Crafting around the Christmas Tree

+ У них ёлочная катастрофа. Стайлз стоит перед деревом, уперев руки в бока и поджав губы с выражением неодобрения, словно викторианская матрона (что, между прочим, вполне уместно: последние несколько вечеров Лора вслух читает Дереку и Коре «Рождественскую песнь» Диккенса). Он качает головой: — Так дело не пойдёт. — Ты бы мог, — предлагает Питер, с гирляндой в руке, — сделать исключение из своего Правила. За спиной Стайлза Эллисон судорожно машет руками, призывая прекратить. Тот не оборачивается, но поднимает руку и указывает пальцем за плечо: — Я вижу тебя в окне. Прекрати. Она замирает. Стайлз снова поворачивается к Питеру, прищуривается, хмурится, моргает: — Нет. Да. У них настоящая ёлочная катастрофа. + Хотя, вообще-то, это могло бы и не быть катастрофой. Если бы не одно но. А именно: — Это наше первое настоящее Рождество как семья, Питер. — Не первое. — Первое, — объясняет Стайлз. Потому что в первом году их знакомства они еще не жили вместе, и Питер был занят тем, чтобы дети пережили свое первое Рождество без родителей, а Стайлз провел весь день вместе с Культом, они тогда собрались у Эрики и Бойда, из-за новорожденной. В канун Рождества он заглянул к ним на несколько часов, раздал подарки и хорошее настроение, а потом снова уехал. — То Рождество не считается. И Рождество на второй год, по его словам, тоже не в счёт. Да, они уже жили вместе, но всё ещё ходили на цыпочках, пытаясь понять традиции друг друга, ритуалы, границы. И, ну... Но в общем, всё получилось неплохо, потому что... Стайлз — яростный фанат Рождества. Он любит цвета, шум, поделки и у него под рукой целый магазин для рукоделия. Он начинает украшать дом уже в начале ноября и плевать хотел на День благодарения, по его мнению, это просто репетиция перед настоящим праздником. Но Питер — человек стиля: всё строго, лаконично и со вкусом. Поэтому Стайлз в том году сдержал свою красно-бело-зелёную одержимость. Украшений было меньше, чем хотелось, блёсток — почти ноль. Он даже своё Правило не навязывал. Вёл себя... вежливо. А Питер? Питер — весь такой гладкий, вылизанный и производит впечатление человека, который в декабре только и делает, что жалуется на жизнь, а в сам день Рождества отсыпается после рождественской вечеринки для одиночек, на которой, вполне возможно, кого-то подцепил в шапке Санты, пока этот кто-то рассказывал пошлую шутку про «хо-хо-хо». Но! Питер а) вырос на фильмах Hallmark и духе позднего капитализма, и б) далеко не так крут, как заставлял всех думать последние лет двадцать. Он любит Рождество. Любит шопинг, украшения, выпечку, готовку. Даже уродливые рождественские свитера — у него есть целая коллекция, и он гордится ею. Он — рождественский ботан. И в том году он притормозил только потому, что решил: раз Стайлз работал в сфере обслуживания, то, скорее всего, Рождество ему осточертело. Плюс, в самом начале Стайлз обмолвился, что шериф почти всегда дежурил на праздники, так что Питер решил — надо быть осторожным. Они оба ошиблись. Причём конкретно. Но поняли это только за неделю до Рождества, когда менять курс уже было поздно. Так что прошлый год был… сдержанным. А вот этот таким не будет. В этом году они оба выкладываются на полную катушку и затягивают в это дело всех, кто оказывается слишком близко. Дом снаружи был полностью украшен и освещен со следующего дня после Дня благодарения. В «черную пятницу», пока весь остальной мир тратил деньги, они затаскивали на крышу весь отряд оленей Санты. Перила увешаны гирляндами, мишурой и пугающим количеством странных украшений — от кусочков пиццы до пауков. У Стайлза с Эллисон — целая коллекция. Она отлично сочетается с традицией «уродливых игрушек», которую Питер практикует с Кали и Эннисом ещё со времён колледжа. Огоньки в каждом окне, бесконечный плейлист с рождественской музыкой звучит из колонок, по дому спрятаны девятнадцать сортов печенья — чтобы дети не заработали себе диабет, по крайней мере, до того, как они достигнут подросткового возраста. — Мне уже тринадцать, можно мне все печенья? — Тише, Лора. И вот, в этом году в гостиной перед эркером стоит семифутовая ёлка, и Стайлз твёрд в соблюдении своего Правила №1 — в отличие от прошлого года, когда он его подавил. — Никаких украшений на ёлке, кроме сделанных вручную или переданных по наследству. Правило дома Стилински, чувак. Это не обсуждается. Хочешь — укрась весь остальной дом, трать деньги как хочешь, но ёлка это святое. И Питер, поначалу, не возражал. В теории — звучит трогательно. Да и быть окружённым вещами, сделаными в ручную — не наказание. По дому разбросаны тёплые пледы, странные подставки, шарфы, шапки — и это только проекты из пряжи. Всё это делает их спонтанно купленный дом уютным и по-настоящему домашним. Но. Но. У Стайлза почти нет «наследственных» игрушек, потому что его мать в приступе деменции разрушила их ёлку, когда ему было шесть, и спасти удалось мало что. А Питер… Питер просто никогда не забирал украшения из родительского дома. Из дома Талии, после того как родителей не стало. Он знал, что всё хранится у сестры, и каждый год праздновал с ней. Там всё было. И было в безопасности. Но стекло, к сожалению, тоже горит. Игрушек сохранилось не так уж много. Пара изящных стеклянных шаров, привезённых бабушкой из поездки. Несколько расписанных оловянных колокольчиков от матери. Всё, что он забрал с собой. У Стайлза — пара случайных игрушек, не подходящих друг к другу, без истории. И это всё, что есть из «наследия». Игрушек ручной работы — немного больше. Есть обязательные детсадовские и школьные поделки за последние пару лет. Есть также коробка, полная поделок из соленого теста. Большинство из них в порядке, но некоторые просто чудовищны. У Эрики, Скотта и Айзека, видимо, нет таланта в изготовлении поделок. Самое красивое в этих украшениях - это то, как Эрика нацарапала их имена на обратной стороне зубочисткой. У татуировщика есть определенный талант, благодаря которому они выглядят почти лучше, чем спереди. Итак: уродливые украшения из теста — есть. Соломенные ангелы. («Мы сперли солому с практики Скотта, чувак, нам было по двадцать и мы были нищие»). Есть. Вязаные снежинки, накрахмаленные чем-то, что в некоторых местах высохло комками и оставило белёсые пятна, от которых Питеру вспоминаются вещи, о которых нельзя говорить при детях. Есть. И вот тут начинается катастрофа: их ёлка — семь футов в высоту. А всех этих украшений — ну, на фут дерева,разумеется если начать сверху. И этого просто ужасно мало. Потому что Питер никогда не отказывался от покупных елочных украшений, а Стайлз долгое время жил в бедности и тесных квартирах, и его елки всегда были маленькими, а теперь у них огромная елка с дурацкими правилами и без украшений. Видите? Самая настоящая ёлочная катастрофа. — Вообще-то, я бы сказал, что это рукодельный кризис, — торжественно заявляет Стайлз и направляется к выходу, по пути захватывая телефон, ключи и куртку. — Кто-нибудь готов совершить налет на магазин? — А можно мне надеть маску и поиграть в грабителя? — спрашивает Лора, уже откладывая книжку в сторону и вставая. Дерек, не нуждающийся в дополнительных стимулах, уже запихивает ноги в ботинки. — Можно, — великодушно разрешает Стайлз. — Но на этот раз мы включим свет. Никаких фонариков. Не думаю, что копы сочтут это забавным во второй раз. Питер! — Да, дорогой? — Я пришлю тебе список вещей, которые нужно собрать и расставить, пока нас не будет. — Конечно, дорогой. Дверь захлопывается, оставляя Питера с Эллисон, Корой и голой ёлкой. Он поворачивается к лучшей подруге своего мужа: — Каковы шансы, что сегодня мы хоть немного поспим? Эллисон весело хлопает его по плечу: — Ты же сам вышел за него замуж, помнишь? Питер чувствует, как его лицо немного тупеет, когда он машинально смотрит на своё обручальное кольцо. Оно до сих пор кажется немного непривычным, ведь прошло меньше двух месяцев с момента свадьбы. — Да. Так и было, — говорит он, и голос у него выходит мягкий. Эллисон изображает рвотные звуки. Кора подхватывает и, хохоча, падает с дивана. У Питера в кармане зловеще пиликает телефон. + Через два часа их редко используемая столовая превратилась в безумную рождественскую фабрику. Слева от Питера Элли раскатывает солёное тесто скалкой, вдавливая в него всё подряд: веточки растений, бижутерию и вообще всё, что обладает «интересной текстурой». Стайлз замешал тесто меньше чем за пять минут и без всяких рецептов, что Питера, если честно, немного пугает. Быть женатым на таком человеке — всё равно что жить с МакГайвером, только вместо самодельных бомб он вяжет для них чехольчики. Эллисон также присматривает за Корой, которая получила в своё распоряжение кусок теста — оно противное на вкус, но безопасное, и главное — его можно бесконечно швырять об стол. А это уже плюс для младшей в семье. Рядом с ними Дерек, сгорбившись над клубком пряжи и крючком, высовывает язык в уголке губ и вяжет крошечные рождественские носочки. Первый он делал полчаса, постоянно сверяясь с инструкцией, которую дал ему Стайлз, но сейчас он уже на третьем и с каждым разом у него получается всё быстрее. Питер подозревает, что к следующему выходным у них будет полноценный потоп из носков размером с палец. Стайлз временно отложил нитки и крючки, хотя клубки красного, золотого и белого цвета, раскиданные вокруг, говорят о том, что это ненадолго. Сейчас он складывает полоски бумаги в симпатичные корзиночки, ровно такие, чтобы в них поместилась одна конфета. Питер с ужасом представляет себе, как их дети пытаются вскарабкаться на елку, чтобы спустить последнюю корзину. — Дядя Питер, ты слишком медленный. Лора возвращает его к реальности, ткнув его в бок, прямо в то место, где находится татуировка. Дети делали это с тех пор, как он им ее показал. Просто... целятся в нее. Все время. Маленькие странные существа. Питер снова осторожно раскалывает грецкие орехи ножом и высыпает их в миску. Когда с этим покончено, он прикрепляет петлю из ленты по верхнему краю и снова склеивает орехи горячим клеем. После этого они отправляются к Лоре, которая вооружена разбавленным клеем, двумя видами кистей и искусственным сусальным золотом. По какой-то причине она в этом просто гениальна — украшает орехи быстрее, чем он успевает ей их подготавливать. Питер буквально тает от гордости: у детей странные, нишевые таланты — и это почему-то делает его по-идиотски счастливым. Чтобы вернуть себе авторитет, он ловит взгляд племянницы и нарочито медленно суёт в рот половинку ореха, жуя с задумчивым видом. Она не отводит взгляда. Он жуёт. Глаза слезятся. Наконец Лора моргает. Питер самодовольно ухмыляется, треплет ей волосы и передаёт орех, заранее припасённый за миской. — Грубиян, — шепчет она, быстро обнимает его за руку и снова принимается превращать орехи в произведения искусства. На другом конце стола Стайлз беззвучно шепчет: — Слюнтяй. Питер пожимает плечами, нисколько не раскаиваясь. + К концу второго часа Кора перестаёт изображать Халка — возможно, устали руки — и уходит играть в нечто, граничащее с насилием, с участием своих плюшевых животных и всех подушек, которые она смогла выдернуть из дивана. Питер оставляет ее в покое, потому что она в поле его зрения и спокойна. Всё в порядке. Эллисон, заняв все противни в доме готовыми солёными медальонами и кольцами, захватила теперь станцию «мини-корзиночки» и лихо плетёт объёмные бумажные звёзды. — Ну и что? Он на всех влияет, — бурчит она, когда Питер делает замечание. Дерек выглядит так, будто если кто-то попробует отобрать у него крючок — им придётся это делать посмертно. Лора тем временем уже прикончила все запасы сусального золота и теперь терроризирует Пинтерест Стайлза в поисках новых идей. А сам Стайлз сидит, и его длинные, ловкие пальцы вяжут одну за другой кружевные звёзды и луны из тонкой, яркой пряжи. Питер, возможно, слегка (а может и не слегка) страдает от... скажем так, "компетентностного фетиша". Стайлз с крючком, создающий красоту из обычной нити и воздуха — это его слабость. — Питер! — Да, дорогой? — Крахмал, вода, клей для рукоделия. — Прости, что? — Нам нужен крахмал, вода и клей для поделок. Ты мешай, я скажу, как. Ещё нужна кисточка. Пинцет, возможно. М-м-м. И пергамент, чтобы всё это сушить. — Сушить что? — спрашивает Питер, прищурившись. В ответ ему в лицо тычут звездочкой. — Звёзды, Питер! Звёзды! Одновременно с этим Лора машет телефоном, сияя: — Вот это! Смотри, вот это! Питер ловит ее запястье, смотрит. Телефон открыт на изображении кругов (венков?) из бисера. Он уверен, что видел такие бусы - большие, пластиковые и безвкусные - у Стайлза. Он вздыхает. — Я принесу тебе проволоку и плоскогубцы. Только не выколи никому глаз. — Не обещаю! — поёт Лора, пока он встаёт и идёт в логово Стайлза, простите, "творческую комнату", искать всё, что им нужно. + На ужин у них пицца. Хотя сегодня и не пятница. Все, кроме Коры, едят одной рукой, потому что творчество не ждёт. После еды Эллисон убирает всё со стола и уговаривает Кору пойти спать. Возвращается — и едва успевает сесть, как Стайлз уже командует: — Можешь начинать набивать носочки! Она отдает честь, как в армии: — Слушаюсь, сэр! К девяти Дерек уже дрыхнет, уткнувшись в кучу пряжи. На каждом пальце по носку, крючок торчит изо рта. Он пускает слюни. Лора отобрала у Питера кисточку — признала его непригодным для точной работы — и теперь сама крахмалит звездочки, месяцы, леденцы, колокольчики и прочие штуки, которые Стайлз творит из ниоткуда, без схем и почти без пауз. Питеру великодушно доверили нанизывать отсортированные бусины на заранее нарезанную проволоку. Эллисон прикрепляет ленточки ко всему, что закончено, с помощью иглы, клея или просто силы воли. Незанятый конец стола завален чулками, корзинками, орехами, звездами и венками из бисера. Соленое тесто должно сохнуть еще несколько дней. — Если запечь — потемнеет, — объясняет Стайлз. — А если дать высохнуть на воздухе, останется белым. Потом можно сухой кистью пройтись — золотым или красным цветом. — Можно купить ещё золотой фольги? — зевая, спрашивает Лора, и, пока прикрывает рот, умудряется размазать клей по щеке. Стайлз хмыкает, думает, кивает. Сам уже почти никакой. За пять часов они сделали украшений на всю ёлку. Может, и не очень густо, но до Рождества ещё две недели. Время ещё есть. И материалы. Питер даже не хочет знать, что они задумали с еловыми шишками и мини-помпонами. — Слушай, — задумчиво говорит Стайлз, — если мы добавим по бусине-заглушке с каждого конца, эти венки вполне могут стать и тростями. Питер вздыхает и тянется за катушкой с проволокой. — Кто-нибудь объяснит мне, что такое бусина-заглушка? + Полночь. Дети давно спят, Эллисон тоже — отказалась участвовать в дальнейших безумствах, сославшись на начинающуюся крафт-травму, и ушла в постель. Питер уже полчаса возится в комнате, наводит порядок, подметает, складывает вещи. Стайлз заканчивает последний кусок золотой нити, кисточка уже торчит из уголка рта, готовая накрахмалить её. Первые из его творений уже высохли. Питер плюхается на стул напротив и устало смотрит на стол. — Это было… много, — констатирует он, с хрустом в спине. Стайлз не отрывает взгляд от рук, и это верный признак усталости: — Но тебе понравилось. — Я не творческий человек. — Ты очень даже творческий. Просто не руками обычно. — Льстец. Это вызывает у Стайлза усталую, но искреннюю ухмылку. — А ты не знал? Питер хмыкает и погружается в странное состояние — не совсем сон, но и не бодрствование. Что-то среднее. Покой, может быть. По радио играет мягкий джаз, свет приглушён, пахнет клеем, краской и грецкими орехами. — Мне нравится, — говорит он тихо. — Тишина и покой? Он улыбается. — То, что мы все делаем это вместе. Половое созревание начинает потихоньку лупить Лору, и Питер отчаянно надеется, что она не вырастет из этого: делать поделки всей семьёй, читать младшим, подшучивать над родителями. Впрочем, он понимает, что это, скорее всего, тщетная надежда. Нечестно как-то. Он только что получил этих детей — и они уже взрослеют. Уже потихоньку ускользают. Всё это ещё совсем ново. И хотя уже крепкое, настоящее, надёжное — всё равно пока не ощущается привычным. Его счастье. Его дети. Его муж. Его дом — с шумом, красками, грязными кроссовками в прихожей, которые заставляют спотыкаться. Уже поздно. Скоро Рождество. Он, конечно, сентиментальный идиот, но он хочет заморозить этот момент. Дети — наверху, уставшие, счастливые, всё ещё липкие от клея и краски, Стайлз — здесь, напротив, делает то, что любит, и делится этим с ним. Даже Эллисон теперь часть всего этого. Она перестала говорить, что пора съезжать, и просто осталась. Питер прекрасно понимает, как она и Стайлз подходят друг другу: полжизни вместе, у них свои обещания, шутки. Она зовёт его «жёнушкой», он отвечает, что «переспал бы» — и ни одно из этих слов является тем, чем кажется. Но значит что-то. И Питер не собирается в это лезть. Он любит Эллисон по-своему. Не как сестру. Не просто как подругу. И не просто как соседку. Как-то всё сразу. Она — душа Стайлза, может быть. Или хотя бы лучшая подруга. И он её любит. За то, как она любит его детей. Его Стайлза. Как она танцует на кухне. И как смеётся, когда застает их с мужем целующимися, как школьников. Жизнь сейчас прекрасна. Стайлз отрезает нить, затягивает последнюю петлю с театральным жестом и роняет — ага, это леденец — прямо в смесь из крахмала, клея и воды. Берёт кисточку, равномерно распределяет, вынимает, промакивает бумажным полотенцем и аккуратно укладывает в конец целого ряда кружевных леденцов. Кисточку — в миску. Крючок — рядом. Всё это подальше от себя. Потом он тянется и буквально растекается в кресле, почти растворяясь в нём. Его пальцы ног сначала тычутся Питеру в голень, потом — в бедро. Питер наклоняется, берёт обе босые ступни и укладывает к себе на колени, ладонями обхватывает костлявые щиколотки и держит. — Я вижу, как ты думаешь какие-то очень нежные мысли, — говорит Стайлз, голос тихий, зубы прикусывают нижнюю губу, заставляя его пирсинг чуть блеснуть в свете лампы. Питер улыбается, вся та нежность просачивается в его взгляд, и он ничего не говорит. — Наше первое настоящее Рождество, — продолжает Стайлз. — Вообще-то, не совсем, — возражает Питер. — Технически, это третье. Может быть, второе с половиной. Определенно, по крайней мере, второе. — Нет, первое. Первое как настоящая семья. Я, мой муж, трое детей и Элли, которая — странная смесь между домашним питомцем и боггартом, живущим на чердаке. — Она добавит соль в твой кофе. Опять — Соль в кофе полезна. Убирает горечь. — Щепотка соли хороша в кофе. Но не три ложки, которые она положит в твой, если услышит тебя. — У боггартов нет сверхъестественного слуха. — А разве их слух не был бы, технически, сверхъестественным только потому, что они сверхъестественны и это их слух? — лениво замечает Питер. — Уф. Перестань занудствовать, уже за полночь. Питер слегка щиплет за щиколотку, которую всё ещё держит в руках. Они замолкают, их взгляды медленно утекают через широкий дверной проём в гостиную — к ёлке. Она сияет тёплым мягким светом, украшенная дюжиной стеклянных шариков, равномерно разбросанных по зелёной кроне, и двумя килограммами дерьмовых, тяжелых монстров из соленого теста спрятаны так близко к стволу дерева, как только Питер смог дотянуться. Если кто спросит — они слишком тяжёлые, чтобы вешать на внешние ветки. Это его официальная версия, и он будет её придерживаться. — Ты думаешь о том же, о чем и я? — внезапно спрашивает Стайлз, пошевелив пальцами ног. — Ты про то, что уже поздно, а нам рано вставать, так что пора бы лечь спать? — Аплодирую за использование слов "так что" — прямо Шекспир. Но нет, не об этом. Я о другом. Питер ухмыляется. + Его будят влажные, пухлые детские ладошки, которые колотят его по рёбрам. — Папа глупенький, не в кровати, — торжественно сообщает Кора. Питер слабо стонет — а потом резко осознаёт, что она, вообще-то, права. Он и правда не в кровати. Он — на диване, в гостиной, как будто ему не сорок лет. И вообще, как она сюда попала? — Ты спустилась сюда одна? — Нет, — сообщает Дерек, с видом одновременно гордого и раздражённого человека. Он падает на Питера всем телом и извивается, пока не погружается в узкую щель между грудью Питера и спиной Стайлза. На этом диване едва хватает места для двоих, не говоря уже о том, что двое детей пытаются раздвинуть их. Стайлз кряхтит и высовывает одну ногу из-под одеяла, чтобы опереться ею о кофейный столик. Питер снова погружается в дремоту, пока через некоторое время на его ноги не опускается еще один, более тяжелый груз, и Лора невозмутимо объявляет: — Эксклюзивные обнимашки — незаконны. Потом просто сворачивается клубком и засыпает. По крайней мере, она взяла с собой одеяло. Утром Питеру понадобится мануальный терапевт, чтобы встать с этого дивана. + Эллисон — тот самый раздражающий тип людей, которые обожают фальшивый звук затвора на телефоне и выкручивают его громкость на максимум. Питер подпрыгивает, когда он срабатывает, и получает в лицо кучу чьих-то волос. За ними — Эллисон Арджент, торжествующе трясущая телефоном. — Я могу выложить это в сеть и разрушить твою репутацию навсегда. Стайлз, с трудом удерживаясь на краю дивана, практически только за счёт силы воли и веса Лоры у них на ногах, бурчит: — Не угрожай моему любимому! — Бу-у, бу-у, — хихикает Кора, пихая Питера локтём. Этого хватает, чтобы все остальные проснулись. Они моргают, встречаясь с утренней зимней серостью — а потом замирают. Внезапно все они, толкаясь локтями, слазят с дивана и бросаются к ёлке. На ней всё ещё нет украшений из соленого теста, которые сделала Эллисон, и нет высохшего кружева, и всего остального, что они придумают в ближайшие несколько недель, но всё остальное на ней есть. Бусины, бумага, пряжа, проволока, пластик — всё, что они сделали за последние двенадцать часов, теперь сверкает на ветках. Оно сияет, блестит, переливается и искрит. — Это хорошее правило, — говорит Питер Стайлзу, совершенно не в тему. Но тот всё равно понимает, подползает ближе, устраивается уютно, прижимается. — Слюнтяй, — бормочет тот. — Ничего подобного, — возражает Питер, хотя никто в это не поверит. — Я просто люблю Рождество. +