхо не против за ним повторить. — Я думал, мы фильм собрались посмотреть, а не гладиаторские бои. Хотя я только за. А если поможешь мне с тем дебильным проектом, то даже будут болеть за тебя.  — Очень нужны мне твои болезни, — фыркает Минхо. Рука сжимает пивную банку так крепко, что та издаёт жалобный треск. Если бы в ней было больше пива, оно бы плеснулось наружу. Вместо этого в воздух плещут феромоны, раздражённые и едкие, заставляющие Джисона поёжиться и отсесть, хотя дальше уже просто некуда. У Чана на редкость невместительный диван. Свободной рукой Минхо вцепляется в подлокотник. Всё тело напрягается в стремлении рвануть к Хёнджину и вжать в себя, убедиться, что он не пахнет никем чужим. Сделать так, чтобы пах только собой, а лучше — смесью их запахов, возникающей лишь после вязки. Все трое заходят в комнату. Хёнджин переговаривается с Чаном, снова над чем-то посмеиваясь. От его приподнятого настроения делается дурно. Минхо чувствует себя идиотом, жадным и мелочным. Хотеть, чтобы Хёнджину было хорошо только с ним, — полный бред, но он ничего не может с собой поделать. Необходимость обладать закипает в крови. Ему срочно нужно отвлечься. Минхо встаёт, чтобы налить себе воды, подышать в пакет или поорать в открытое нараспашку окно. Что угодно, блять, лишь бы успокоиться. Хёнджин едва уловимо напрягается, хотя даже не смотрит в ответ, и Чанбин, словно у него есть хоть какое-то право, заслоняет его собой. Минхо сдержанно кивает в знак приветствия, ничего не говоря ни ему, ни Хёнджину, и проходит мимо них на кухню. — Раз все в сборе, давайте уже начинать, — из комнаты слышится голос Чана. Минхо достаёт из холодильника бутылку с молоком и прижимает ко лбу. Ему нужно остыть — буквально. Пластик приятно холодит кожу. Под прикрытыми веками темнота и ни единой здравой мысли. Следовало бы заговорить с Хёнджином, попытаться привлечь его внимание, а не вести себя так по-дурацки. Снова. Это входит в привычку с раздражающей быстротой. Такое можно было бы себе позволить, будь у него больше времени, чтобы вернуть Хёнджина, но его нет. Хотя, возможно, проблема не во времени и даже не в том, для чего он вообще это делает. Возможно, ему уже некого возвращать. Когда Минхо приходит обратно, все уже рассаживаются кто куда. Джисон стекает на пол, располагаясь чуть ли не в другом конце комнаты. Его лицо настолько явно выражает «ну нахуй», что Минхо даже не осуждает. Тем более, что на диване остаётся лишь одно свободное место. Рядом с Хёнджином. Тот даже не поворачивается в его сторону — снова. Их ноги и локти соприкасаются, могли бы не, но Минхо специально садится таким образом. Хёнджин пахнет только собой, и это немного успокаивает. Раньше бы его рука уже скользнула Минхо по бедру, дразняще медленно, пока сам он бы расспрашивал кого-то о сюжете фильма или актёрском составе с самым невозмутимым видом. Сейчас же Хёнджин сидит ровно, как прилежный ученик в присутствии директора. Чан включает фильм, выбор которого в общем чате Минхо проигнорировал. Уже с начальных кадров, мрачных и приглушённых, звучит такая зловещая музыка, что пояснения к жанру не требуются. Впервые за вечер Хёнджин теряет самообладание. — Это что… ужастик? — спрашивает он чуть дрогнувшим голосом. Его нижняя губа слегка оттопыривается — Минхо замечает это, потому что именно туда и смотрит. — Да, — говорит Чан, нажимая на паузу. — Мы же сто лет в чате обсуждали, что будем смотреть, и наконец-таки выбрали это. — Оу, — Хёнджин натягивает рукава толстовки пониже, до самых кончиков пальцев. Ногти покрашены в чёрный, кроме одного — на нём одинокий цветок, теряющий лепестки. — Я.. я не читал сообщения, поэтому не знал. — Посмотрим что-то другое? — неуверенно уточняет Чан. Стремление сделать всем комфортно — основа его ДНК, изменить структуру которой не под силу даже британским учёным. Джисон разочарованно стонет. — Да мы сейчас ещё пару столетий будем выбирать, а у кого-то, между прочим, завтра с утра пары. — Как будто ты на них пойдёшь, — моментально парирует Хёнджин. Их препирательства на грани драки, после которых они могли закрыться вдвоём на кухне, безмятежно попивая пиво и хохоча, даже спустя год никуда не деваются. Минхо едва сдерживается от улыбки. На лице Чана выражение, с которым отец семейства наблюдает за глупыми играми щенков, которыми, несмотря ни на что, гордится. Джисон возмущённо подскакивает, потому что, может, он и не собирался, но занятия-то в расписании стоят. В разговор влезает Чанбин, и всё разом становится слишком громким, слишком шумным. Совсем как раньше. Впервые за последние пару дней Минхо внезапно чувствует комфорт. Даже осадок, оставшийся после разговора с Чаном, исчезает без следа. Близость Хёнджина, тепло его тела, которое чувствуется даже через разделяющие их слои одежды, хмелит похлеще очередного сделанного глотка. — Помнишь, как раньше ты сам предлагал посмотреть что-нибудь страшное, чтобы остаться на ночь у меня? — спрашивает Минхо вполголоса. Он не планирует этого говорить, но слова выходят изо рта сами по себе. На этот раз Хёнджин смотрит. В его глазах что-то сложное, не поддающееся разложению на составляющие. Возможно, сейчас ему врежет либо улыбнётся. Минхо не против обоих вариантов — лишь бы не это притворное равнодушие, от которого в горле саднит. Момент растягивается в часы, столетия, пока они просто сидят вот так, впечатавшись друг в друга взглядами. — Хёнджин, — резко окликает его Чанбин, разрушая всё одним звуком своего голоса. Своим, блять, существованием. — Если не хочешь смотреть этот фильм, я могу отвезти тебя домой. Все замолкают одновременно, будто отрепетировали. Хёнджин дёргает плечом, поспешно отворачиваясь. — Нет, всё нормально, — слабо улыбается он. — Если что, просто буду закрывать глаза и орать. Ну, или сдохну нахрен, прям на любимом диване Чана. — Не страшно, — бодро заявляет Джисон, принимаясь за пиццу. — Чего только на этом диване не происходило, правда, Минхо? От неожиданности Минхо давится следующим глотком. Не его вина, что они с Хёнджином как-то увлеклись, пока остальные торчали на балконе, а Джисон без предупреждения вернулся в комнату. В конце концов, услышать и учуять их можно было бы, наверное, с улицы. В полумраке не особо видно, пунцовеет ли Хёнджин, но его нога, всё ещё прижатая к ноге Минхо, дёргается. Первый импульс, естественный, как дыхание — погладить его по коленке. Там, где через разорванную джинсовую ткань можно ощутить пальцами мягкость кожи. — Ой, да это было-то всего раз, — шипит Хёнджин, выдавая их с головой. Лжёт.   — О чём вы? Что было всего раз, и как нахрен с этим связан мой любимый диван? — подозрительно щурится Чан. — Да какая разница. Что было, то прошло... Верно, Минхо? — вдруг влезает Сынмин с многозначительной ухмылкой. Его лицо хочется подправить своим кулаком, но Минхо лишь ухмыляется не менее противно и незаметно показывает ему средний палец. Во всяком случае, рассчитывает на то, что это незаметно. Впрочем, заметив, никто бы не удивился. Чан что-то бурчит и включает многострадальный фильм. Куда больше просмотра ему хочется выставить всех из дома хотя бы до полуночи и увалиться спать. Уж точно не на диване, который теперь придётся то ли выбросить, то ли сжечь. Фильм оказывается не особо страшным. Минхо честно пытается на нём сосредоточиться, чтобы снова не сказануть Хёнджину лишнего. Прямо на ухо, обрамлённое рядом серёжек и завитком волос. Почти все сюжетные повороты можно предугадать — их уже использовали в куче других ужастиков такое позорное число раз, что режиссёру не мешало бы публично извиниться. Хёнджину это ничуть не помогает. Почти всё время он прикрывает глаза — для надёжности ещё и руками. Вскрики обычно мягкого голоса оглушают так, что часа через полтора Минхо начинает хуже слышать правым ухом. Он даже не уверен, что это поправимо, но ему всё равно. Запах Хёнджина непритворно кислит и жмётся испуганным зверьком, которого до безумия хочется защитить. Раньше он намертво сплетался с Минхо пальцами, пряча лицо где-то в своде его плеча, когда ему становилось слишком страшно. Но это было тогда. — Боже, Хёнджин, — стонет Джисон, который вообще-то орёт не меньше и не реже. — Мне говорили, что я оглохну, если буду столько времени проводить в наушниках, но, кажется, это случится из-за тебя. Если ты не прекратишь.. На экране что-то куда-то выпрыгивает под звук, предназначенный для инфарктов, от которого дёргается даже Чан. Кусок пиццы выпадает из истошно вопящего Джисона на пол. Это не проблема, он съест её позже и так. Может, Минхо выпил слишком много. Может, это из-за давших в голову феромонов, но чужие знакомые пальцы, сжавшиеся на его локте, слишком настоящие. Хёнджин хватается за него, как ребёнок, потерявшийся в магазине, судорожно, крепко, отчаянно, и не отпускает, даже когда напряжённость момента спадает. На экране — не между ними. Минхо замирает, задерживая дыхание. Страшно снова сделать что-то не то, но ещё страшнее — не сделать. У него всего секунда, чтобы решиться. Сердце грохочет где-то в глотке, когда он медленно кладёт свою руку поверх. Хёнджин тоже замирает. В фильме снова что-то случается, но на этот раз он даже не двигается, лишь рвано хватает ртом воздух и прикусывает нижнюю губу. Прежде в такие моменты Минхо говорил не делать за него его работу и принимался целовать, то оттягивая нежную плоть зубами, то лаская языком, до тех, пока во всём мире не кончался воздух. Сейчас же его хватает лишь на то, чтобы слегка погладить нежные изящные пальцы, даже если Хёнджин сразу их отдёрнет. Хёнджин этого не делает. По его руке пробегает дрожь, словно он не знает, что будет правильней — отодвинуться, как если бы ничего не произошло, или позволить пальцам Минхо пролезть между собственными. Позволить их аккуратно поглаживать. Хочется снова поймать его взгляд, но Хёнджин с таким интересом смотрит куда угодно, лишь бы не на него, что выворачивает шею почти противоестественно, обнажая неровно бьющийся пульс. По экрану лениво ползут титры. Минхо даже не понимает, что фильм закончился, пока Сынмин в привычной манере не начинает критиковать сюжет, каст и заодно всех здесь присутствующих. Чан поднимается, чтобы включить свет. На это Хёнджин реагирует мгновенно, вставая с дивана. Не хочет, чтобы кто-то узнал, что всё это время они держались за руки. Странно, но Минхо тоже не хочет — это принадлежит им и должно остаться только между ними. — Мне уже пора. Даже если теперь больше никогда не усну, всё равно нужно лечь пораньше, — шутливо произносит Хёнджин, поправляя волосы. Его глаза блестят, а по щекам расползается жар, словно в лихорадке. Чанбин тут же вызывается его подвезти. Все выходят в коридор их проводить, и Минхо нехотя плетётся следом. Хёнджин рядом ощущается слишком правильно — к хорошему привыкаешь намертво. — Идёте завтра на вечеринку к Феликсу? — вдруг спрашивает Хёнджин, останавливаясь в дверях. Чанбин уже уходит вниз, чтобы прогреть машину. — Я пойду. — И я, — говорит Джисон, позёвывая. У первой пары ни единого шанса с ним пересечься. Взгляд Хёнджина соскакивает с лица Джисона на Минхо едва уловимо, всего на миг. Не заметить, если не смотреть внимательно, но Минхо смотрит. Он не вслушивается в ответы остальных. Даже если это не было приглашением, он всё равно придёт.