Как вернуть парня за десять дней

Минхо просыпается резко, будто выныривая на поверхность. В голове по-прежнему шумно. Выпитый алкоголь, отзвуки рваных битов, запах Хёнджина. Вкус его губ. Всё это было на самом деле. В комнате ещё темно, но уснуть снова явно не выйдет. С соседней кровати доносится тихое дыхание Сынмина, который иногда поскрипывает зубами во сне. Обычно этот противный звук раздражает, но у Минхо даже не возникает желания кинуть в него подушкой. Хотя он решил вернуть Хёнджина пять дней назад, по-настоящему весь мир сужается, как зрачок хищника, до этой цели только сейчас. После вчерашнего. Запах Хёнджина, вкус его губ... Минхо откидывает одеяло, поднимаясь с кровати. Ему до одури нужно сбросить жар, распаляющий тело из-за этих воспоминаний. Утренняя пробежка — то, что может помочь. Потом контрастный душ, кофе и любой надуманный повод для встречи с Хёнджином. Он быстро одевается, сам удивляясь тому, что снова пытается не разбудить Сынмина. Один вечер, проведённый в компании Хёнджина, — а последствия для психики почти необратимые. Минхо решает спуститься по лестнице и выходит на улицу. Воздух оказывается именно таким, как нужно. Свежим, бодрящим, ласково прикусывающим за щёки. Он лезет в карман дутого жилета, в котором обычно бегает, за наушниками, но там их не оказывается. Забыл наверху в комнате или вообще потерял? Неприятное чувство сбивает настрой. В голове прокручиваются все места, где они могли бы найтись. Наиболее подходящим кажется кожаная куртка, в которой он ходит чаще всего, или танцевальный зал, где вчера с ним был Хёнджин, а значит, Минхо пользовался всем телом, кроме головы. Он быстро разминается и бежит к кампусу. Вместо музыки есть только навязчивые мысли, и это не то чтобы кстати. Ему нужно приглушить воспоминания о вчера, а не прокручивать снова и снова. Жар и трепет тела Хёнджина, его изящно выгнутая в крепкой хватке поясница, слабые стоны в почти поцелуй, которые он безуспешно пытался сдержать. На дорогу уходит меньше времени, чем обычно. Пытаясь отдышаться, Минхо вводит код от двери, которая с громким пиликаньем открывается. По коридору, ведущему к танцевальному залу, разносятся биты. Это не особо удивляет — возможность порепетировать в одиночестве выпадает нечасто, так что многие студенты приходят поздно вечером или, наоборот, ранним утром. Ему даже неинтересно, кто именно там находится, но внезапно обострившиеся инстинкты ведут вперёд, подталкивая в спину. Музыка незнакомая, удаётся распознать лишь отдельные слова и уловить общий ритм. Что-то драматичное, отчаянное, с надрывом. Можно даже не заходить внутрь, чтобы понять, чьё это, но именно поэтому Минхо заходит. Хёнджин посреди зала на коленях. Одна рука на шее, вторая обессилено свешивается, хотя это обманка — каждая мышца в нём напряжена. Волосы липнут ко взмокшему лбу. Он не пытается их поправить и даже не оборачивается на вторжение, хотя не мог не услышать. Не мог не почувствовать. Минхо приваливается к стене, нагло оставаясь посмотреть. Неприглашённым зрителям выступлений не посвящают — Хёнджин всё так же игнорирует его присутствие. Он перетекает по полу, выгибается, как бы предлагая себя, зная, что никто не осмелится взять. Под отрешённостью лица бурлят чувства, готовые в любой момент хлынуть наружу. Чтобы этого не произошло, Хёнджин сдавливает горло явно сильнее, чем требуется. Это так в его стиле — излечивать одну боль другой. Минхо морщится вместо него, но не мешает. Лучше бы Хёнджину прожить и оставить всё здесь, в зале, чем таскаться с тяжестью внутри, вместо гравитации тянущей к земле. Упираясь ладонью позади себя, одним толчком он выходит из партера. Ноги расходятся под идеальным углом, снова сталкиваются, встречаясь с полом. Левая изящно скользит в сторону носком. В изгибе ступни — годами отточенная форма, вбитая дисциплиной и строгостью преподавателей, и обманчивая уязвимость. Хотя сколько-то от правды есть в каждой лжи. Музыка продолжает играть, Хёнджин больше не двигается. Наверное, дальше там что-то слишком личное, которое он не готов показать ни Минхо, ни, возможно, самому себе. Либо ещё не отработал продолжение, как следует, и не хочет вместо восхищения нарваться на профессиональное мнение. Утирая пот с висков и подбородка, Хёнджин медленно выпрямляется. Его грудная клетка тяжело вздымается, как весенняя река из-под разламывающейся корки льда. — Это для какого-то выступления или…? — спрашивает Минхо. Хёнджин смешно морщит нос, пока едва бредёт к тумбочке за бутылкой воды. Сначала он делает несколько глотков, пытаясь отдышаться и в целом вернуться в реальный мир из того, где только что побывал.  — Для себя, — наконец отвечает Хёнджин, ничего больше не поясняя. Оба и так знают, что это значит. Для него это попытка как-то выразить всё, что накапливается за рёбрами, мешая работе сердца. Выразить так, если не выходит иначе. — Жаль, не видел всю хореографию с начала, мне очень понра… — Минхо начинает осторожно, кончиком языка ощущая зыбкость несказанных слов. Хёнджину вряд ли нужны комментарии в части техники и, уж тем более, в отношении частей его вывернутой наизнанку души. Минхо и на это-то смотреть не полагалось. Или всё же?.. Хёнджин ведь мог остановиться сразу, только его увидев, но он продолжал показывать. — Спасибо, что проводил меня вчера, — перебивает его Хёнджин, — и что… не остался. Минхо пожимает плечом. Он понимает, что именно Хёнджин имеет в виду и за что благодарен — поэтому и ушёл вчера, чтобы сегодня они могли смотреть друг другу в глаза, если и смущённо, то хотя бы не с сожалением. — Не за что. Фраза ненамеренно выходит слишком сухой и задевает Хёнджина слишком явно. Его губы поджимаются, готовые выпустить в ответ что-то не менее обидное. Даже пощёчину ему было бы вынести легче, чем пренебрежение. — Я знаю, что ты хотел меня, — с вызовом произносит он. — Чувствовал в твоём запахе. Аргументация на уровне топанья ногой. Давай, попробуй, возрази. — Не собираюсь спорить, — спокойно говорит Минхо. — Я и сейчас тебя хочу. Прищуренные глаза Хёнджина распахиваются. Капли влаги сбегают вниз по шее, с него течёт — к сожалению, не так, как Минхо хотелось бы. Сколько времени он уже себя здесь истязает? — Ты пришёл репетировать? — игнорирует сказанное Хёнджин, стараясь звучать и выглядеть невозмутимо, будто не расслышал. Ему почти удаётся. — Вообще собирался пробежаться, но, раз уж мы оба здесь… — повод для встречи и выдумывать не приходится. Минхо моментально хватается за так удачно подвернувшийся. — Может, доучим продолжение? Чтобы не танцевать в уличных кроссовках, он быстро переобувается в запасные, оставленные в шкафчике в раздевалке. Наушники обнаруживаются там же. Минхо уже успел о них позабыть, стоило ему оказаться рядом с Хёнджином. Они несколько раз прогоняют уже выученный кусок. В зале становится влажно и жарко. Хёнджин закатывает рукава футболки и собирает волосы в хвост, долго которому не продержаться. Даже капли пота летят в разные стороны, когда он двигается то плавно, то резко. Минхо тянет воздух и носом, и горлом сразу. С каждым днём Хёнджин словно пахнет всё слаще. Настолько, что его хочется подмять под себя и вылизать каждый сантиметр гладкой карамельной кожи, даже если он будет елозить и постанывать. Особенно, если будет. — В следующей части что-то вроде поддержек, — произносит Минхо, когда вид в зеркале начинает устраивать его и с профессиональной, а не только с эгоистичной стороны. — Думаешь, я рассыплюсь от твоих прикосновений? — хмыкает Хёнджин. Уже сыпался, вчера. — Просто хотел предупредить, — Минхо подходит ближе и безотрывно смотрит ему в глаза. Хёнджину всегда было сложно выдержать его взгляд. Он пытается держаться, вскинув подбородок к потолку, но тут же опускает ресницы и нервно сглатывает. Между ними лишь сантиметры — даже они кажутся лишними. Ладони скользят Хёнджину по бокам, обхватывая талию, переходят на поясницу. — Прогнись вот так, — говорит Минхо чуть слышно. Его дыхание наверняка щекочет Хёнджину ключицы, виднеющиеся в растянутом вороте футболки. — Прогнись вот так, — говорит Минхо, надавливая рукой на выставленную поясницу. Хёнджин перед ним на локтях и коленях, покорный, уступчивый, гибкий. Его стоны глушатся подушкой, в которую он утыкается лицом и шире расставляет ноги, чтобы принимать ещё глубже. Смазка стекает целыми потоками, капая на сбившееся одеяло. Минхо собирает её пальцами и пробует кончиком языка.. Воспоминание настолько яркое, что Минхо почти слепнет. От него, наверное, разит возбуждением — Хёнджин втягивает воздух сквозь зубы с резким свистом, но подчиняется. — Так? — с вызовом уточняет он, притираясь почти вплотную. Его зрачки чуть шире, чем были только что. Минхо отступает на полшага, хотя альфа внутри не то что просит — требует. Верни мне моё. — Да, почти, — хрипит он, резко разворачивая Хёнджина к себе спиной. Его лопатки упираются ему в грудь, округлые ягодицы — чуть выше паха, где закручивается тягучий томный жар. Хёнджин вообще не сопротивляется. — Теперь отклонись в сторону, — Минхо давит ему на корпус, показывая, как именно, и сам отклоняется в противоположную. Элементы зеркальны друг другу, но синхронные. Дышат они тоже одинаково — тяжело, надсадно. Каждая выпуклость крепкого тренированного тела Хёнджина, мягкого в отдельных местах, ощущается собственным. Минхо толкается бёдрами, как если бы брал его сзади, и придерживает за грудь рукой. Там, где под крепко прижатой ладонью загнанно бьётся сердце. — Положи свою руку поверх, — Минхо старается говорить ровно, как любому другому однокурснику, с которым разучивал бы хореографию. Получается чертовски плохо, потому что это Хёнджин. Потому что у него почти стоит. Хёнджин снова слушается. Их пальцы соприкасаются, не переплетаясь, движения изгибающихся тел входят в резонанс. Либо в песне внезапно возникает новое звучание, либо Хёнджин постанывает. Если сейчас его снова развернуть и дёрнуть на себя, то их губы… — На сегодня всё, — выпаливает Хёнджин, выкручиваясь из крепкой хватки, и отступает на несколько шагов. Расстояние между ними ничтожно мало, но оно есть. Недовольство вибрирует на связках. Минхо чуть ли не рычит. Вернись. — Повторим ещё раз, и я тебя отпущу, — говорит он, сжимая ладони в кулаки. Кровь стучит в ушах отрывисто и гулко. — Минхо, нет, — Хёнджин опять шагает назад, словно отступая от хищного зверя, выстоять против которого у него ни единого шанса. — Понимаешь, я не могу. Сладости в воздухе столько, что она забивается в самое горло. Словно вокруг них не танцевальный зал, а кондитерская. Хёнджин продолжает пятиться к выходу, не решаясь повернуться спиной. Его лицо выражает смесь отчаяния, стыда и желания, прорывающегося сквозь попытку отрицать очевидное. Он течёт. Это не полноценная течка, иначе бы у Минхо уже вылезли клыки, острые и голодные, но ему практически слышно, как вязкие прозрачные капли тягуче сбегают у Хёнджина по внутренней стороне ног. — Иди, — сил хватает лишь на то, чтобы прохрипеть одно слово, после которого Хёнджин практически выбегает. Инстинкты кричат в голове, каждая мышца на теле горит напряжением. Минхо опускается на корточки, чтобы не рвануть следом. Он выжидает несколько минут, длящиеся вечность, и выходит из зала, принуждая себя идти медленно. Шаг, шаг, шаг. Воздух до самых раздевалок пропитан Хёнджином настолько, что его можно пить, жадно захлёбываясь, утирая рукавом подбородок. Раздевалка для альф чуть дальше по коридору. Чтобы до неё добраться, ему требуется гораздо больше времени, чем обычно. Ведь обычно он не стоит, упёршись лбом в дверь раздевалки омег, дыша так, словно только что закончил марафон. Хёнджин хочет его. Всё ещё. Как раньше. Мысль приятно оседает на коже вместе с выступившим от тренировки и вожделения потом. Минхо пинком открывает дверь своей раздевалки, сбрасывает одежду и выкручивает в душевой кран с самой холодной водой на максимум. Член упирается ему в живот. Во рту столько слюны, что её приходится сплюнуть. Всё вокруг пахнет Хёнджином, хотя его даже нет рядом — точнее, есть, но в соседнем помещении, через стену. Делает ли он сейчас то же самое? Сдавливает мучительно ноющую плоть, или только этого ему мало, и Хёнджин проталкивает в себя пальцы, всё глубже и быстрее? От этой картины темнеет перед глазами. Минхо дрочит грубо, не пытаясь растянуть удовольствие. Напротив, как можно скорее сбросить. Рука оттягивает кожу у головки, ускоряясь. Вот бы Хёнджин сейчас зашёл сюда, так же дерзко хлопнув дверью, как приходит в зал, и опустился бы на колени с голодной мольбой в глазах. Ледяной поток по спине, горячая узость рта… Минхо стонет, ужаленный собственным воображением. Он практически видит, как красиво растягиваются вокруг его члена раскрасневшиеся, поплывшие по контуру губы. Практически чувствует, как извивается у набухшей вены влажный умелый язык. Хёнджин, которого здесь нет, берёт до горла и сглатывает — Минхо прокручивает ладонью у основания. Всё это время он держался, стараясь не представлять секс с ним и даже почти не вспоминать, но сейчас жажда разрядки становится потребностью. Иначе его попросту разорвёт. Воображаемый Хёнджин елозит на скользкой плитке, прижимаясь спиной к стене, и старается. Он хрипит и громко причмокивает, заглушая даже хлещущие из душа струи. Его затылок отклоняется, находя позади опору, — можно вплести пальцы в мокрые волосы и вбиваться, как только захочется. Хочется глубоко, быстро, безжалостно. Хёнджину тоже понравится, особенно если потом его поцеловать. Минхо толкается в свой же кулак и кончает, кончает, кончает. Сперма выходит толчками, вместе с водой стекая в канализацию. Плечи и лопатки сводит жгучим холодом, плотная мутная пелена понемногу спадает с глаз. Моментально раздражаясь на собственную несдержанность, Минхо наскоро ополаскивается. Чёрт, он же не щенок в пубертате, и у него даже не гон. Немного феромонов потёкшей омеги — и у него полностью сорвало резьбу. Остаток разума твердит, что всё дело в том, чьи они. Хёнджин всегда так действовал на него и действует до сих пор. Быстро вытираясь полотенцем, Минхо запихивает его комом в шкафчик, о чём завтра точно пожалеет. Он одевается и выходит в коридор, доставая из кармана наушники, потому что снова слушать свои же мысли и на обратном пути точно не планирует. Не после всего этого. Хёнджин застывает на пороге соседней раздевалки. У него расширенные зрачки, ненасытные, как чёрные дыры, и влажные волосы. Будто обжёгшись, он поспешно отдёргивает взгляд и пахнет так, что нетрудно догадаться, чем тоже только что занимался. — Подрочил? — спрашивает Минхо, пытаясь не ухмыляться совсем уж по-глупому. Выходит из рук вон плохо. Хёнджин выгибает бровь и даже краснеет как-то с вызовом. — Подрочил, — холодно отвечает он. — А ты? — И я, — Минхо пожимает плечом и честно старается не принюхиваться. Выходит ещё хуже, чем не ухмыляться. Хёнджин пахнет чуть забродившим терпким вином, нагревшимся на солнце. Интересно, кончал ли он с его именем на губах или прикусывал нижнюю, чтобы не произнести вслух? Губы Хёнджина кажутся розовыми и припухшими, как если бы всё выдуманное было по-настоящему. Вообще всё. — Прекрасно, — он небрежно поправляет на плече лямку спортивной сумки. — Ну, раз мы разобрались, тогда я пойду. — Простудишься, — говорит Минхо. Низ живота наливается обманчиво сытой тяжестью, которая может сойти на нет в любой момент. Ему следовало бы прямо сейчас уйти домой, совсем с Хёнджином не разговаривая, но ноги будто примерзают к месту. Неудивительно, после таких-то водных процедур. — Чего? — Хёнджин непонятливо хлопает ресницами. — У тебя волосы мокрые, а на улице уже холодно, — поясняет Минхо. Его внезапно затапливает желанием позаботиться о своей паре после того, что между ними было. Только вот ничего не было, но дурацким инстинктам этого не объяснишь. Всё нутро требует омегу под бок — защитить, прижать, согреть, нежно вылизывая за ухом. — Я на машине, — говорит Хёнджин. Какое-то мгновение он колеблется, но всё же добавляет перед тем, как развернуться и уйти. — За мной Чанбин заехал. Слова ощущаются ледяным душем — в разы хуже того, из-под которого Минхо только что вылез.

***

Строчки конспекта слипаются между собой. Впервые за последние дни Минхо честно пытается учиться — в понедельник тест по методике преподавания классического танца. Дело даже не в собственном корявом почерке. Просто из классического перед глазами у него то бесконечные ноги Хёнджина с идеально выгнутым подъёмом, то опять же Хёнджин, но уже стонущий на заднем сиденье чужой тачки. Блять, да лучше бы чужой — а не тачки Чанбина. Минхо в третий раз перечитывает абзац, в котором зачем-то насокращал слова так, что понять вообще ничего невозможно. Он отбрасывает тетрадь в сторону и раздражённо потирает глаза. — … да не собираюсь я ничего ему рассказывать, и ты тоже не смей, а не то из-за этого спора… — из коридора слышится возмущённый голос Джисона. Дверь в комнату открывается, и на пороге появляется сам Джисон собственной персоной. Он застывает и пытается изобразить на лице что-то приемлемое, но на нём — только удивление и ужас от того, что его, судя по всему, застали врасплох. — Нет уж, пусть он знает, — следом в комнату вваливается Сынмин и тоже замолкает. Выражение его лица скорее воодушевлённое — это никуда не годится. — Ой, не думали, что ты здесь, Минхо, — начинает тараторить Джисон. — Ты же вроде по вечерам обычно в зале, а тут, надо же, в своей комнате. Так неожиданно. — Это не его комната, а наша, — тут же влезает Сынмин, принимаясь разуваться. — Всё ещё, но уже ненадолго. Джисон рассматривает шторы с таким неподдельным интересом, словно их сделали из микшерного пульта или хотя бы булочек с маком из столовой — единственное, за что там всегда происходит резня. Минхо щурится. Если что-то выглядит подозрительно и пахнет подозрительно, то это наверняка Джисон, пытающийся сохранить секрет. — Что и кому вы не собираетесь рассказывать? — Минхо отодвигает конспекты подальше. Учиться сегодня у него явно не выйдет. Тест придётся списывать или завалить. Раз уж заваливать ему всё равно больше некого. — Ээээмм... Да мы про одного ебанутого альфу с вечеринки Феликса, ты его не знаешь, — поток речи Джисона становится таким, как если слушать голосовое на двойной скорости. Верный признак того, что он пиздит даже старательнее, чем дышит. — Представляешь, он на спор выпил бутылку джина, а потом танцевал в кедах на включённой плите. У него подошва вся расплавилась и… Сынмин фыркает и разваливается на своей кровати. Теперь его лицо кажется скорее насмешливым. И вот это уже совсем нехорошо. — Блять, Джисон, — Минхо складывает руки на груди. — Давай без этого. О чём вы говорили на самом деле? — Да, Джисон, о чём мы говорили на самом деле? — елейно повторяет за ним Сынмин. — Ой, мне кто-то звонит, надо срочно ответить, — говорит Джисон, хотя из его карманов не раздаётся ни мелодии, ни хотя бы вибрации, начиная отступать спиной к двери. — Я пошёл. — Джисон, — Минхо понижает голос. Такое обычно действует только на омег, вынуждая их покорно выставить шею под клыки, или других альф, вызывая в них приступ агрессии. На бет же никакого эффекта практически не производится, но Джисон всё же остаётся на месте. Для него это скорее показатель, что просто так Минхо не отстанет. — Ох, чёрт, ладно. Только если решишь кого-то убивать, помни, что я твой лучший друг вот уже… — Джисон застревает на мысленном подсчёте. У Минхо, должно быть, уже вид серийного убийцы, подступающего к следующей жертве, поэтому он наконец-то переходит к сути. — Сегодня в студию приходил Чанбин, и у него… в общем, вот здесь огромный засос, который он явно пытался спрятать, но у него ничего не вышло. Джисон оттягивает воротник толстовки, показывая, где именно. Воздух входит в лёгкие с резким звуком. Минхо кажется, что его сверху придавливает чем-то тяжёлым. Нечто схожее случалось в детстве, когда на него упал шаткий книжный шкаф, который родители потом сразу выбросили. Можно ли и ему в таком случае выбросить Джисона или лучше Сынмина? Предпочтительно, из окна. — Честно, это просто пиздец, — Джисон бормочет с виноватым видом. — Там такой след… Как будто кто-то пытался перегрызть ему шею. — У тебя, конечно, всё ещё остаётся пять дней, но их, видимо, стоит потратить на поиск другого жилья, — Сынмин тут же влезает, делая вид, что задумчиво потирает лоб. Верхняя губа Минхо вздёргивается, обнажая клыки. — Ты, блять, договоришься. Прямо сейчас получишь одноместную, — рявкает он. — Только на уровне шести футов под землёй. Сынмин напряжённо сглатывает, но тоже весь подбирается. — Да подождите вы. Может, у них ещё не прям всё серьёзно, или это вообще был не Хёнджин. От Чанбина не пахло, ну, так, — торопливо говорит Джисон. Разнимать двух дерущихся альф никогда не входило в его карту желаний. — Как было с тобой, когда вы встречались с Хёнджином и постоянно… кхм. — Вот как раз поэтому с тобой и невозможно жить, — произносит Сынмин неожиданно спокойным голосом и снова раскидывается на кровати. Видимо, участвовать в драке двух альф в его планах тоже особо нет. — Вечно от тебя несёт то случкой, то тоской. Минхо было открывает рот, но на это ему нечего возразить. Он опускается обратно на стул — даже не заметил, как вскочил, услышав рассказ Джисона.  С ним Хёнджин никогда не был таким. Даже когда хотел показать всем, кому этот альфа принадлежит, оставлял на нём лишь аккуратные цветастые следы, больше похожие на мазки краски тут и там. Хёнджин настолько изменился в предпочтениях? Или это его попытка продемонстрировать независимость, хотя он и потёк буквально от пары прикосновений? От близости, на которую его приученное к любви тело моментально отреагировало. Чувства сбиваются в груди плотным, почти осязаемым комом, зато голова, на удивление, проясняется. Минхо даже больше не злится. К чёрту Сынмина и этот дурацкий спор. Он вернёт Хёнджина, потому что так должно быть. Потому что он хочет сам.