никогда-никогда-никогда

Земфира лежала на белоснежной кровати, укрывшись не менее белоснежным лёгким, какое обычно давали в отелях, одеялом, и прогоняла волнующие её мысли по четвёртому кругу. Это успокаивало. Это давало мнимый контроль и время. Кондиционер нещадно жужжал в прихожей, напоминая о настоящем. О наконец свершившемся. Закусив губу и смотря из-под чёлки на тонкий профиль бесконечно любимой, стоящей у окна, вспоминала — уже снисходительно. Вспоминала, как Рената каждый день до премьеры, а это продолжалось месяца два, бесконечно мониторила покупаемость мест. Земфира внесла свою серую лепту — почти все ложи — пригласила тех, кого здесь знала. Вспоминала, как Рената волновалась на репетициях, иногда переходя с ломаного французского не на русский или английский, а на какой-то ей одной известный язык. Это немного смешило и вырезало дыру в груди одновременно. Вспоминала, как Рената поздно приходила домой из театра, пока Земфира пыталась играть что-нибудь новое, и делала излишне радостный и счастливый вид, изо всех сил пытаясь «раствориться в воздухе» и сделаться приятно-невидимой, а потом резко скрывалась на кухне и прикрывала за собой тяжёлую дверь, будто Земфира не знала. Не знала, что там, сидя за столом, она сжимала кожу на руках до ярко-красного и заливала адскую неуверенность в себе очередным пузырящимся. Ничем крепче — Земфира запретила и не меняла своего решения ни при каких условиях. Ей было нельзя. Точно нет. Нет. Нет и нет. Они это проходили. Оставаясь у синтезатора, открывала инстаграм, тут же нажимая на её всплывший чёрно-белый профиль в цветном кружке — «Северный ветер. Показ фильма и дискуссия. К сожалению, все билеты были проданы» — последнее обведено красным. Слабо улыбалась, чувствуя трепещущую в груди гордость, смешанную с нежной болью. Для Ренаты это — показатель качества работы. Каждая дыра в кинозале и театральном кресле — её личный провал, который она воспринимала как самое ранящее оскорбление. Бесконечно любимое, нежное дитя. Сделать так, чтобы было больно как можно меньше. Выключив телефон, приходила за ней на кухню, старательно делая вид, что не замечала искусанных в кровь, тянула в прохладную тёмную спальню и целовала-целовала-целовала лицо, шепча, какая она у неё молодец. Рената всегда молчала, только сердце у неё колотилось как отбойный молоток. Земфира начинала с того, что перечисляла, как много здесь Рената сделала для них обеих, как обустроила быт, как поставила целую двуязычную пьесу, будучи иностранкой, и сейчас была на пороге чего-то нового, неизвестного до этого им обеим — в новой стране. Она гордилась ей, гордилась нигде не потерявшейся самобытностью, тем, что выглядела Ре так же безукоризненно (на этих словах Земфира всегда проводила пальцем по линии её челюсти, завершая поцелуем в кончик носа), гордилась тем, какой она была смелой, — замахнуться на вторую пьесу, стать заметной публике и критике, сделать так, чтобы с ней считались. Не растерять сочувствия к оставшимся; прежней, а может, даже большей любви к родным. Покончив с доводами гордости, благодарила за то, что терпела её, Земфиру, здесь, в такой совершенно дикой-дикой-дикой для неё обстановке, когда не хотелось ни назад, ни вперёд. За то, что вместо того, чтобы скользнуть в официально открывшуюся дверь возможностей, она держала Земфиру крепко-крепко, делая вместе с ней неуверенные шаги, — на одной с ней скорости. И у них обеих стало получаться. Земфира забыла ежедневно скучать по местам и людям, из раза в раз почти что извращённо насильно культивируя страдания релоканта и гражданина. Земфира научилась высовывать нос и позволять себе хотеть чего-то другого, чего она не должна была хотеть при нормальном, прошлом ходе жизни. Земфира шатко, неверяще, с опаской, но пустила корни в новую жизнь, принимая условия игры. Когда не сидишь в новой квартире на коробках, отчаянно не желая связывать себя с новыми обстоятельствами, будто, разрешив себе, предашь себя прошлую; она уже обожглась ошибкой — обжилась, чтобы в один день пришлось оторвать от себя кусок жизни. Но Земфира разложила старые вещи. Земфира нашла новые любимые места. Земфира позволила новым людям узнать себя и позволила себе узнать их. Земфира задышала — не старым, памятным, а новым, будоражащим кровь воздухом. И задышала она им вместе с Ренатой. — Ре, устала уже, — Земфира отогнула край одеяла. — Сюда. Рената повернулась к ней лицом, продолжая, впрочем, держать телефон, фотографируя вид из окна уже в двухсотый раз. Подняла бровь, хмельно улыбнувшись и склонив голову: — Сюда? — тихо, бархатно. — Хозяйкой заделалась что ли? — обнажив зубы, всё же пошла к ней. При каждом шаге бёдра призывно выделялись под тончайшим халатом, вырисовывая и очертания подтянутого живота. Земфира сглотнула. — Ага, — откладывая планшет, повернулась на бок, — гавкать только не обязательно. — Зараза, — Рената опустилась на кровать, властно оттягивая ворот чёрной футболки, и легла рядом. Земфира была основательно, непробиваемо довольна — Литвинова после премьеры наконец расслабилась. Поцеловала светлую голову, гладя по тёплому плечу в родинках. — Ты прекрасно выступила, — фиксируя взгляд на хрупко-голубых. — Я горжусь тобой, Рената. Рената лишь медленно и глубоко вдохнула через нос, тут же пряча лицо в изгибе любимой шеи. Подбилась поближе, перекидывая ногу, и сплела пальцы у своей груди, подперев подбородок. Закрыла глаза. В голове на протяжении дня билась только одна, жарко палящая, ослепляющая сознание мысль, — она смогла отыграть премьеру. У неё получилось. Практически полный зал. Поморщилась, дёрнув плечом, но тут же отпустила это. Люди смеялись, где-то затаивали дыхание, где-то просто улыбались. Были цветы. Много цветов. И аплодисменты. Подарки. Она не забыла слов. Актёры не забыли сцен. Она смогла. Придумать, поставить в сотрудничестве, представить и отыграть. А Земфира была рядом — как и всегда. Её несомненный подарок и временами наказание. Эти месяцы чертовски неприятно отразились на здоровье — прерывистые ночи с неглубоким сном, волосы стабильно выпадали, на коже чаще прежнего появлялись маленькие синяки из ниоткуда. Рената закидывалась таблетками для сна и для волос, обмазывала тело разными препаратами три раза в день, но почему-то улучшений не видела. Надо было просто повысить дозу, тогда должно было сработать. На репетициях поначалу было… адово, адово неловко. Неловко, потому что при встрече с французскими актёрами она не понимала языка, поэтому кивала где надо и где не надо при разговоре, вполуха слушая переводчика. Много улыбалась, глядя им в глаза. Часто оборачивалась, будто кто-то должен был подойти и… облегчить ситуацию. Потом начались прогоны. Она старательно выговаривала реплики на французском, в тайне зная, что в этом она чудовищно плоха. Но Николя лишь подбадривающе кивал и улыбался, за что Рената была по-человечески благодарна. Она всё же знала, как у неё выходило на самом деле. А спустя два месяца Рената себя отпустила — и пришло настоящее счастье работы. Барьера не было, не было и притворной благожелательности с обеих сторон — она стала искренней. Они все прощались, обнимая и целуя друг друга в щёку. И Рената смогла с чистой душой говорить, что приходила домой после репетиций, после работы, после акта творчества, не чувствуя в этих словах такой нелюбимой халтуры. После двух выходов на поклон, после разговоров в фойе, наполненных искрящимся счастьем и эйфорией, когда она почти ничего не понимала и только благодарно кивала, слушая бесчисленные, после короткой пересечки со всеми причастными Рената хлопнула тонкой дверью гримёрки и упала в надёжные руки Зе, шумно и прерывисто выдыхая, выпуская всё напряжение и перенасыщенность вечером. А потом была дорога до дома, безбожно поздний ужин, душ и кровать. Утром Рената открыла глаза и увидела на соседней подушке два билета. В Дубай. И так — они оказались здесь. — Спасибо, — прошептала по слогам, — мне это так важно. — Отдыхай, — ещё раз поцеловала в макушку. Рената ещё раз вздохнула — и обняла её. Так много мыслей. Так много людей. Так много любви. — Думаешь, им правда понравилось? Земфира отодвинулась, чтобы заглянуть ей в глаза, и подняла одну бровь в улыбке: — Не прибедняйся настолько, не катит. — Сучка, — Рената закусила губу и ущипнула её за бок, — я правда спрашиваю. — Понравилось, — утвердительно и безответно. — Ты жила ей на сцене. Рената тихо прицокнула, дёрнув головой, и посмотрела на Земфиру. Губы вместе с волей растеклись — в улыбку. — В следующий перерыв — в Лондон? — провела кончиками пальцев по скрытому под футболкой плечу. — Ага, — потягиваясь, как после сна, Земфира шумно выдохнула и закрыла глаза, — потом ещё куда-нибудь. Причёска совершенно сбилась, щёки порозовевшие. Персональная чёрная кошка. — А розы будут? — Рената перешла с поглаживания плеча на лицо — мизинцем провести дуги под глазами, ровный росчерк по переносице, полукруг под губами. — Ага, — певица с закрытыми глазами секундно улыбнулась — было щекотно. — Всё что хочешь. — Ну Зе, — прошептала, придвигаясь. — Ну-у, — сонно приоткрывая один глаз, — спать хочу, блин. — Ой, — цокнула и встала с постели, впрочем, чтобы выключить везде свет. Кондиционер тоже выключила — вдруг продует? Связки беречь надо. Быстро вернулась, забираясь под лёгкое, но тёплое. Вклинилась, сплетая их ноги, обхватила талию рукой, подбородок положила ей на макушку. Поёрзала ещё мгновение, ища удобную позу. — Стоп, — хриплое; рука опустилась на ягодицу и сжала. Рената легко толкнулась всем телом в знак протеста, но успокоилась. — А пойдём завтра… — Пойдём.