Письмо с признанием в любви
5 апреля 2025 г., 21:35
***
В гримёрке душно, только отгремели один концерт, а завтра нужно выложиться настолько же, на все сто процентов, но уже в другом баре Питера. Их группа маленькая, что по количеству участников, что по популярности среди других музыкальных исполнителей. Диму, который был при группе (или правильнее сказать, дуэте?), кажется, никогда не волновало, сколько людей они набирают. Он просто кайфует от музыки, от выхода на сцену и даже от усталости после концерта. Антону стоило бы у него поучиться. Они играют вдвоём уже третий год, а Антон всё продолжает при выходе на сцену мысленно пересчитывать глазами людей в зале. Людей, которые обращают на них внимание, людей, которые пришли именно потому, что они здесь выступают. Дима говорит, что деньги есть деньги, а Антон дико устал играть где-то на фоне. На фоне чужих разговоров, на фоне чьего-то ужина. Он писал эту музыку, текст песен не для того, чтобы звучать на фоне звона стаканов и чьего-то рассказа о новой паре обуви или хвастовства о новой склеенной девчонке. Всё продолжает вглядываться в лица, пересчитывать людей, приходящих именно за его музыкой. Запомнил уже тех, кто приходит постоянно, тех, кого можно было бы назвать поклонниками его творчества. В один момент показалось, что их на самом деле много. А потом подруга вытащила на концерт другой группы, и Антон увидел, что такое «много» на самом деле. Кажется, с этого всё и началось. Каждый новый концерт не заряжал, а скорее высасывал силы. Потому что Антон от своей же музыки отвлёкся. Начал смотреть на количество людей… — Что будем играть для затравки внимания завтра? — развалившись на диванчике в углу гримёрки, спрашивает Дима, вырывая из мыслей. — Что? А, не знаю пока. «Для затравки внимания». Раньше Антону не было от этого так тошно. Они пользовались этим трюком всё время и никого из них двоих это не смущало. Людям нравится находить знакомый мотив, слушать музыку, которую они знают, слышали уже где-то. То ли из-за ассоциативного ряда, то ли из-за того, что, поглощая старое, не надо напрягаться, можно расслабиться. Вот Антон с Димой и придумали эту «притравку»: играли какую-нибудь мелодию или песню из известных фильмов, сериалов, видеоигр. Это привлекало внимание тех, кто пришёл не к ним. Но, как правило, стоило начать играть своё, как их внимание тут же уходило. Для своих же, для своей аудитории это было приятной традицией, которую, как оказалось, воспринимают как разминку для голосовых связок Антона и их пальцев с Димой. Их внимание никуда не исчезало, когда они начинали играть своё, но что-то скребло мерзко под рёбрами. — Я пойду домой, вымотался, — вздыхает Антон, пряча электрогитару в чехол. — Плечи болят. — Полежи в горячей ванне перед сном, это здорово расслабляет. — Ага. — Шаст, — с уже слышным беспокойством окликает Дима. — Опять загоняешься? Сегодня было больше людей, чем в прошлый раз. — Мне так не показалось. — Ну, в таком случае, тебе стоит тоже купить очки, — хмыкает Позов. У Антона всегда были проблемы с доверием к людям. И Дима оказался с ним в группе, пожалуй, в основном по причине того, что они были близкими друзьями всю жизнь. Другим свою музыку Антон бы не доверил. Когда заходили разговоры о том, что группе нужен ещё хоть кто-то, Антон обрубал тему на корню. Что, если они возьмут не того человека? Что, если возьмут безответственного, который будет вечно задерживать, опаздывать, подводить? Что, если возьмут какого-нибудь вора, с которым потом за авторские права будут судиться до пустого кошелька? У Антона проблемы с доверием к людям, поэтому в его группе играет единственный друг, которому он доверяет безоговорочно. Проблемы с доверием, поэтому Антон сам приезжает на все площадки, чтобы перед выступлением проверить звук раз этак пять, а то и все десять. У Антона проблемы с доверием, поэтому он до сих пор не связался ни с каким типа менеджером для продвижения в сети. Не считая игры на синтезаторе, чем заняты руки Димы, всё остальное Антон делал сам. И речь не о написании музыки и текстов даже. Он лично договаривается с организаторами без всяких там менеджеров. Он сам оформляет альбомы, делает им обложки, заливает на ютуб. Да и лого группы даже сам рисовал. Дима никогда не возникал на этот счёт, только просил не перегружать себя за раз, но не просил отдать эту работу кому-то другому. Знает, что Антону так спокойнее. Но, кажется, за последние месяцы Шаст слишком устал. Ещё и тот чёртов концерт, на который было не протолкнуться от толпы народу. Чужой концерт. И их полупустые залы… Ванну дома Антон не принимает, ополаскивается быстро в душе и валится в кровать. Скоро этот альбом себя износит, а для нового… У Антона есть идеи, но слова не вяжутся с собой, а вместо привычно легко складывающегося музыкального мотива — гудящая тишина в голове. Антон не спит до рассвета, вспоминая очень старые слова парочки человек из прошлого. Слова из разряда: «Ну не знаю, а может, всё-таки попробуешь себя в чём-то другом?». Они так пытались завуалировать что-то вроде «Ну и хуйню ты сочинил». Может, до сих пор хуйню и сочиняет, раз на их концертах так мало людей.***
— Выглядишь так, будто всю ночь камни на горбу таскал, — прямо говорит Дима, когда они встречаются привычно за полтора часа до концерта. Может, лишь фигурально, но Антон явно таскает именно камни. И скоро они его точно задавят. Сколько времени он потратил на музыку? Хотел бы сформулировать «сколько ей посвятил», но пессимистичный настрой в последнее время подбирает угодные себе формулировки. — Не знаю, стоит ли это всё того, — тихо говорит Антон, прикрывая глаза. — Иногда мне начинает казаться, что даже тебе, который со мной играет, не нравится эта музыка. — А играю я потому, что ты мой друг, да? А ты уверен, что знаешь меня, Шаст? Антон усмехается тихо уголком губ. Да уж, Дима не тот человек, который столько времени занимался бы чем-то, что ему не по нраву, чтобы кого-то не обидеть. Прямолинейнее «Прямой линии». Хотя, как по мнению Антона, много чего прямолинейнее и честнее этого. — Если бы мне не нравилось, я бы не играл так долго. А вот в то, что мои некоторые правки в мои партии могут не нравиться тебе, но ты не скажешь, в это поверить легко. Это ты у нас мальчик, который никого не обидит. — Мне нравятся твои правки, — беззлобно закатывая глаза, улыбается устало Антон. — Да-да. Вот только, если бы не нравились, ты сказал бы то-о-о же самое. — Не… Ладно, ты прав. Но мне правда нравятся твои правки. — Поверю. Но только потому что у меня хорошее настроение сегодня, и я не хочу его портить, — щёлкая шутливо по носу, усмехается Дима. — Как мне доказать тебе, что то, что ты делаешь, нужно? Что я должен сказать, чтобы ты поверил? Я бы сказал своими словами… Ах да, я уже говорил. Сто раз. — Когда что-то нужно, это заметно. Я видел, как выглядит «нужное»… — Скажу Ире, чтобы тебя больше никуда не приглашала. — Чтобы я продолжал жить в своём минимирке в иллюзии того, что я пиздатый, востребованный музыкант? Хах, ну да, флаг мне в руки. — Шаст, я уже говорил. Ты путаешь индустрию развлечений и искусство, это не одно и то же. — Музыка есть музыка. Это и развлечение, и искусство. В 19-ом веке как было? Моцарт ебашил «треки», и это было и искусством, и главным хитом тогдашних вечеринок. — Во-первых, Моцарт жил в 18-ом веке. Во-вторых, терпеть не могу его музыку. В-третьих, давай не будем сравнивать метлу с роботом-пылесосом. Прогресс не стоит на месте, всё меняется, Шаст. Раньше что-то было вот так, но это не значит, что так оно до сих пор. Сейчас всё разделилось на массовое и эксклюзивное. На личное и публичное. И твоя музыка она как раз относится к первому, к личному. — Значит, пора переключиться на публичное. — А ты сможешь? — серьёзно спрашивает Дима, упирая руки в бока. — Не привирая, чтобы не проиграть мне в споре, честно, Шаст. Ты сможешь писать музыку не о том, что у тебя болит, а о заднице какой-нибудь брюнетки? Сможешь? — Практически — смогу. Но это будет концом моей души, — тихо говорит Антон, после сжимая зубы. — Давай поговорим на конкретных примерах. Возьми песни лампабикта и Артура Пирожкова. Посмотри на разницу в количестве аудитории. И дело даже не в том, что что-то типа лучше, а что-то хуже. Первое — искусство, второе — развлечение. И судя по цифрам, больше востребовано развлечение, чем переживание боли через искусство. Не знаю, показатель чего это, я не психолог, не социолог. Просто так есть. Может, кто-то не хочет видеть проблемы, может, кто-то предпочитает от них прятаться, а кто-то слишком тупой, чтобы понять, что проблема существует. Но пока есть люди, которые хотят видеть проблемы, понимать, что они не одни с этим всем, пока есть люди, которые хотят пережить, а не спрятаться и забыть, такое творчество, личное, будет нужно. Твоё творчество будет нужно, Шаст. — Наверное, — тихо говорит Антон. — Но я перестал верить в то, что это что-то меняет. И новых людей нет. И всё это… Заставляет думать, что на самом деле в этом нет никакого смысла. — В этом больше смысла, чем в том, чему ты так завидуешь, — с тяжёлым вздохом качает обречённо головой Дима. — Мальчики, вы готовы? — громко спрашивает женский голос местного организатора за дверью гримёрки. — Готовы! — Так что играть из чужого-то будем? — У меня настроение на репрайс «Обещания» из «Сайлент Хилла». — Позитивненько, — морщится Дима. — Но ладно, погнали. Начинается всё как обычно. Приветствие, пара вступительных слов. Играют притравку для привлечения внимания новых людей, случайных посетителей бара. Может, Поз и прав, людей и правда немного больше. Но в основном Антон видит всё те же лица. Находит и своего «друга» для отвлечения от волнения. Несмотря на количество отыгранных концертов, Антон до сих пор волнуется, не знает, куда смотреть, чтобы не встретиться взглядом с кем-то из толпы, но при этом и не смотреть в дальнюю стену, как учила наставница в музыкалке. Антону важно смотреть на людей, хоть и сложно. Идеальным решением этой проблемы стал один из постояльцев их концертов. Мужчина на вид немного старше Антона, может, Димин ровесник. Он приходит на каждый их концерт последние два года. Его заметить среди кучи глаз было несложно: почему-то его глаза всегда закрыты во время выступлений. Антон даже думал, что этот мужчина может быть их активным хейтером, который демонстративно засыпает от скуки. Но нет, судя по выражению лица и открывающимся после окончания последней песни глазам, мужчина так лучше воспринимает музыку. Шаст только после «знакомства» с этим персонажем заметил, что сам делает так же, когда слушает музыку, которая ему нравится: закрывает глаза и пропускает через сердце. И пусть с закрытыми глазами, но Антон знает, что как минимум один человек здесь слушает с открытым сердцем и душой. Они не знакомы лично, но тем не менее Антоном этот мужчина уже воспринимается как кто-то близкий. То ли из-за чувствования его музыки, то ли из-за того, что мужчина был на всех их концертах, как попал на первый, а может, из-за того, что Шаст смотрит на него неотрывно, когда играет и поёт. Если бы этот человек открыл внезапно посреди песни глаза, у Антона, наверное, от паники бы собственный текст из головы бы вылетел. Такая реакция, как он уверен, была бы и в том случае, если бы в один момент этот человек не появился на концерте. Вторую неделю они играют в разных местах одно и то же. Разве ему не надоело слушать их музыку?***
— Спасибо за этот вечер, мальчики, — говорит организатор, отдавая оплату наличкой. — Бармен просил передать, что будет рад сделать вам коктейли за свой счёт. Ему очень понравилось. — Вот такая новая аудитория нам нужна, — усмехается весело Дима. — Спасибо, мы подойдём выпить попозже, — Антон дожидается, пока организатор оставит их с Димой в гримёрке тет-а-тет. — Хорошее стечение обстоятельств, я как раз хотел набухаться. — Блять, Шаст, а мне домой надо… — А, да? Ну ничего, — неловко пожимает плечами Антон, стараясь спрятать разочарование. — Тогда не набухаюсь, а немножко выпью, потрынжу с барменом. — Я буду завтра вечером свободен, обещаю, свожу тебя выпить, угощу, — взбадривая, встряхивает за плечо Дима. — Ну раз такая песня, то я даже рад, что тебе надо домой, — усмехается Антон. — Блять, опять глаз начал дёргаться. Что за хуйня, когда ж это кончится? — Слушай, а ты магний сдавал? Анализы, я имею в виду. Может, надо таблеточки попить? — Да это от нервов. — Тогда успокоительных таблеточек попить. Шаст. Решай с этим что-то. — Да-да, решу, иди уже, — фыркает с улыбкой Антон. — Кате привет. — Не буду передавать. А то она позовёт тебя завтра на какой-нибудь тортик, а это значит, что мы не сможем по-мужицки побухать. — Задница ты, Позов. — Да-да, я знаю, что ты меня очень любишь. Я побежал. — Давай, удачи, — взмахивая ладонью, прощается с умчавшим Димой. Посидев в гримёрке ещё с полчаса, тупо повтыкав в стену, Антон всё-таки выходит и идёт к барной стойке. — О, я уже думал, не придёшь, — расплывается в улыбке бармен. — Это было очень круто, охеренно играете, меня аж за душу взяло. — Ага, спасибо, — тихо отвечает Антон. Когда он перестал верить в эту похвалу? — Мой друг сбежал, так что я тут один на две порции выпивки. Можно же за него выпить? Ну, в смысле, вместо него. — Да я готов тебя весь вечер угощать, сколько захочешь, — посмеивается бармен, придвигая Антону карточку со списком напитков. — Так правду говорят о музыкантах и любви к выпивке? — интересуется по-доброму насмешливо голос сбоку. Антон переводит уставший взгляд к рядом сидящему мужчине и чуть не валится с неожиданности. — Ух ёптыть, блять, — вовремя схватившись за стойку, выпаливает, краснея. — Такое ощущение, что это не я встретил неожиданно за одной барной стойкой с собой музыканта, на чьи все выступления хожу, — смеётся в голос мужчина, вгоняя Антона ещё сильнее в краску. Кажется, Антон впервые видит его глаза. Вблизи и так, чтобы была возможность разглядеть цвет, уж точно. Если бы этот человек слушал его с открытыми глазами, Антон бы точно позабыл все свои песни. Такого яркого голубого он ещё ни у кого не видел. — Простите, растерялся, — отводя с трудом взгляд, бормочет Антон. — Лучше на «ты», если можно. Арсений, — протягивая руку, улыбается широко. — Антон, — принимая с радостью рукопожатие, улыбается Шаст. — Да, я в курсе, — посмеивается Арсений, с улыбкой разглядывая лицо. — Я бы начал говорить что-то вроде «обожаю ваше творчество», но я уже сказал, что хожу на все ваши выступления. А это говорит само за себя. — Если честно, я какое-то время думал, что ты «нелюбитель», который приходит показательно поспать во время концерта, чтобы продемонстрировать скуку от музыки, — нервно усмехается уголком губ Антон. — Поспать? — удивлённо хлопает глазами Арсений. — А, ну… Ты всегда с закрытыми глазами. Но я уже понял, что так лучше чувствуется музыка! — спешит сказать Шаст. — Я позже и за собой подметил, что глаза закрываю, когда слушаю песни. — Меня, наверное, больше удивляет факт того, что ты меня запомнил с концертов… — А как не запомнишь, — смущённо буркает Антон, ворочая пальцами стакан виски, звеня о стекло кольцами. — Я всех, кто приходит на каждый концерт, запоминаю. Всех активных комментаторов в группе в «вк» запоминаю. Всех людей, попросивших когда-то сфотографироваться или что-то подписать. — Либо у тебя уникальная память, либо, говоря «всех», ты привираешь, — с хитрой улыбкой тянет Арсений. — У вашей группы не так мало поклонников. — Да будет… Я видел, что такое «немало», у нас, ну знаешь, такое… От внимательного, изучающего взгляда Арсения становится как-то неуютно, не по себе. Антон передёргивает плечами, выпрямляясь по струнке, плечи расправляет, храбрится. Но плечи болят от усталости, быстро ссутуливается. И вряд ли эта усталость идёт от тяжести гитары на сцене. — Разве количество так важно? — тихо спрашивает Арсений, опуская взгляд к своей выпивке. — В таком мире живём. Творчество творчеством, а деньги и популярность нужны. Мы живём в мире цифр, а количество аудитории, прослушиваний — часть этих цифр. Для меня… Очень важная часть. — Не хочу прозвучать грубо, но думаю, тебе стоит разобраться, что важнее: сама по себе аудитория или всё-таки её количество. — Будто это раздельно друг от друга идёт. — Да, — уверенно кивает Арсений, чуть хмурясь. — Хм, Антон… Могу же я по имени? — Да, конечно. — Хорошо. Скажи, выбирая себе врача, ты будешь смотреть на количество у него подписчиков в инсте или на то, что он кому смог вылечить? — Сколько он смог вылечить. — То есть, врач, вылечивший сотню обычных простуд, в твоём рейтинге выше врача, вылечившего всего две онкологии? — Получается, это разные врачи, разные специалисты, а сравнивать зубра с волком как-то странно. — Не странно, если определиться, в чём мы их сравниваем. Если мы говорим об охоте, то люди предпочтут искать добычу в зубре, но не потому что с него больше мяса, а потому что он больше, в него проще попасть, а ещё он менее опасен. Даже раненный волк может нагнать охотника и сделать ему очень и очень больно. И пусть вы назвали группу «Два ворона», а всё-таки вы волки. — Это подводка к какому-то мему про волков? А то я пока не улавливаю суть метафоры… — Не многие выберут вашу музыку, потому что она может сделать неожиданно очень больно. Но она же и лечит. Только лечит не то, чем страдает каждый человек. У врача, лечащего обычную простуду, больше «поклонников», потому что простывают все, так и с исполнителями с миллионной аудиторией. На зубра будет охотиться большинство, потому что он прост и понятен, так и с популярным творчеством. — Ага, а мы онкологи-волки, круто, — хмыкает кисло Антон, запивая горечь на сердце. — То есть, цифры в прослушиваниях важнее помощи людям? — в голосе Арсения отчётливо слышится зарождающееся разочарование. — Нет, — твёрдо и честно отвечает Антон. — Я просто не понимаю… Действительно ли в этом дело. — В смысле? — Действительно ли дело в смыслах, а не в качестве, в стиле музыки? Может, будь даже другой жанр, это было бы более востребовано? — Нет, дело в смыслах, — мягко улыбается Арсений. — Дело в том, что большинству людей повезло жить спокойно с закрытыми глазами, не сталкиваться с многим из того, о чём ты поёшь. Повезло не видеть, что происходит в мире, с людьми и не только. А малейшая мысль из разряда тех, о которых ты поёшь, делает трещину на их счастливом куполе иллюзии идеального мира, полного счастья и беззаботности. Так повелось, Антон, люди не хотят смотреть проблемам в лицо, они хотят от них отвлекаться. Это часть человеческой психики. — Но ты же человек. Но у тебя по-другому. И я человек. И много, кто ещё. — Всё-таки «много»? — хитро улыбаясь, тянет Арсений. — Недостаточно много, — уклончиво качает головой Антон. — То, что ты сказал, конечно, должно успокаивать и вдохновлять, но в моей голове всё равно всё подвязывается к цифрам и… — Ты высказываешься в песнях против системы, но при этом сам себя в неё загнал, — усмехается тихо Арсений. — Равняться на цифры, тебя же, как и многих других, к этому попросту приучили, Антон. Оценки в школе, количество баллов на тестировании, рейтинг чего-то в количестве звёздочек… Пошли, — резко спрыгивая со стула, машет рукой Арсений. — Что? Куда??? — Пошли-пошли, покажу тебе кое-что, — подхватывая на плечо рюкзак и быстро уходя в сторону выхода, бросает Арсений. Антон озирается потерянно по сторонам, выливает залпом в себя остаток виски и, попрощавшись с барменом, убегает вслед за куда-то рванувшим чудиком. — Если что, бармен свидетель, что я ушёл с тобой, — предупреждает Антон. — Ага, я в курсе, я уже дал ему взятку. Боже, да шучу я, расслабься, — смеётся в голос, глядя на вылупившегося Антона. — Куда мы идём? — Идти совсем недолго, так что просто потерпи, — игриво подмигивает Арсений, озираясь коротко через плечо. — Расскажу тебе всего одну историю. Хорошо, что сейчас ночь, не будет лишних глаз. — Совсем не подозрительно и не страшно. Подожди, я маме позвоню сначала… — Да не собираюсь я тебя убивать, — фыркает весело Арсений, подхватывая под локоть. — Пошли. Осталось совсем немного. Ну, Антон и идёт. Правда с каждым пройденным тёмным переулком ему это нравится всё меньше и меньше. Не сказать, что нравилось изначально… Позади одного двора-колодца Арсений останавливается у стены дома, озирается суетливо по сторонам, потом лезет к стене. Ну отлично, закладчик, сейчас будет Антону дурь толкать. И чем он вообще думал?.. — Кто-то опять её поднял, — фырчит недовольно Арсений, смотря хмуро вверх. — Закладку? — Что? Ты за кого меня держишь??? Лестницу! — вскидывая ладонь вверх на сложенную железную лестницу у стены дома, восклицает Арсений. — Ты ведёшь меня на крышу??? — На очень значимую крышу, — выставляя вперёд указательный палец, тянет Арсений. — Мы знакомы меньше часа, ты понимаешь, что вообще я думаю? — Понятия не имею. Подсади меня. — Ладно, — разводит руками Антон, становясь у стены, полусогнувшись. Он складывает ладони для подсадки, чуть приседая, упирается крепко ногами в землю. Когда стопа Арсения становится в лодочку из пальцев, подсаживает его, с силой подкидывая повыше. Чудик цепляется за поднятую сложенную лестницу ловко, будто каждый день это проворачивает, раскладывает одним только движением. Низ лестницы с грохотом ударяется об асфальт. — Чего застыл? Лезем наверх! Таких наполовину бунтарских приключений в жизни не было с переезда в Питер. Оглядываясь быстро по сторонам, чувствуя прилив адреналина, Антон только усмехается, коротко качнув головой, и лезет вслед за Арсением наверх. — Если ты хотел показать романтичную панораму, чтобы меня склеить, то ты облажался с точкой обзора, — посмеивается охрипло Шаст, забравшись и тут же закуривая. — Вид говно. — Согласен, — беззлобно закатывает глаза Арсений, улыбаясь. — Но мы здесь не совсем за видом. Видишь ту площадку внизу? Антон щурится, вглядываясь в тёмную, заброшенную сейчас площадку небольших размеров, маленькая сцена для выступлений на открытом воздухе. Выглядит знакомо… — А, бля, точно, мы здесь с Димой выступали два года назад. На каком-то фестивале… Пива? — морщится тут же Антон. — Смутно помню тот вечер. — Ну да. Это же был фестиваль пива, — усмехается Арсений, пожимая плечами. — Э-э-э, нет, я не нажирался тогда. Просто уже давно было. — Я вас услышал здесь в первый раз, — почему-то переходя на шёпот, усаживаясь на край крыши, с тоскливой улыбкой говорит Арсений. — Вот как, нарушили тишину твоего места, — усмехается тихо Шаст. Зажимает сигарету между зубами и усаживается аккуратно на край неподалёку от Арсения. — Я рад, что тогда вы нарушили тишину, — смотря на Антона, улыбается чуть шире, но всё с той же грустью. Ночной ветер красиво треплет тёмные волосы, оранжевый свет переливается каштановым в прядях. Глаза отливают кобальтовым, в рыже-чёрном ночи не светятся голубым, как то было в баре. — Неужели количество поклонников действительно так важно, когда знаешь, что по-настоящему кого-то спасаешь, пусть их и не так много, как тебе кажется? — Мне важно. Правда важно то, что это кому-то помогает. Я не обесцениваю, хотя, если честно, часто думаю, что люди приукрашивают то, как на них повлияла какая-то песня. — Приукрашивают? — хмурясь, спрашивает Арсений, резко опуская голову, не смотрит в глаза. — Ну… Хотят возвысить твою значимость, чтобы подбодрить. — Ты не веришь в то, что действительно кого-то мог спасти своими песнями? От этого вопроса у Антона начинает щипать в носу, жечь глаза. Он мотает головой как-то неоднозначно, не то отрицательно, не то соглашаясь. Сам не знает. — Разве нет какой-то песни, может, книги, фильма, который в один день спас от чего-то тебя? — Скорее, я как раз тот любитель отвлекаться в том, что касается потребления историй. Хотя, если мне говорят, что вот в этом фильме поднялась такая-то тяжёлая тема, я обычно иду смотреть. Но такие истории будто сами тебя находят, не ты их ищешь. — Можно сказать, что твои песни в тот день тоже нашли меня, а не я их, — коротко взмахивая рукой в сторону сцены внизу, шепчет Арсений. — У тебя нет каких-то любимых историй, которые заставили бы задуматься о чём-то тяжёлом? Может, до сих пор крутятся в голове… — «Голодные игры», — честно отвечает Антон. — Мир «Гарри Поттера» всегда был для меня надёжным бункером, там я мог спрятаться в мире волшебства, отвлечься от всего, но «Голодные игры» — то, что не прятало, а говорило «не прячься». История, которая сказала мне: «Не молчи, пой. Если все вокруг молчат, стоит тебе заговорить, запеть, найдутся те, кто, оказывается, думал так же, и они запоют вместе с тобой. Будут сражаться вместе с тобой». — Как красиво, — шепчет с улыбкой, выдыхая с прикрытыми глазами, Арсений. — Тебе стоит почаще вспоминать об этой вселенной, она шепчет или кричит, не знаю, но она говорит тебе правду. Вот скажи, вряд ли ведь в этой истории ты сопереживал разодетым цветастым богачам. — А кто им сопереживал, — ворчит Антон. — Конечно, ты сопереживаешь простым людям из дистриктов. — Ты ведь сам всё прекрасно знаешь и понимаешь, Антон, — усмехается тепло Арсений. — Знаешь, что важно для тебя. Почему пытаешься лезть к тому, что не имеет для тебя никакого значения? — Что ты имеешь в виду? — Слава, большое шоу, популярность — это для цветастых богачей, Антон. А тебе важнее серая реальность, где у людей грязь и кровь под ногтями. И я часть этих людей. Твоя аудитория. Арсений затихает на какое-то время, давая переварить свои слова. Прочувствовать их. — Два года назад я был здесь, на этой крыше, — спустя неизвестное количество времени шепчет Арсений, смотря на пустующую сейчас сцену. — Один. В не лучших чувствах и мыслях, которые… Я не очень умею переживать свои чувства, как бы это ни звучало. Я был таким уставшим и у меня так болела душа, что… Я не знал, что с этим делать. Я думал, что я один с этим всем, с этими мыслями, с этой болью, с этой… темнотой. А тут вы с музыкой и… Ко мне будто бы снизошёл огонёк света. Кажется, история звучит довольно банально, — грустно усмехается Арсений. — Я бы не смог покончить с собой, но настрой был весьма суицидальный, — хмыкает мрачно. — Я забирался на разные крыши Питера с мыслью «А достаточно ли здесь высоко, чтобы?..». Всегда находил какие-то оправдания. В тот день оправданием стал фестиваль. Подумал, как-то эгоистично испортить праздник тем людям своей размажённой тушкой на асфальте. И… Просто сидел, думал. На самом деле никакой тишины тут не было, было дико шумно. Но в этом бесконечном гуле я чувствовал себя безумно одиноким. А потом ваша группа и… Знаешь, я заплакал тогда спустя, наверное, лет десять? Не уверен… Мне слёзы тяжело даются, но твоим песням легко удавалось меня на них пробить. И в этом для меня было так много свободы. Вся жизнь стала засухой, а твои песни — громом в небе, и вот я — тучка, плачущая дождём, — усмехается тихо, качая головой. — Звучит, наверное, нелепо. Антон не знает, что сказать. У него в горле ком, в голове словесный запор, который случается часто в те моменты, когда надо бы поддержать, но будто какой-то блок на слова, остаются только эмоции. Сочувствие, горечь, тоска и даже боль. — Знаешь, вообще-то мне было обидно услышать то, что ты сказал в баре, — смеётся Арсений, ударяя шутливо кулаком в плечо. — Цифры его волнуют. Цифры, когда… Когда делаешь то, что лечит души. Когда пишешь песни, позволяющие увидеть, что ты с чем-то не один. Когда говоришь о важном, вселяя в сердце воодушевление, решимость. Арсений зажимает резко пальцами уголки глаз, буркает что-то неразборчивое, но абсолютно точно недовольное. — Ну вот, опять довёл меня до слёз. И даже не песней. — Прости, — шепчет Антон, жмурясь. — Точно ли ты должен извиняться передо мной, Антон? Просто подумай… Я, конечно, не очень-то и знаю тебя как человека, но я уверен, что с такими-то песнями плохим человеком ты быть не можешь. Я не знаю, что ты за человек, но знаю, что добрый. И я знаю, что ты не поставишь свою зависть чужим цифрам выше своего творчества, своей аудитории и вот таких историй, как моя. Но мне почему-то… Мне очень важно, чтобы ты не сомневался в значимости того, что делаешь. «Ведь даже в полной темноте нужно найти свет, за ним идя, домой вернуться, к тем, кто не даст в сомненьи захлебнуться», — с улыбкой цитируя Антону его же песню «Надежда», говорит Арсений. — Твои сомнения из-за того, что ты не осознаёшь свою значимость, а не из-за того, что не те цифры. — Всё, что ты говоришь… Я, вроде как, это знаю, оно и так в моей голове было, но что-то пошло явно не так, раз я начал сомневаться в том, в чём сам был уверен так долго. — Возможно, тебе стоит быть более открытым со своей аудиторией, чтобы они тебе напоминали вот это всё, — показывая ладонью на себя, усмехается Арсений. — А то забыл как каша дома пахнет. — И не говори… — Может, нас не так много, но, как по мне, в этом есть отдельная эстетика, что ли. Своя атмосфера. Эта музыка, эти концерты — пристанище, в котором я чувствую себя в безопасности, но не как в изоляторе, а как в госпитале. Ты под защитой, тебя вылечат, а ты сам среди таких же раненых, которые знают, что ты чувствуешь. Каждая твоя песня о чём-то важном, понимаешь? Нет песни ни о чём. Ни единой. И может, некоторые песни говорят о том, что кажется само собой разумеющимся, но даже это порой нужно услышать и прочувствовать. Ты очень далеко зашёл, Антон. И с каждым альбомом заходишь всё дальше, а вместе с этим всё глубже в сердце. Только подумай, — смотря в глаза, озорно улыбается Арсений, — мы познакомились вот здесь, на ёбаном фестивале пива, где ты пел о важности честности, разговоров, болезненном неравнодушии и неумении любить моменты одиночества из-за страха оставаться наедине со своей головой. — Первый альбом вышел до этого фестиваля, — с улыбкой качает головой Антон. — Но с ним ты выступал тогда. И я рад, что познакомился с твоими песнями с первого альбома, чувствую себя ВИП-поклонником из-за этого. Антон тихо смеётся, покачивая головой. — «ВИП» расшифровывается как «очень важная персона», а для меня каждый человек важен. — Вот почаще это говори, — чуть морщась, кивает деловито Арсений. — А то в баре я что-то другое слушал. — Я дал слабину, — шмыгая нервно носом, вскидывает голову Антон. — Больше не давай, — шёпотом с улыбкой просит Арсений. — Ты зашёл так далеко, начал поднимать в песнях более острые темы, я бы даже сказал… Более опасные темы, Антон. И при этом сомневаться в значимости своего творчества? Хм, а может, всё-таки скинуть тебя с этой крыши? А то что-то ты меня бесишь. — Ха-а-а, — тянет саркастично Антон. — К кому-то люди приходят, услышав в топ-чартах, но к тебе приходят по зову разбитого сердца, чтобы его исцелить. Давай, как ты сказал, не будем сравнивать зубра с волком. — Вообще-то, их можно сравнивать, если определиться, в чём, — нарочито поучительно тянет Антон, поднимая указательный палец, повторяя за Арсением. — Я выбираю сравнивать в значимости. Ита-а-к, — тянет Арсений, делая вид, что раскрывает какую-то книжицу и принимается в ней что-то помечать. — Лечит души, даёт людям понимание, что они с чем-то не одни. Поднимает важные темы. Не молчит. Высказывает то, за что может уже сейчас сесть за оскорбление кого-то там свыше, — машет рукой в сторону неба Арсений, закатывая глаза. — Разделяет с людьми чувства. Даёт пережить эмоции даже сухарям вроде меня. Хм… Ну да, Антон, ты прав, что-то как-то незначительно получается. — Да-да, я понял, — посмеивается тихо Антон, пихая легонько плечом. — А ты не сухарь. — В плане самостоятельного переживания херовых эмоций — сухарь. Вот что есть выгорание хлеба, если не становление сухарём? — Что?.. У Антона на лице сейчас однозначно должен появиться значок загрузки. Что есть выгорание хлеба, если не становление сухарём… Выгорание хлеба… Сухарь — это хлеб, высушенный в печи. Выгорание. Хлеба. Сухарь. — Боже, — прыская со смеху и прикрывая ладонью лицо, тянет Антон. — Дошло? — Ты и не хлеб, — качает головой Антон. — Ты булочка с корицей. — И они тоже превращаются в сухари, — чуть смущаясь, бормочет Арсений. — Спасибо, — шепчет, улыбаясь, Антон. — Да не за что, ты главное слабину вот такую не давай, — смущённо ворчит Арсений, утыкаясь взглядом в свои прорванные на коленях джинсы. — Ты просто не для всех, Антон. И это круто. Китч — отстой, то ли дело авангард. — Авангард — это же хоккейный клуб, причём тут? — Ага, омский. А я омич, вот как раз и решил приплести, пофиг, что не к месту. Боже, Антон, авангард — это течение в искусстве. — А-а-а. — У авангарда тоже не было толпы фанатов. Авангардисты были толпой чудиков, которые поставили эмоциональное выше реалистичного материального. Сейчас-то, конечно, на выставки авангардистов очереди в три ряда, но в своё время… Мало того, что поклонников у них много не было, так у них были очереди из хейтеров. Так что, считай, тебе повезло, что вашу группу не поливают говном. — Да уж… — Есть распиаренные историками живописцы вроде Ван Гога. Да, при жизни у него не было ничего, кроме абсента, шизы и одного уха, но вот в наши дни… Если честно, меня подзаебало то, как его картины пихают в качестве принтов на всё, что только можно. Так, я отвлёкся. Хотел сказать, что вот он получил в итоге известность, но есть ведь и десятки крутых художников, которые так и остались в тени. Секунду, — Арсений вытаскивает быстро из рюкзака телефон, печатает что-то, а потом показывает Антону какую-то картину. — Что думаешь? Антон склоняет голову набок, как и всякий раз, когда что-то разглядывает. Близкие говорят, что Шаст в эти моменты ведёт себя как кот. На картине какая-то рыжая дамочка, смотрящая на растущий в горшочке на подоконнике одуванчик. Антон не знает, как называется этот стиль живописи, но сразу может выделить несколько отличительных черт. Простые цвета, не совсем правильные формы и детализация только на выбранных элементах: на лице и одуванчике. Сразу понятно, кто главный герой картины, не то что на картинах реализма с детализацией во всём, когда глаза разбегаются. — У неё такой взгляд, — чуть сводя брови, повторяя неосознанно выражение лица женщины на картинке, тянет Антон. — Она смотрит на этот одуванчик, будто это очень много значит для неё. У меня прямо рисуется какая-то история: типа в молодости первая любовь подарила ей букет одуванчиков, и теперь она ассоциирует этот цветок с молодостью и любовью. Она смотрит на цветок, но взгляд… Она не здесь, она где-то в воспоминаниях, в чувствах. Эмоция довольно яркая, история с тёплой тоской. Кто автор? — Неизвестный художник, — грустно улыбаясь, пожимает плечами Арсений. — В этой картине и правда много дорисовывается всего лишь по одному её взгляду. Фокус на конкретном, детали, эмоция — это мне нравится в этой картине. И это нравится в твоём творчестве. Так что твори, Антон. — Ещё столько натворю, что ты трижды в будущем подумаешь, стоило ли это говорить, — хорохорясь, усмехается Антон. — Буду ждать, — с тёплой улыбкой, от которой замирает сердце, спокойно отвечает Арсений. Снова сидят в тишине. Антон курит, часто косясь на сидящего рядом Арсения, тот выглядит умиротворённым. — Пошли ко мне смотреть «Голодные игры», — выпуская изо рта облако дыма, предлагает Антон. К чёрту, ферму на кон. — То есть, для похода на крышу мы мало были знакомы, а для приглашения домой?.. — с улыбкой тянет Арсений. — Обещаю не приставать. — А я, может, был бы не против, — весело, нараспев тянет Арсений. Антон теряется, хлопает, как рыба, губами немо, а Арсений с него смеётся. В итоге всё, что из себя выжимает Шаст — тихое фыркание, мол, да-да, посмейся. Как бы там ни было, Арсений и правда оказывается у него в гостях. Конечно, это странно всё до жути. Так говорит голова, а сердце почему-то считает, что всё не просто нормально, а даже правильно. К чему Антон ведёт эту ночь? Арсений более чем в его вкусе, но спать он с ним не собирается (или не собирался?). Прочь, странные мысли. Если Антон решил так отблагодарить Арсения за поддержку — чаем и фильмами, а не сексом! — то получается довольно сомнительно. Может, Шаст пытается найти близкого человека в том, кто любит его творчество? Стать не просто поставщиком и поклонником, а чем-то большим? У кого-то путь к сердцу лежит через желудок, а к сердцу Антона через любовь к его творчеству. Как-то самовлюблённо получается… — Ты и правда фанат «Голодных игр», — вырывая из мыслей, немного удивлённо говорит Арсений. Он осматривает с интересом книжную полку в гостиной Антона, пробегается пальцем по корешкам серии, будто бы пересчитывая. — У тебя есть любимая часть? — Если честно, не воспринимаю серии по кусочкам, — пожимает плечами Антон. — Для меня это всё одна история. Разные книги — как разные главы, но история едина. — Интересно, — хмыкает с улыбкой Арсений. — А может, любимый момент? Я вижу, что во многих книгах есть какие-то закладочки. — Не могу сказать про момент, — тихо вздыхает Антон, доставая книгу «И вспыхнет пламя». — Этими закладками помечены не столько моменты, сколько цитаты. И вот тут, пожалуй, любимая, — открывая книгу на нужной закладке и передавая её Арсению, шепчет Антон. Арсений находит глазами выделенный простым карандашом кусочек текста. И читает вслух: — Мне вдруг становится страшно. Цинна… Цинна, что ты наделал? Что-то ужасное, непоправимое — собственный небольшой мятеж. И всё это ради меня… Помню, как он сказал: «Я привык изливать свои чувства в работе, так что, если кому и сделаю больно, то… Себе одному», — дочитывает шёпотом. — Ох, Антон… — Не драматизируй излишне, — пытается усмехнуться Шаст. — Всё не так уж и мрачно. — Правда? Или тебе хочется, чтобы так было? — Давай… Просто посмотрим фильм. — А мне кажется, стоит обсудить, — настаивает Арсений. — Ты не один с этим всем. Может, когда пишешь тексты песен, один, но в итоге с тобой люди, Антон. Люди, которые разделяют все эти чувства, люди, которые думают о том же, о чём и ты. Это ещё один смысл твоего творчества, ещё один смысл для нас и для тебя: видеть, что ты с чем-то не один. Пальцы Арсения ощущаются снежинками, упавшими на внешнюю часть ладони, но Антон вздрагивает не от холода пальцев. — Прости, я перехожу границы, — убирая тут же свою ладонь, качает головой Арсений. — Нет, всё нормально, не в этом дело. Я просто… Немного одичал за последний год, — грустно усмехается Антон, опуская глаза. — Не общался ни с кем, кроме Димы и ещё одного друга. Не заводил новых знакомств, не общался ни с кем, кроме этих двоих, ну, ещё мама, конечно… В общем, вот такого общения, взаимодействия с новыми людьми очень давно не было. Не было чего-то, как бы это сказать, извне. — А другие люди, с которыми общался? — Они уже не воспринимаются как что-то извне, — с улыбкой качает головой Антон. — Они — часть меня, моей жизни, моего мира. Они не ощущаются, как что-то постороннее. — Я бы не протянул год без новых людей, — признаётся Арсений. — С новыми людьми приходят новые впечатления, новые ощущения. Да, потом ты понимаешь, что это за люди, загадка разгадывается, но для меня кайф процесс разгадки нового человека. Иногда на этом и заканчивается, человек приедается и мне становится с ним скучно, а иногда… случайное знакомство может случиться навсегда. Как моё знакомство с вашей музыкой, — улыбаясь, добавляет Арсений. — Я, если что, не навязываюсь в друзья или что-то в этом роде… — Я не против, — спешит сказать Антон, пожимая плечами. — Конечно, есть люди, по которым сразу видно, что я с ними общение не вывезу, не мой человек, но с тобой такого чувства нет. Ты приятный. — А мне приятно от того, что ты живёшь по заповедям, которые сам создаёшь в своих песнях, — с приятным удивлением улыбается Арсений. — Поёшь о честности и прямых разговорах, и в жизни вот такой. — Я умею говорить прямо о том, что мне нравится, но сказать что-то на мой взгляд обидное близким… Этому так и не научился. Хотя, может, правда в том, что у меня давно не было причин сказать о чём-то, что мне не нравится, близким, не было шанса проверить, осталась ли во мне эта черта. К друзьям у меня претензий нет, они стали частью бункера. А иногда, как мне кажется, мне нужен человек, который свалится ракетой на голову, чтобы не забывался. — Ну-у-у, это я умею, — усмехается Арсений, коротко качнув головой. — И всё-таки я не напрашиваюсь в друзья, но раз ты не против… Если честно, я теряюсь, Антон, ты для меня вообще-то был более высокой фигурой, чем случайный посетитель бара, так что, — тянет Арсений, смущённо перекатываясь с пятки на носок. — А давай-ка правда посмотрим фильм. — Ты смущаешься, Арсений, — со смешинкой и нарочитым укором тянет Антон. — Ой, да знаю я! Не каждый день вообще-то меня в гости зовут те, за чьим творчеством я слежу. — Я обычный человек, давай не будем об этом забывать. Так что… — Не обычный. Вообще ни разу. Для меня уж тем более. — Теперь я смущаюсь, не говори такое, — буркает Антон, включая быстро на телевизоре фильм с флешки. — Но это правда. Я тоже стараюсь жить по тем вещам, которые ты пропагандируешь в своих текстах. С тех пор, как начал стараться быть честным, прямолинейным, открытым, моя жизнь на самом деле стала куда лучше. Эмоциональный фон уж точно. Ещё два года назад я был таким замкнутым, зашоренным, что, встреть я тебя тогда вот так у бара, ни за что бы не решился с тобой заговорить. Ты даже не представляешь, как много изменил в моей жизни… — Не я. Песни. — Ага, а они ведь из ниоткуда появились, не ты их писал и пел. Ой, не беси меня, Антон, а то стану ракетой и грохнусь на голову. — Хорошо, — смеётся Шаст, поднимая примирительно ладони. — Слушай… Не знаю, как у тебя принято, но ты же не водишь других людей из своей аудитории вот так к себе? — Так, стоп, блять, не подумай ничего странного, пожалуйста, — тараторит сбито Антон. — Я сказал, я не буду приставать. И нет, никого я не водил к себе после концертов. И вообще… — Я просто к тому, что это не очень безопасно, Антон, — успокаивает улыбкой Арсений, чуть сжимая плечо. — Я имею в виду, что кто-то ведь может слить твой адрес, стоит быть осторожнее. Да уж… Антона в моменте доверия к людям из огня да в полымя бросает. Работу группы, текста песен и организаторские моменты боится доверить людям. А когда начинает общаться с кем-то запавшим в душу, так сразу рассказывает больше, чем стоило говорить вообще кому бы то ни было. — Я-то никому не расскажу, шпионить не буду, но как-то меня напрягает то, как легко ты к себе пригласил, с учётом того, что ты всё-таки у нас звёздочка. — Я просто не думал об этом… — Это мило. Но будь осторожнее. — Начинаю думать, что всё-таки хочу приставать, — буркает, краснея, Антон. — Меня очень легко купить беспокойством и заботой, продолжай. — А ты точно понял, что я вообще сказал? А то куда-то не туда твои мысли уплывают, — с укором тянет Арсений, приземляясь рядом с Антоном на диване перед телевизором. — Мысли уплывают не туда, но я всё понял. Слушай, а ты завтра свободен? — Завтра выходной, так что да. — Давай тогда устроим ночной марафон, раз никуда не нужно. — Я бы хотел верить, что ты предложил мне ночь секса, но я уверен, что речь о фильмах, — усмехается тихо Арсений, опуская взгляд к нетерпеливо сжимающим пульт пальцам. — Ты бы хотел переспать? — С кем-то — однозначно. Я вообще-то планировал склеить кого-то на ночь из тех, кто пришёл на концерт. — Ты используешь мою музыку, чтобы найти кого-то для перепиха??? — Да, Антон, именно так, — плюясь саркастичной интонацией, закатывает глаза Арсений. — Может, секс на одну ночь, но даже в этой разрядке мне важно быть с человеком, с которым меня что-то связывает эмоционально. И я знаю, что с человеком, приходящим на ваши концерты, у меня точно будут точки эмоционального соприкосновения. — Это звучит… Интересно, — многозначительно вскидывая брови, кивает Антон. — Выходит, моя музыка не только эмоционально, но и сексуально кому-то помогает, это прикольно. — Это звучит совсем плохо, — краснея, бормочет Арсений. — Почему мы вообще об этом говорим? — Мне интересно? Наверное, поэтому. Не думал, что мои песни могут ещё и так людей сплочать. Это… интересно, — повторяется Антон, прыская со смеху. — И кого предпочитаешь? Парней или девушек? — Пол не имеет значения. — Ну не знаю, мне вот плитка не нравится, я вечно на ней поскальзываюсь. От вида того, как Арсений закатывает глаза, улыбаясь, Антон смеётся уже в голос. — В паспорте у тебя написано «пол: ламинат»? — хмыкает Арсений. — Паркет, — кивает с деловитой моськой Шаст. — А у тебя? — Я предпочитаю траву. Ну в смысле землю! Землю под ногами, — тараторит Арсений при виде вытянувшегося лица Антона. — Полы, плитка, асфальт — в этом нет свободы, а в земле есть. — Но дома пол мхом не застелешь… — Хм, а вообще-то звучит очень даже интересно. Постелить дома мох или газон вместо пола. — Тебе говорили, что ты чутка сумасшедший? — И не один раз, — смеётся Арсений. — Так… Марафон будет из фильмов или всё-таки… — Из фильмов! — Ладно, я не против, — с тёплой насмешкой пожимает плечами Арсений. — Но, если что, я бы был не против с тобой переспать. — Ага, со мной, небось, ещё больше «точек эмоционального соприкосновения», но давай как-нибудь поменьше соприкасаться пока. — «Пока»? — вскидывая брови, улыбается удивлённо Арсений. — Я в твоём вкусе, что ли? — Терпеть не могу это выражение, — бурчит смущённо Антон. — Как будто я тебя жрать буду, а не… — А не что? — вздёргивая брови ещё выше, улыбается шире Арсений. — А ничего, — бормочет Антон. — Всё. Смотрим фильм. — А то начнём трахаться? — Это точно, — смеётся неловко Антон, спеша снять кино с паузы. С перерывами на еду и чай всю ночь они проводят за просмотром одного фильма франшизы за другим. Сколько бы раз Антон ни смотрел моменты по типу той же смерти Ру, всё равно плачет, как в первый. Арсения это почему-то трогает, это сопереживание. Он успокаивает мягкой улыбкой, просит не держать в себе. Иногда говорит, что движение Китнисс напоминает ему то, что делает Антон с помощью своей музыки. Это самое приятное, что Антон слышал о своём творчестве… Где-то под утро с идущим фильмом Антон просыпается, пытается понять, когда вообще уснул, не помнит совершенно. Арсений рядом тоже спит. Сидя, с закинутой на спинку головой и открытым ртом. Выглядит забавно. Выключая телевизор, Антон укладывает осторожно Арсения в горизонтальное положение на разложенном диване, устраивается сам с краюшку. Не хочется идти к себе в спальню, не хочется обозначать дистанцию, даже если это уже перебор: ложиться рядом вот так. Антону это сейчас нужно, Антону это сейчас слишком важно. В следующий раз просыпается, когда на телефоне уже высвечивается время три часа дня. Арсения рядом нет, от этого в момент становится холодно и одиноко. Появляются сомнения в том, не приснилась ли эта ночная встреча, это знакомство, потому что сейчас всё это кажется нереальным. Но Арсений находится на кухне, извиняется смущённо, что полез сюда без разрешения. Хотел приготовить что-то вроде завтрака в благодарность за эту ночь, а может, в благодарность и за то, что гораздо больше. За то, что Антон даёт своей музыкой, не задумываясь и не понимая истинную ценность. — Хочу тебе кое-что показать, — говорит Арсений за завтраком. — Но если я уже наглею и навязываюсь, скажи. — Я свободен и с радостью понавязываюсь в ответ ещё не один раз, — расплывается в улыбке Антон. — Что ж, тогда хорошо, — посмеивается тихо Арсений. — Надо будет проехаться на метро. Это не проблема? — Арсений, повторюсь, я всё же считаю себя обычным человеком, а не мегазвездой, так что с метро у меня нет проблем. — А я повторюсь, что считаю тебя отнюдь не обычным человеком, но рад, что метро — не проблема. После завтрака, собравшись, Арсений привозит его чуть ли не на окраину Питера, ведёт в какой-то полузаброшенный на вид дом, где встречает на входе бабушка с сидящим на коленях котом. Кажется, старушка Арсения знает уже лично, он здесь появляется часто. От оплаты за проход она отмахивается и просит Арсения приводить друзей почаще, потому что сейчас он светится. В ответ улыбаются смущённо, смотря коротко на рядом стоящего Антона, но ничего не говорят. Арсений привёл его в маленькую картинную галерею, где выставляются любительские, но от того не менее прекрасные работы художников разных направлений. Живопись, скульптура, гравюра, резьба по дереву. Залы выставки не такие огромные, как в музеях с признанным искусством, где на огромный зал всего три картины. Здесь всё довольно тесно, два этажа забиты чужим творчеством, почему-то Антону тут очень уютно. И с этой тесностью, и со сквозняком, и с висящими чуть ли не впритык друг к другу картинами. — Эта выставка организуется не первый год, я часто тут бываю, но никогда не видел здесь больше четырёх человек за раз, — тихо говорит Арсений, разглядывая одну из картин. — В основном здесь выставляются старички, их картины особенно западают в душу, когда улавливаешь в них ностальгию по чему-то. — Я бы сказал, тут в каждой картине какое-то личное воспоминание, — с тёплой улыбкой рассматривая картину, шепчет Антон. — Да. Это мне и нравится. Чувства, личное, которым готовы поделиться. Это галерея воспоминаний, которая даёт понять, что всё в твоей жизни ценно. Даже обычное на теперешний взгляд событие однажды будет вспоминаться тобой, как нечто очень важное. — Галерея воспоминаний… Красиво. — Я бы не придумал этому месту лучшее название, — улыбается Арсений. — Я могу утешать тебя словами о том, что ты авангардист, чья слава раскроется в другом времени. Но разве я могу давать такие громкие обещания? Да и разве утешат художника слова о том, что его картины признают шедеврами спустя века после его смерти? Мне вот кажется, что не особо… — Меня бы точно не утешили, — передёргивает плечами Антон. — Посмотри на эти картины, Антон. Сравни с тем, что признано шедеврами… Вот, блять, кто бы что ни говорил про «Мона Лизу», типа таинственная улыбка, все дела, но я до сих пор не выкупаю, почему эта картина такая уж гениальная. А вот это?.. Посмотри сколько тёплой тоски по детству в одних лишь цветах, в освещении. А здесь, вот разве эта эмоция не интереснее какой-то там улыбки Джоконды? — Может, наша проблема в том, что мы не искусствоведы и просто не понимаем настоящей ценности… — А может, дело в том, что люди верят в ценность только того, что признано ценным, не чувствуя своим сердцем? — Дима сказал, что я не разделяю сферу развлечений и искусство. Мол, не понимаю, что большинство из того, что более популярно, как раз про развлечения, а моя музыка… никогда не была про это. — Он прав. Это не развлечение, это терапия, Антон. Лечение и отчасти, я бы сказал, художественная журналистика. Попробуй напиши песню о тревожащем событии в стране. Мало того, что это сложно, это ещё и опасно, Антон. Ты ведь это понимаешь? — Понимаю, но это не так важно на фоне собственных принципов и чувств. — Да, я так и думал, — мягко улыбается Арсений. — За это тебя будут любить и ценить люди, которые с тобой. Эти картины, посмотри, Антон, разве они недостаточно хороши? Разве в них нет смысла? Разве плохая подача, не тот жанр? — Да нет, они прекрасны и внешне, и по эмоционально-смысловой составляющей. — Почему ты так в этом уверен? Тут же нет толпы народу, — обводит рукой пустой зал Арсений. — Нет дамочек, которые фоткаются в инсту на фоне этих картин, нет дядей в дорогих костюмах и часах. Выходит, не такое уж и прекрасное, — хмыкает, пожимая плечами и уходит в следующий зал. Антон только усмехается тихо и немного горько. Он прекрасно понимает, что Арсений хотел сказать, но мог бы и помягче вообще-то. Хотя… Нет, Антону надо, чтобы тюкнули, простым заверением его не убедишь. Арсений заставляет признать то, что Антон и сам знал, но начал сомневаться в этом, так просто… — Количество аудитории — не показатель качества и значимости творчества, я понял, не дуйся на меня, — подходя к Арсению, улыбается Антон. — О-о-о, ты правда так думаешь? А мне вот кажется, что количество поклонников всё-таки важнее их чувств. — Я никогда так не думал. И не дуйся. — Скажи мне честно, — резко поворачиваясь к Антону всем телом, немного сбивая этим с толку, говорит твёрдо Арсений. — Представь, что это прям возможно, вот прям реально. Приходит Морфиус и предлагает тебе две таблетки: одна — ты получаешь свои эти огромные цифры, но лишаешься всех людей, которые есть у тебя сейчас, таких, как я. Вторая — всё остаётся, как есть сейчас. — Я не псина продажная, чтобы обменять тех, кто есть, на какие-то там цифры и… — Ну и хули ты тогда выёбываешься? — стонет Арсений, тряся за плечи с ощутимым раздражением, которое, впрочем, Антона только веселит. — Ещё и лыбишься! Ведёшь себя как бессовестная падла и лыбишься, засранец! — Я лыблюсь, потому что ты, не понимая даже, походу, говоришь пиздец какие приятные для меня слова. — Ы-ы-ы, ну почему ты такой? — фырчит Арсений, бодая макушкой в грудь, Антон смеётся уже в голос. — Посмел сомневаться в том, что я считаю самым сильным в своём плейлисте, а может, даже и вообще в жизни! Голову тебе открутить мало… — Видимо, так, — шепчет, улыбаясь, Антон. Чем дольше на Арсения смотрит, тем быстрее бьётся сердце. Славная добрая весна и приятный человек, выглядящий более чем просто притягательно. Гормоны кричат: «Я сейчас трусы сниму!», а мозг учтиво напоминает: «Вы знакомы второй день, не предлагай ему руку и сердце, безнадёжный поэт». — Пойдём дальше, — со слышимым смущением бормочет Арсений, впериваясь взглядом в обхватившие его ладонь пальцы Антона. — Пошли. — И ещё… Ты можешь мне спокойно отказать, если не хочешь, но… Можешь, пожалуйста, рассказать больше о себе, о своей жизни? Мне правда очень интересно… — Если честно, я готов уже тебя в мужья звать, так что рассказать побольше вообще труда не составит. — Ты, блин, Анна из «Холодного сердца», или что? — буркает в край смущённо Арсений. — Ты почти ничего обо мне не знаешь, Антон. — Поэтому очень надеюсь на то, что я не один буду рассказывать о себе, — приободряя улыбкой, кивает быстро Антон. — Договор? — Свадебный? — Ну это оставим на попозже, — весело подмигивает Шаст. — Вот теперь я вижу человека, к которому привык на концертах, — смеясь, качает головой Арсений. В галерее воспоминаний и после неё в парке, и после него в кафе, и весь день до ночи проводят вместе, рассказывая друг другу о себе. Антон успел рассказать о детстве без отца, о том, что его растили женщины в лице бабушки и мамы. Рассказал о встрече с Димой и Ирой, с которыми дружит по сей день и считает, что будет дружить с ними уже до гроба. Рассказал Арсению то, что он, впрочем, и так знал, ведь следит за соцсетями группы. То, что группа получила своё название: «Два ворона» — только потому, что Антон с Димой не смогли придумать что-то пооригинальнее и привязали себя к родному Воронежу. Арсений говорит, что в таком случае им стоило назвать группу «Ворон и ёж». Антону кажется это гениальной идеей, упущенной гениальной идеей. Арсений рассказывает о том же: семья, учёба, работа, увлечения. Они говорят о музыке и, оказывается, что в таком жанре, в каком играют Дима с Антоном, Арсений не слушает больше ничего. Он больше по электронной музыке. Песни Антона для него исключение, это тоже звучит безумно приятным комплиментом. — Мне стоило догадаться о том, что ты актёр театра, сразу. — Почему это? Антон балансирует, идя по тоненькому бордюру, провожая Арсения домой. Чуть не валится, замечая на себе пристальный взгляд. — Потому что ты очень красивый. Но необычный. Так что как раз для театра, а не для кино. — Как романтично, Шаст, — посмеивается Арсений. — Театр рядом с кино тоже своего рода андеграунд. Не так популярно, но куда ближе к искусству, чем современный кинематограф. — Можно мне узнать, где у тебя будет следующая постановка? Я бы очень хотел сходить. Хотя ты, наверное, будешь смущаться, — отнюдь не пакостно (пакостно) тянет Антон. — Не буду, я в отличие от некоторых делаю дело, а не людей в зале считаю. — Козёл, — буркает Антон, сдуваясь. — И раз уж я уже обмолвился словом, что клепаю дизайнерские майки и аксессуары, подарю-ка я тебе майку с рисунком счёт в каком-нибудь стиле авангарда, хм, в экспрессионизме, думаю. — Счёты, — с серым лицом кивает Антон. — Спасибо, Арс. — Калькулятор тебе ближе, да? Тогда сделаю с калькулятором. — Ой всё, завязывай уже! — Узелки для счёта? — Я тебе сейчас голову откушу! Смеясь, Арсений уворачивается от захвата и присаживается на скамейку у своего подъезда. — Встретимся ещё до следующего концерта? — И не раз, — легко пожимает плечами Арсений. — Я достану тебе билеты на спектакль. — Спэктакл, — передразнивает Антон. — Какое старомодное слово. — Сейчас без билетов останешься. — Молчу. — Могу добыть три билета, возьмёшь своих друзей. Если, конечно, им нравится театр. — Я уточню и потом напишу тебе. Но я хочу сходить в любом случае, — выставляя перед собой ладони, с улыбкой тянет Антон. — Я понял, понял, — посмеиваясь, качает головой Арсений. — Слушай, Шаст, может, и без концертов со спектаклями ещё встретимся? Сегодня было очень хорошо… Кажется, для приятных эмоций нам необязательно давать другу друг какой-то творческий продукт. Ну, в плане, что ты сегодня не пел, а я не играл, но это никак не мешало… — Точкам эмоционального соприкосновения? — Смотрю, очень уж тебе понравилось это словосочетание, — фыркает весело Арсений. — Да. — Я бы назвал так песню. Но, наверное, свёл бы в аббревиатуру. ТЭС. — ТЭС — это тепловая электростанция, Антон. Лучше не сокращай… — Так это ещё круче! — загорается Антон. — Точки эмоционального соприкосновения как тепловая электростанция, энергия, вырабатываемая от полученного тепла. Ты хотел меня отговорить, но ты меня убедил, — тараторит с улыбкой Антон, быстро записывая в пометки на телефоне идею. — В голове уже даже строчки есть, мотив слышу, — с широкой-широкой улыбкой, продолжая записывать мысли, говорит Антон. Через секунду замирает, чувствуя холодные пальцы на подбородке и горячее прикосновение чужих губ к щеке. Ого, реакция подростка на поцелуй а-ля детский сад. Весна пахнет молодостью настолько. — Не дай огню в печи своей ТЭЦ погаснуть, — с улыбкой шепчет Арсений, отступая тут же на шаг назад. — Всё, это пиздец. Я уже по уши влюблён, — пряча телефон в задний карман, заявляет чистосердечно Антон. — Вам, поэтам, много не надо, — весело закатывает глаза Арсений. — Ну и актёрам, судя по всему, надо не больше, — многозначительно тянет Антон. — Мама учила не влюбляться в музыкантов. — А меня — не ходить в мороз без шапки. У тебя странная мама, Арс. Арсений смеётся тихо, смотрит смущённо из-под опущенных ресниц. Кокетство, блять… — У тебя ведь скоро День рождения, да? Куплю тебе счёты. — Замотал уже. До смерти теперь припоминать будешь? — А я уже в рядах людей, с которыми ты до гроба? — улыбается уголком губ Арсений. — До встречи, Шаст. — До встречи…***
До следующего концерта Антон встречается с Арсением ещё много раз. Если говорить честно, они видятся практически каждый день. Никто Антону не составил компанию в театре, но это было и не так важно, постановка завлекла и утянула в себя с головой с первых минут. Арсений не только разделяет уже имеющиеся у Антона чувства и мысли, но и наталкивает на новые идеи. Вдохновляет, подталкивает к новым размышлениям, наводит на идею создания ещё как минимум четырёх песен. Если не считать вечеров, когда они сидели у Антона на квартире, просто досматривая франшизу «Голодных игр», Арсений сводил ещё в несколько андеграундных мест. В этом Антон нашёл вдохновения не меньше, чем в разговорах с Арсением. Что ж, теперь Антон знает, что новому альбому точно быть. — Отчего пошла ваша традиция первой композиции? — перебирая волосы лежащего на ногах Антона, спрашивает тихо Арсений. — Ты про то, что мы играем что-то чужое? — Да. — Это притравка для привлечения внимания. Чтобы обратить на себя внимание новых людей, случайных слушателей. Чтобы как бы задержать их, выделиться, чтобы не стать частью фонового шума. Слыша знакомое, люди прислушиваются, а потом уже видят и слышат тебя. — Интересный трюк, — усмехается тихо Арс. — Можно сказать, в театре что-то такое тоже есть. Ставят оригинальные постановки по новым сценариям, а могут взять что-то известное за основу и сделать либо свою интерпретацию, либо точь-в-точь оригинал. Вот спектакль по Чехову или какого-то Ивана Иванова, понятное дело, что Чехов на слуху, на него пойдут с большей вероятностью. Но благодаря этому к самому театру привлекается больше зрителей. А Чехова на вечном повторе смотреть надоест, в итоге придут и к Ивану Иванову. — Ну, у нас это по-другому работает немножко. Антон подбирается, усаживается ровно на диване бок к боку Арсения. Кажется, прошло не так много времени, а Арсу удалось так быстро вернуть Антону землю под ноги, твёрдую опору, уверенность. Он не только вернул Шасту веру в то, что делает, но и подарил много новых мыслей и чувств. — Завтра концерт, а я совсем не волнуюсь, — улыбаясь, признаётся Антон. — Ты вернул мне веру в себя и музыку, Арс. — Надеюсь, больше ты её не потеряешь, — улыбается с ямочками Арсений, гладя большим пальцем вокруг костяшек Антона. Антон прижимается виском к Арсовой шее, вслушивается в его дыхание. Как спокойно, как хорошо… — Ты ещё многих спасёшь, не останавливайся и не бросай тех, кто уже с тобой, Шаст. Снова от слов Арсения щиплют глаза, но в этот раз в груди вместо темноты — избыток греющего света. Медленно потираясь виском о шею, Антон отстраняется плавно, но остаётся всё так же близко к успевшему стать родным лицу. Смотрит в голубые глаза и теряется в них так же, как и три недели назад. — Я тебя поцелую, — не спрашивая, а утверждая, шепчет Антон. — Я буду не против, — улыбается смущённо Арсений. — А твоя мама? — И всё-таки ты засранец, Шастун. Прыснув тихо со смеху, Антон накрывает своими губами Арсову улыбку. Нежно и неторопливо целует, бережно. От ответа Арсения свет внутри превращается во вспышку, маленький взрыв. Поцелуй становится более напористым, почти жадным и нетерпеливым. Прикосновения холодных пальцев оставляют на коже горящие следы. Антон валит Арсения спиной на диван, подминая, но всё же действуя аккуратно. — Точек эмоционального соприкосновения стало слишком много, — с одышкой шепчет Арсений, стоит отстраниться всего на мгновение от его губ. — Ты весь — сплошное пятно эмоционального соприкосновения со мной, — зарываясь лицом в одуряюще приятно пахнущую шею, бормочет Антон. — Ты всё ещё не против секса? — Только если он не на одну ночь. — Одной мне точно не хватит, — забираясь пальцами под белую майку, оглаживая с восхищением тело, шепчет Антон, чередуя слова с поцелуями в шею. — Да, мне тоже… Осыпая поцелуями бледную грудь и впалый живот, Антон ни о чём не думает. Только чувствует. Дело явно не в весне…***
До концерта полчаса, Антон, сидя на диване, ловит дзен, пока Дима материт двойные короткие шнурки на новой обуви. — Поз, загугли, наверняка двойные как-то по-другому завязываются. — Да хуй я поверю, шнурки есть шнурки! — Ну не могли создатели этой обуви настолько объебаться с длинной этих шнурков, по-другому завязываются стопудово! — Да похуй, пойду на сцену в носках, — плюётся Дима, стаскивая с себя обувь. — Поебать, кристаллически похуй. Скажешь, что у меня новый стиль. — Не-а, скажу, что ты не совладал со шнурками, подниму людям настроение, — смеётся Антон. — Мужчина, вам сюда нельзя! — слышится за дверью гримёрки вскрик организатора. — Мне сюда можно, дамочка, пустите, я, между прочим, рекламное лицо мази «Календула»! Отпустите звезду, отпустите, — цитируя старый мем, пыхтит родной голос за дверью. — Это мой придурок, — хихикает довольно Антон, вскакивая с дивана. — Опа, а ну-ка знакомь, — оживает Дима, об Арсении наслышанный благодаря любви Антона рассказывать всё в часовых голосовых. — Всё в порядке, ему можно, — успокаивая организатора, улыбается широко Антон, пропуская Арсения в гримёрку. — Привет, — расплывается в улыбке после поцелуя Арсения, стоило двери прикрыться. — Привет, — целуя ещё и в щёку, чуть поднявшись на носочках, улыбается Арсений. — Здравствуйте, — чуть испуганно выпаливает, смущаясь, замечая Диму. — Привет, — усмехается Поз. — Я уже всё про тебя знаю, не робей. — Поз, ну бля, ну чё ты вот, — булькает сбито Антон, косясь на Арсения. — Арс, ты этого придурка знаешь. Дим, это… — Этого придурка я тоже знаю, — язвит Дима отнюдь не мстительно. — Дам вам минутку одиночества, сгоняю в туалет. Только не увлекайтесь, выход на сцену через двадцать минут. Проводив Диму глазами, Антон возвращает всё своё внимание к Арсению. — За двадцать минут можно много успеть, — играя бровями, усмехается Антон. — Например, принять подарок, — беззлобно закатывая глаза и передавая Антону какой-то пакетик, улыбается Арсений. — Подарок? Мне??? — Нет, мне, просто подержи. Боже, Шаст, ну тебе, конечно, кому ещё. — А ты знаешь, что сарказм — это проявление пассивной агрессии? — Против пассивного ничего не имею. Хотя предпочитаю смену ролей. И это я не про театр. — Я понял, — смущённо улыбается Антон, перенимая пакетик из рук Арсения. Шаст отходит с пакетом к столику у зеркала, вытаскивает оттуда сложенную аккуратно майку, расправляет, чтобы взглянуть на принт. Ну, конечно, Арсений и не подстебать, как обещал. На майке в каком-то абстрактном виде изображены счёты, но над и под рисунком — фраза, которая заставляет счастливо улыбаться с наворачивающими слезами. «Чувства, смыслы, эмоции — не подвластны никакой арифметике». А сзади, на месте левой лопатки ещё одна, но мелким шрифтом надпись: «Создаю формулу панацеи для лечения душ». — Спасибо, Арс, — откладывая майку на стол и обнимая Арсения за плечи, говорит с трепетным вздохом Антон. — Спасибо, — целует в висок, зажмуриваясь от тёплых чувств, переполняющих грудную клетку. — Тут ещё одно маленькое послание, — чуть отстраняясь, указывает Арсений на свою майку. «Всё, что ты делаешь, не напрасно». Антон зажимает в объятиях теперь с такой силой, что Арс тихонько, побеждённо скулит. — Спасибо, — шепчет Антон и целует долго в губы. — Ух, ёптыть, я пиздец не вовремя, — разворачиваясь в дверях, буркает Дима. — Э, блять, какое «не вовремя», нам на сцену надо, хорош лобызаться! Блять, Шаст! А что играем-то первым? — Я смотрю, у вас всё чётко спланировано, — хихикает язвительно Арсений, выскальзывая из гримёрки. Антон не успевает ответить, что удача любит импровизацию. — Я знаю, что мы сыграем, — расплывается в улыбке Антон, начиная светиться. — Давай подкинем дров в печку ТЭС. — Чего??? — Потом объясню, — смеётся Шаст, — тебе понравится! — Даже не сомневаюсь, — усмехается облегчённо Дима.***
Антон выходит на сцену в подаренной только что Арсением майке, за что в награду получает светящиеся в дальних рядах голубые глаза. Взглядом Антон по привычке подмечает, сколько людей, но без прежнего тёмного разочарования. Скорее с уютной радостью от того, сколько уже знакомых лиц он видит. Рядом с Арсением стоит какая-то кучка людей, лица которых кажутся смутно знакомыми, а потом до Шаста доходит: актёры той самой постановки, на которую Арсений его приглашал. Арс пригласил коллег, друзей — очередной комплимент, греющий душу. — Привет, народ. Три новости, — расплываясь в улыбке, говорит в микрофон Антон, поправляя меж делом гитару на плече. — Первая: Поз не разобрался с двойными шнурками, поэтому сегодня на сцене в носках, не осуждаем. Конечно, это веселит публику, конечно, слышится смех и заметны широкие улыбки, горящие в предвкушении глаза. Кайф… — Вторая новость: новому альбому всё-таки быть, у меня есть наметки, да даже половина одной песни уже. Держу в курсе, так сказать, — наконец-то получается принять чужую радостную реакцию с открытым сердцем. — Ну и последняя новость… Если вы сидите в наших каналах, то вы должны были видеть мой пессимистичный монолог-загон на тему собственного творчества. Вы… Столько поддержки я, пожалуй, не получал никогда. Стоило мне открыть тьму, как вы тут же рассеяли её своим светом. И я надеюсь, что мы сможем помогать вот так друг другу всегда. Обмениваться светом, когда кто-то тонет в темноте. Спасибо каждому из вас. Спасибо, что остаётесь рядом, поддерживаете, не даёте забыть, с чем я вообще пришёл, куда шёл и веду себя. Вы мои путеводные звёзды. Мои любители тесных галерей воспоминаний. Адепты моего маленького культа, мой андеграунд, — посмеивается тихо Шаст. — Уж не знаю, волк-онколог я или зубр-терапевт, — с улыбкой глядя на закатывающего глаза Арсения, тянет Антон. — Но в чём уверен точно, я не променял бы ни одну вашу историю на тысячи прослушиваний в спотифай. Поскольку слова в обычную речь я складываю весьма хуёво и сомнительно, — смеётся неловко Антон, — давайте лучше начну петь. Антон не знает, как так вышло, что они с Димой до сих пор не исполняли именно эту песню первой. Но теперь Шасту хочется поменять традицию знакомых песен на проигрыш только вот этой конкретной песни. Песни из «Голодных игр». Песни, с которой, можно сказать, началось восстание. — ...Под дубом в полночь встретимся с тобой, — смотря в основном на играющего с какой-то больно уж довольной моськой Диму, поёт Антон. А потом дыхание перехватывает. Неожиданно начинают петь другие. Как в фильме… От хора голосов у Антона бегут мурашки, колотится ускоренно сердце. Не жди, не жди, путь тебя ведёт К дубу, где в петле убийца мёртвый ждёт. Странный наш мир, и нам так странно здесь порой, Под дубом в полночь встретимся с тобой. Песня заканчивается, а чувство единения со своими людьми, как было в момент пения, никуда не исчезает. Будто бы музыка связала души в единую сеть, подключила к одной электростанции. А может, Антон и есть эта станция. Он ещё об этом подумает. Когда они с Димой начинают играть уже свою песню, Антон видит, как Арсений прикрывает глаза, улыбаясь. В груди остаётся только свет. Никаких надоедливых, изнуряющих мыслей, только чувства и смыслы. Концентрируясь на действительно важном, Антон закрывает глаза. И пропускает каждую секунду на сцене через сердце.
