Ловец ветра

      Башня пронзала небо, уходя далеко за пределы мира. Её силуэт был виден из любой точки полиса: он простирался над полями, лесами, деревнями. И затрагивал каждую душу, живущую на земле Доумы. Жители не поднимали глаз к небу. Они относились к Башне, как к зимнему снегу или непроглядной тьме ночи: с молчаливым принятием.       Но сегодня покинутая Башня была мрачнее обычного: вокруг её тела вздулись тёмные облака; сверкали злые языки молний; окна зарослись, превращаясь в сплошную бугрящуюся кладку; камни стен дёргано менялись местами.       Врата десятого уровня едва успели закрепиться, признавая успех нового проводника, как его кровь оросила поле с хисаки. И следом… Только-только укрепившаяся связь между отмеченным и жителями полиса оборвалась.       Башня выбирала людей, способных перетягивать на себя заразу душ, среди жителей её территорий. И она могла ошибиться: выбрать не способного пройти через изменения; излишне самоуверенного, погибшего в её нутре; мягкотелого, чей потенциал пробуждал бесполезный дар. И тогда Башня выбирала другого. Всё это — естественная смерть для проводника. Но то, что случилось сегодня… Как и в прошлые разы… Те, чьи души проводник спасал, отводя от них заразу, убили его. Башня видела в этом плохой знак.       Стоило дыханию проводника оборваться, как город накрыла невидимая пелена. Ветер замер, жёлтое небо загустело, будто патока, и по земле прокатилось глухое эхо. Каждый погрузился в сон, не дающий заразе распространяться, до тех пор, пока не будет выбран новый проводник…       Кто?       В глубине Башни разверзлось заклинание. Оно гулким вздохом разошлось по Доуме. Спящим навеялся сон…       В этот раз Башня решила выбрать того, кто поведёт за собой.       «Куда ты пойдешь?»       Тяжёлое эхо въедалось в отголоски сна. Души, пропитавшиеся заразой, тянулись к Башне, будто мотыльки на свет. Их приманивало её нутро. Им, ступившим за порог в таком состоянии, не увидеть больше солнечного света. В этот раз ушли сотни…       И снова — тревожный знак.       Тех, кто отвечал на вопрос, было мало.       Под давлением эха сны менялись, выдавая изнанку людей и их потаённые желания. Кто-то шептал в ответ: «домой» или «к свету». У кого-то сон оставался неизменным. Были те, кто жаждал славы и богатства. И те, что просили покоя. Самые приятные сны, к которым Башня присматривалась, были пропитаны любовью и отдачей себя: «Туда, где близкие будут счастливы».       А потом Башня заметила что-то… Сон был тих: без резких движений, крика или отчаянного желания.       Отголосок души пах шелковицей, древесной смолой, пылью дорог и озоном, предвещавшим грозу. Тянуло смехом, хорошей усталостью от долгого пути, яркими, смутными картинками новых, незнакомых мест.       Сон был свеж, будто ночной воздух. Юн, как его обладатель. Наивен… И оттого столь прекрасен.       Башня редко выбирала детей. И никогда не трогала тех, кто жаждал свободы — такие проводники предпочтут уйти, нежели жертвовать собой из года в год.       Возможно, сделав иной выбор, получится изменить ситуацию на её территории?       Из нутра каменной кладки выпорхнула нить, прошла сквозь стену. И трепетно повисла на ветру, ловя отголоски сна: выбрать ли того, кто жаждет защищать близких, или…       По нити прошлась лёгкая дрожь. Она неуверенно сдвинулась с места… А затем рванула вперёд — Башня решила, чья душа получит возможность ступить за её порог.       Нить коснулась чужого лба…       И душу оплела связь Инициата, способного превратиться в Проводника.       Башня замерла. Камни перестали шевелиться, а пелена сна медленно спала с жителей полиса.       В какой мир в качестве первого испытания открыть врата?

***

      Вечный сон отступал, оставляя дребезжащий, будто бьющийся фарфор, мир. Тьма обморока медленно рассеивалась, пока тело сводило жгучей болью и слабостью.       Шин приоткрыла глаза. С трудом различила в какофонии пробуждения, как пульсирует затылок. Похоже, когда накрыл вечный сон, она приложилась головой.       Потолок, слившись в смутное пятно, вращался. Руки и ноги казались чужими, онемевшими, будто их сунули в кадку и спустили вниз со склона — отдельно от тела. Шин мутило.       Вот почему люди так любили дурманник: он сглаживал последствия вечного сна — приглушал боль, обострял зрение, смягчал сознание, и смерть родных не казалась крушением мира.       Шин дурманник не принимала, хоть иногда и хотелось.       Она медленно приподнялась, ощутив, как сместился мир. Зажмурилась и вцепилась руками в пол. Скрипнули от натуги зубы. Если головокружению не поддаться — оно отступит быстрее.       Тишина, повисшая после волны сна, ощущалась вязкой, как сироп. Всё было неестественно мирно, будто реальность утопили в ромашковом настое.       Пол лавки был усыпан свёртками с рвотными шариками, которые растащил сквозняк. Часть лекарств выдуло из ящиков, подкинув в соседние отсеки. Шевелились вязанки трав, подвешенные под потолком.       Всюду были тела. Люди в лавке дышали медленно, натужно. Шин скрючилась в углу у входа в подсобку. Рядом, сжавшись, бледным пятном лежала Цзюань.       Сдвинувшись, Шин остро ощутила, как мир закружился. После вечного сна нельзя было двигаться около часа, но она должна была…       Нащупав шею сестры, надавила пальцами и замерла — проверять, живы ли близкие, стало привычкой, выработанной с детства.       Когда Суэй не проснулась, Шин также держала пальцы на её шее — и отчаянно мерещилось тогда, что сестра ещё дышала.       В подушечки нехотя ударился пульс.       «Жива…» — тело обмякло. Шин уткнулась носом в платье Цзюань.       Возле дальней полки с чаем храпела пара мужчин, зашедших за дурманником. Они лежали друг на друге — тот, что крупнее, неудачно упал на второго. Возле приоткрытой двери, из которой веяло сквозняком, полулежала, опершись о косяк, старушка.       В этот раз Шин проснулась раньше других. Многие выходили из сна кто раньше, кто позже… Или не выходили вовсе.       Отлежавшись, она поднялась и проверила, живы ли другие спящие. К её радости, ни бабушка, ни бедняки из трущоб — ну и заношенная одежда на них — ничего при падении не повредили.       Сдвинув бабушку, Шин прикрыла дверь, зажгла смоляные свечи и благовония. Сражаясь с головокружением, подобрала все свертки с рвотным, с удивлением обнаружив, что заготовила пару лишних. Аккуратно сложила заказ в тканевый сверток и на одной из бумажек вывела пеплом от благовоний дату и время, чтобы заказчику было проще сориентироваться со сроком годности. Не обработанные температурой жвачки быстро портились, покрываясь плесенью.       Смачно всхрапнула старушка, заставив Шин дрогнуть.       Цзюань продолжала лежать, не подавая признаков жизни. Перепроверив пульс сестры, Шин переборола желание её растормошить. Зашла в подсобку и поставила чайник.       Горячее хорошо помогало прийти в себя, пусть и хуже дурманника.       К пробуждению Цзюань она успела выпить пару чашек чая, прибраться, выпроводить очнувшихся мужчин из аптеки. И даже на прилавке навела чистоту.       Цзюань шевельнулась под вечер, рвано выдохнув.       Шин опустилась рядом, прислонилась спиной к стене и прижала коленки к груди. Торопить пробуждение нельзя — нужно было дать симптомам улечься. Сестра зашевелилась, моргнула, пробормотала что-то неразборчивое. И Шин рванула в подсобку, чтобы подкинуть в печку дров. Тёплый чайник вскипел быстро. И только когда Цзюань взяла кружку со свежим чаем, Шин выдохнула.       — Время, маленькая… Ты задержалась, — хрипло выдавила сестра, болезненно жмурясь.       «22:49» — высветил интерфейс.       И правда… Стемнело давно. Отец уже очнулся?       Живот сдавило от тошнотворной тревоги.       «Если бы только…» — всплыла мысль. Горькая, как необработанный дурманник. Но отец был из тех, кого вечный сон обходил стороной.       Цзюань, словно почувствовав её тревогу, приподнялась, отставила кружку. Замерла, переждав головокружение, и потянулась к полке под прилавком. Молча отсчитала двадцать медяков.       Протянула их Шин.       Та взяла монетки позеленевшими из-за сока растений пальцами. Часть спрятала в потайную складку туники, остальное — в тканевый мешочек, который засунула в наружный карман.       — Ты как? — замявшись, уточнила Шин.       — Справлюсь. Беги, — выдохнула сестра, потирая виски. И Шин, приобняв её напоследок, ушла.       Родительский дом стоял на окраине. Он отличался от трущобных, словно серебряная монетка от медяков. Бумажные окна пожелтели от времени, но ещё держались, пропуская приглушённый свет. Деревянные полы поскрипывали, залатанная крыша терпела дожди. Уют, да в трущобах — заслуга матери. Долгие годы службы в доме купцов обеспечили её уважением и мелкими подношениями: старой посудой, обломками мебели, обрезками тканей. Мама собирала всё, что годилось на выброс, и кропотливо латала их жизнь. А для отца такая роскошь становилась поводом для ревности и злобы.       Тропинку к порогу засыпали золой, утрамбовав её. По краям торчали сухие стебли. Стены соседних лачуг темнели в ночи, плотно прижавшись друг к другу. Воняло тухлятиной, дымом и ночными горшками. Шин обошла груды мусора, стараясь не наступить на острые осколки или пролитые помои. Когда знакомые очертания дома возникли в темноте, она замедлила шаг.       Коснувшись двери дрожащей рукой, приоткрыла её — полоска света выхватила сухие кусты у стены — и замерла.       Воняло… Будто всю комнату залили палёной ячменной настойкой.       Сердце пропустило удар и замерло: на полу шевелилась рваная тень.       Отец сидел за столом в свете смоляной свечи. И ждал.       Старые петли предательски скрипнули — пришлось войти. Шин скинула сандалии, старательно игнорируя массивную, сгорбленную фигуру.       «Не спеши, не спеши», — повторяла про себя, подавляя панику.       Бывало, отец настолько погружался в мысли, что не замечал ничего.       Она понадеялась проскочить незаметно, сделала шаг…       — Где шлялась?       Не вышло.       «Пьян», — сразу поняла Шин. Внутренности скрутило от ужаса, растворяя эмоции. Тело напряглось. От отца, обратившего на неё внимание, уже не сбежать. Оставалось только столкнуться лицом к лицу.       Шин не ответила. Всё, что бы она ни сказала, засунут ей же в горло, вывернув наизнанку. Проще полностью игнорировать.       Отец поднялся. В новехонькой, запачканной в грязи тунике, перекошенной и помятой — вне дома настойки набрался. Шин видела, как напряглись его плечи, как заиграли желваки. На губах и подбородке засохла дорожка мерзкой желтоватой пены. Белки покраснели. Его шатало и вело, но он целенаправленно двинулся к дочери. Занёс руку…       Шин шагнула вбок: подставляться, как мать, она не хотела. Даже в пьяни рука у крестьянина была тяжелой.       Со всей вскипевшей, прорвавшейся через онемение яростью она пнула отца в голень. Тот, взревев, рухнул.       — Ах ты шлюхино отродье! Да чтобы тебя зараза во все щели… — взбеленился он, пытаясь подняться. И не смог — его шатало. На истошную ругань прибежала мать. Бледная, напуганная, она легонько мотнула головой, прогоняя дочь. Шин вытащила из кармана мешочек с деньгами, швырнула его на стол. — Паршивка! Неблагодарная тварь! Я столько делаю, чтобы от голода не подохла и без рук не осталась, а ты… Чего тебе не хватает? Чего?!       Шин бросилась прочь, не слушая эпитеты, которыми награждал её папаша.       Захлопнула дверь в свою кладовку, прислонилась к ней спиной. Ненависть выжигала лёгкие, ускоряя дыхание. Когда эта пьянь дома — возвращаться не хотелось. Только когда отец проваливал на поля, становилось спокойно.       Шин стояла у двери, судорожно вслушиваясь в крики. Внутри кипела смесь из жгучего стыда, вины и злобы — так подставить мать. Она была готова рвануть назад, когда та взмолилась бы о помощи, но постепенно ругань стихла. Сердце, обмершее внутри, чуть оклемалось.       Всё хорошо. Вроде бы… Шагов в коридоре не слышно. Если бы что-то пошло не так, то Шин вылезла бы в окно. Держать в уме пути отхода — привычка, выработанная с детства. Трущобная ночь с её пьяными жителями, способными убить за монетку, казалась безопаснее родного дома.       Она устало рухнула на соломенную лежанку.       Коморка тонула во тьме. Из приоткрытого бумажного окна в комнату просачивался свет, едва очерчивая захламленное пространство. Узко, тесно. Всюду валялись инструменты отца, кое-где пылились хомуты и обломки дерева, в углу громоздился хлам, который мать собирала с тех пор, как её начали подпускать к мусору купцов. Среди всего этого — матрас Шин.       Соломенный, пыльный, заботливо укрытый лоскутным покрывалом, сшитым матерью из обрезков купцовой ткани. У стены — тяжёлая доска, косо прислонённая к стене и подпёртая вёдрами. За доской, чтобы не бросаться в глаза отцу, когда тот заходил за мотыгами или серпами, прятался её сундук.       Только вот в сундуке самое важное — деньги на побег — она не хранила. Зная любовь отца к чужим деньгам…       Шин повернулась на бок: горбыль в полу у стены, за которой прятался её тайник, лежал плотно, ровно.       Монеты тяжело оттягивали потайную складку туники. Она вынула их, погрела в ладони, успокаивая дрожь в пальцах, и, поднявшись, спрятала под половицу к остальным сбережениям.       Провела по лицу рукой. И глубоко вздохнула, стараясь разжать хлопушку, что напряжённо сдавила живот. Подышала грязным, трущобным воздухом, сквозившим из окна. Прислушалась к плотной тишине дома: кажется, храпел отрубившийся отец. Ожидаемо. Он смешал дурманник, выпитый сразу после пробуждения, с палёнкой, сделанной кем-то из его друзей-собутыльников. Отсюда блевотная, желчная пена, красные белки, невозможность подняться с пола. Алкоголь и дурманник… Сердце от такой смеси у отца отказывать не хотело, а вот мозги, кажется, отошли заразе.       Шин вздохнула.       Тошно. Окунуться бы в лесной воздух, попить из ручья, собрать цветов, покружиться босиком по траве, пропитанной утренней росой… Хотелось сбежать.       Под окном, в тощем кусту, запел сверчок.       Шин не смыкала глаз: отец мог проснуться через пару часов и вломиться в её комнату, чтобы продолжить «воспитание блудной дочери».       Она открыла интерфейс, собираясь отвлечься, проверить новости. Глаза лениво пробежались по времени: «00:17». Мысленно коснулась вкладки статей…       И вдруг замерла.       Вернулась назад.

«Имя: Шин.

Класс: 2. Инициат Башни.

Место проживания: полис мечей.

Требуется переустановка системы. Для получения пакета обновлений войдите в первый уровень Башни».

      Шин резко села, судорожно стиснув клетчатое покрывало. Что? Войти…       Куда?       Медленно, с ошибками, вбила в поисковую строку слово «Инициат». Шин умела читать, но без должной практики многие слова приходилось угадывать.       Результат — тройка статей — высветился мгновенно.       «Инициат… тот, кто получил метку».       Это шутка какая-то? Сбой? Она вырубилась? Или не проснулась?       Шин вскинула руки — ничего. Дёрнула воротник — чисто. Где? Стянула тунику, штаны, насколько смогла, осмотрела пропылённое, измазанное в лесной грязи тело.       Пусто.       Сунувшись в сундук, достала крохотное зеркальце. Поднесла к лицу…       И вздрогнула.       В смутном лунном освещении на лбу, под слоем грязи, между двумя воспаленными прыщами, виднелось тонкое белоснежное кольцо.       Это как вообще? Такое возможно? Чтобы она… Герой? Тот самый ключ от Башни…?       Послюнявив палец, Шин попыталась стереть круг. Не вышло. Лишь замарала лоб остатками въевшегося травянистого сока.       Краска схлынула с лица, когда до неё дошло.       Только не это. Нет, нет, нет… Какое геройство? Она — трущобный ребёнок, контрабандистка, девчонка, которая прячется по углам, лишь бы не получить оплеуху. Ей бы выжить, не оказаться проданной своим же отцом и сбежать. Какая Башня?       И что делать? Кому сказать? Или никому? Если кто-то узнает, всё изменится. Её могут продать. Или убить, как других отмеченных. Или… или…       Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Надо думать. Надо решить, что делать дальше.       Шин спрятала зеркало, оделась. Достала из сундука повязку и затянула её на лбу. Нужно узнать больше. Безопаснее всего через сводку новостей. Завтра… Идти в аптеку как обычно? Главное — не привлекать внимание.       Завтра Шин что-нибудь придумает. Но сегодня…       Надо же. Она теперь — «герой»…