Я тебя не отдам

      В душном офисе Лиса умирает от холода, но не кутается в свитер. Она не просит коллег закрыть окно и сама его не закрывает, потому что знает, что его кто-то открыл, а значит, так было нужно. Она не противится холоду, что расползается по её телу противными мурашками. Лишь хмурится временами, когда до неё снова долетает слабый, но всё равно ощутимый порыв ветра. Ручка застывает в руках; Лиса не занимается работой, и это её гложет. С делами на сегодня она закончила, но не может же она просто взять и отдыхать, тратя время на ерунду?       Стоит попросить дополнительных заданий, вертится верная мысль в голове, но тут же рушится о следующую: нельзя отвлекать начальника от работы. Лиса тяжко вздыхает и жмурится, пока перед воспалёнными глазами мельтешат пятна. Сжимает в руках ручку и порывается достать из нижнего ящика даже не начатый скетчбук. Только об одной мысли о рисовании сердце обжигает огнём, но это далеко не воодушевление. Её снова трясёт при воспоминаниях о матери, хотя она уже давно живёт одна и слово родителей для неё не должно быть законом.       Это был обычный день, когда мама возвращалась с работы раньше, чем отец. Лиса тогда ужинала именно с мамой и отвечала на её вопросы о прошедшем дне. На вопросы «Как оценки? Сделала домашнюю работу? Убралась в комнате?» она отвечала на автомате, потому что знала, как всё это было важно — учиться на отлично, быть лучшей в рейтинге успеваемости. Её учили ответственности и правильности, но иногда в голове проскакивали ядовитые мысли — из неё растили робота.       Однажды она, чрезмерно воодушевлённая прошедшим днём, рассказала о том, что учитель на занятии по изобразительному искусству похвалил её картину. Лиса показала её матери, надеясь снова услышать похвалу, от которой по телу разливалось приятное тепло, но мама лишь фыркнула и скривилась, будто от приступа головной боли. «Не смеши меня, какое искусство? Какое искусство и почему ты вообще ходишь на такие занятия? Твой отец — хирург, мать — адвокат, а ты только бумагу мараешь. Это нижайший уровень, ты же знаешь, не умеешь — не берись».       Слова «Не умеешь — не берись» надолго въелись в её разум, и она до сих пор не избавилась от предрассудков. Они имели свойство впитываться в кожу ядом и убивать тебя изнутри, медленно и болезненно, пока ты не найдёшь противоядие. Лиса не нашла его — и вряд ли найдёт.       Из воспоминаний её выбивает звучный голос коллеги Борам. Они начали работать в одно и то же время, но та продвинулась дальше неё по карьерной лестнице, за что Лиса постоянно корила себя. Но спать с теми, у кого должность повыше, — не вариант. Может, и вариант, но не тот, который примут её родители. Лиса поднимает голову, но на возвышающуюся Борам не решается посмотреть. Ей не нравится резкие и острые черты её лица, и она её, честно говоря, побаивается. Борам слишком напоминает мать.       — Тебе заняться что ли нечем? — грубый голос Борам будто хлещет по щекам, приводя в чувства. — Если нечем, то скажи — я тебе свою работу дам.       Лиса от растерянности пожимает плечами, что Борам принимает за согласие и, хищно улыбаясь, передаёт ей пару своих поручений. Она быстро смиряется с произошедшим и перестаёт думать о скетчбуке, запретом в нижнем ящике стола. В целом, это не так уж и плохо, верно? Теперь она знает, чем себя занять, и, к тому же, люди могут заметить её рабочий энтузиазм. Может, это приведёт к повышению? Что ни делается — всё к лучшему. Звучит как мантра.       В итоге Лисе приходится задержаться, пока Борам довольно красит губы блеском, натягивает на плечи пальто и порхает в сторону выхода из здания, потому что на улице её ждёт такси. На свидание спешит. Лиса же остаётся в полупустом офисе, который выглядит слишком хмуро по вечерам, плавно переходящим в ночь. Свет ламп на потолке режет глаза и заставляет опускать голову вниз. Она привыкла лавировать между людьми и не врезаться в них. Обычно её даже не замечают.       Несмотря на полупустой опен-спейс, в лифте людей много: все спешат спуститься на первый этаж и уйти домой, пока Лиса поднимается на верхние этажи прямиком к начальнику. Нажав кнопку нужного этажа, она жмётся к дальней стене и рассматривает слегка потёртые лоферы. Надо разобраться с этой проблемой, негоже ходить в обуви в плохом состоянии. Людей оценивают сначала по обуви. Её бы оценили плохо.       Лиса наклоняется вниз, чтобы поправить пряжку на ремне, но по неряшливости, которую из неё попросту не выкоренить, роняет папки из рук. Они приземляются на пол с глухим стуком ровно в тот момент, когда двери лифта разъезжаются и внутрь заходит человек. По щекам разливается смущённый румянец, пока она, мысленно чертыхаясь, пытается собрать вместе вылетевшие из папок бумаги.       — Боже, в этой компании все сотрудники такие неловкие?       Сердце Лисы замирает и предательски ухает вниз, когда она понимает, кто перед ней. Достаточно услышать громкий стук красных лакированных туфлей и поймать на себе уничтожительный взгляд. Только что она опозорилась на глазах у жены начальника — Дженни Ким. Лиса готова умереть на месте; в голове коршунами витают мысли, и почему-то они звучат голосом матери. «Я же говорила, надо быть собранней, ответственней и внимательней! Снова позоришь меня, да?»       Извинения застревают в горле, и это ещё больше портит ситуацию. Дженни всё так же пристально смотрит на неё; на её лице ровным счётом ноль эмоций, кроме всепоглощающей строгости. Она же выглядит собранной: аккуратный пучок тёмных волос, идеальный контур красной помады на губах, застёгнутые до единой пуговицы на пиджаке, чистые до блеска туфли-лодочки. Мать Лисы хотела бы такую дочь и с радостью бы отказалась от родной дочери ради мисс Безупречность.       Сначала Лиса не понимает, в чём дело и почему Дженни на неё пялится. До неё доходит только тогда, когда та срывается на недовольный вздох. Лиса стоит прямо посреди лифта, забирая слишком много места собой и дурацкими папками. Поняв свой промах, она тут же отходит в сторону, возвращаясь на обычное место. Снова не занимает много места, только самый край. Дженни даже не нужно что-то говорить, чтобы приказать ей убраться из этого лифта.       — Тебе наверх? — безапелляционным голосом говорит Дженни, занося палец на приборную панель.       Лиса вздрагивает, замечая остроту её ногтей, а по спине пробегают предательские мурашки. Почему-то она представляет, как Дженни в момент близости царапает партнёру спину. Не от ревности, не от чувств, а просто от привычки царапаться и кусаться как дикая кошка, неприученная к нежности.       — Да, наверх, — едва слышно отвечает Лиса.       В обществе Дженни она вообще не планировала ничего говорить, чтобы позориться дальше, но та не увидит её кивка, потому что стоит спиной. Приходится выдавить из себя два слова, хотя в горле царапается ком, а язык заплетается то ли от усталости, то ли от страха.       — Значит, поедешь вниз. И расскажешь мне, кто ты такая, где именно работаешь и почему тебя до сих пор не уволили, — наконец Дженни проявляет эмоции, но это всего лишь насмешка, от которой коленки Лисы невольно подкашиваются. — Или ты из тех, кто спит с шишками в совете директоров?       Это поистине оскорбляет, но Лиса не может возразить. Смиренно принимает то, с какой серьёзностью Дженни занимает кнопку нужного этажа и забирает папки из её рук, приговаривая, что сама занесёт Мунхи бумаги. В её глазах при словах о муже мелькает ненависть, смешанная с презрением, и Лиса сразу понимает, в чём дело. Дженни не влюблена в мужа, а муж — в неё, потому что это брак по договорённости. Союз для расширения зон влияния. Сначала это ненависть — способ проявить несогласие с решением, а потом пустота внутри — способ выразить привычку.

***

      Мунхи приглашает Дженни в ресторан после тяжёлого рабочего дня. Она гадает, чья ли это инициатива, его собственная, его родителей или родителей Дженни? Все в окружении уже давно догадываются, что любви между ними быть не может, но они всё равно ходят на глупые свидания, хотя для соблазнения обеим нужно другое — деньги и влияние. Только так для Дженни проявляется любовь, а не через сладкие признания в любви, прошептанные на ухо.       Дорогой ресторан одним интерьером говорит о своём престиже. Дженни приучена любить исключительно красивые достойные вещи, поэтому радуется, наблюдая за белыми скатертями, золотыми столовыми приборами и вкусной едой. Зал наполняется лёгким жужжанием светских бесед, но Дженни на это не обращает внимание: занята игрой в гляделки с мужем.       — Ты не будешь пить чай? Я специально для тебя заказала горячий.       Даже слишком горячий. Мунхи неприятно жмурится, когда чай обжигает язык, но быстро возвращается в прежнее русло невозмутимости. Важно иметь способности к покер-фейсу, чтобы успешно управлять многомиллионной компанией. Дженни довольна тем, как Мунхи делает второй глоток чая, уже более осторожный. Всё ещё горячо до ужаса.       Извращённый способ проверить преданность, любовь человека к себе — заставить его пройти сквозь огонь и воду, сквозь рай и ад. Мунхи верный мужчина: он терпит все издёвки фиктивной жены и почти что легко переносит презрение в её глазах. Дженни держит его в ежовых рукавицах, постоянно проверяет границы допустимого, то расширяя их, то сужая их по необходимости.       — Заказать тебе десерт к чаю? — учтиво спрашивает Мунхи.       — Мне и так прекрасно, — твёрдо отвечает Дженни, чуть склоняя голову набок и одаривая мужа безразличным взглядом.       Цепляясь за тонкую ручку фарфоровой чашки, Дженни отпивает чай. Холодный настолько, что аж зубы сводит. Пока других она заставляет вариться в адских котлах, себя она намеренно лишает тепла, как было и в детстве. В её семье любовь — это бурный ливень из остужающих капель, после которого заболеваешь моментально.       — Кстати, ты сегодня снова задержалась. Случаем нет никаких проблем?       — Всё в порядке, Мунхи.       Дженни цедит слова сквозь зубы, потому что по-другому проявлять злость она не может. Обязана играть роль идеальной жены для общества, хотя её душа стремится быть свободной. Мунхи честно пытается открыть душу для жены, но Дженни ничего не надо больше того, что она уже требует. После проверки границ с чаем её тошнит от учтивости Мунхи. Остальное в сделку не входит, она и так старается достаточно.       О знакомстве с Лисой Дженни, разумеется, не упоминает. Эта куколка станет её личной игрушкой. Она видит в ней отголоски прежней себя и хочет проверить и её границы допустимого. Это становится фикс-идеей — Лиса не покидает её разум, и вряд ли это изменится в ближайшее время. Пора получить желаемое — на отлично решить задачку со звёздочкой.       — Тогда позволь хотя бы сделать комплимент твоему платью, — улыбается Мунхи, пока Дженни позволяет ему контролировать ситуацию. Если бы не сделка на брак, всё было бы совсем по-другому. — В белом ты словно ангел.       Чёртов джентльмен.       От комплимента Дженни не теряется, как смущённая недалёкая девица, но и не расцветает. Её пробирает на насмешливую улыбку, а сердце внутри начинает слабо биться, подавая признаки жизни, — в знак протеста. Из Дженни ангел не получится, как бы ты ни старался приукрашивать её образ. Сатана в человеческом обличии с непреодолимой тягой к контролю и безупречности.       Взгляд невольно падает на часы. Сколько обычно времени уходит на свидания, Дженни не знает, но надеется, что часа чрезмерной вежливости, от которой сводит зубы, и притворства хватит. Ей хочется сбежать отсюда, желательнее — как можно скорее. И в место, где главной будет только она одна.

***

      Лиса до сих пор не понимает, что вообще случилось в тот вечер и откуда взялся неожиданный интерес Дженни к её персоне (хотя она всего лишь уронила бумаги на пол), но вопросы она не задаёт. Просто мирится с тем, что частым гостем на их этаже становится Дженни, хотя до этого она вообще не совалась на нижние этажи к простым сотрудникам компании. С тех пор Лиса видит её буквально везде, и это случается так часто, что что её начинают преследовать мысли о сумасшествии.       Или же Дженни всего-навсего её преследует, что ещё смешнее первого варианта. Зачем такой, как Дженни, интересоваться такой, как Лисе?       Лиса же недостаточно умна, красива и хороша. Она худощавая, слишком бледная и с тёмными кругами под глазами от недосыпа и переработок. Она серая, незаметная и уж точно не лучшая среди всех. Она даже не лучшая версия себя, и, по её же скромному мнению, в ней нет ничего такого, за что Дженни могла бы зацепиться взглядом. Она не может предложить Дженни того, что уже есть у Мунхи, так что она предпочитает игнорировать прожигающие взгляды на себе.       Интерес Дженни достигает апогея во время корпоратива. Десятилетие успешной компании, кажется. Лиса в подробности не вдаётся после того, как слышит, что посещение обязательное. Это всё, что ей нужно знать, чтобы сыграть роль счастливой сотрудницы. Справедливости ради она действительно наряжается к празднику и пытается улыбаться, хотя атмосфера её совсем не радует. С коллективом у неё отношения натянутые: они не видят смысла в ней. Но тот факт, что она незаметна, ещё не значит, что она ничего не делает на работе.       Людям удобно её не замечать. Лисе удобно быть незаметной: так она обойдётся без оценивающих комментариев.       Среди работников одного этажа её замечает лишь Борам; она любит окидывать её насмешливыми взглядами, закидывать работой и отпускать неприятные шутки, при смехе растягивая пухлые, выкрашенные блеском губы. Такое поведение каждый раз переносит Лису в детство, отчего та съёживается и уж точно не может противостоять унижениям, прикрытым за смехом и наигранной учтивостью. Сегодня, когда Борам смеётся над нелепым образом Лисы и её облезшим красным маникюром, она снова мысленно переносится в прошлое.       Она отчётливо помнила: это было время последнего экзамена. Лиса, довольная результатом — девяносто восемь баллов из сотни, хотела пойти на вечеринку, которую устраивали в школе. Она надела лучшее платье из гардероба, которое мама покупала вообще-то на церемонию вручения аттестатов в школе. Думала, что получится незамеченной ускользнуть из дома и хорошо провести время на вечеринке, но не вышло. Мама одним холодным взглядом заставила Лису остановиться в дверях, когда она уже натягивала на ноги босоножки.       «Ты, я тебя спрашиваю, куда собралась? Ещё и в таком наряде!» — мать неодобрительно сжала челюсти. Лиса до сих пор помнила, как её сердце учащённо билось, будто хотело выпрыгнуть их грудной клетки. Она так и не застегнула замок на второй босоножке; так и осталась стоять в прихожей, как поражённая громом. И хоть в её голове пульсировали отчаянные, полные надежды мысли, что её отпустят, она понимала, что её запрут дома до самого поступления в университет. Потому что примерным девушкам на школьных вечеринках с алкоголем и парнями нет места.       «Думаешь, я тебя правда отпущу гулять, когда ты сдала экзамен всего лишь на девяносто восемь баллов? — мать насмешливо выгнула бровь, ошпарив Лису жестокой хлёсткой улыбкой на лице. — Мне плевать, что это лучший результат в классе. Для меня — нет. И вообще ты наказана на ближайшие две недели, чтобы в следующий раз знала, что нужно получить сотню баллов». Лиса и эти слова запомнила на долго и при первой возможности блеснуть знаниями в университете получила максимум, несмотря на то что сейчас её группа была сильнее, чем в школе. На ту вечеринку её так и не отпустили.       Лиса, не желая получить вторую порцию насмешек от Борам и её свиты, отходит от фуршетного стола, но тут же сталкивается с другим человеком. Буквально врезается в него, хотя обычно успешно обходит все препятствия и снуёт между людьми. Её бросает в дрожь, а в голове всплывают слова матери: «Надо быть аккуратнее! Ты что, не видишь, что люди идут?» Поднимать голову она не хочет, потому что по одним только красным туфля и белому строгому платью понимает, с кем она столкнулась. Очередная смерть настигает её.       — Куда спешишь? — Дженни растягивает гласные в словах и задерживает на Лисе взгляд, всё так же обжигающий холодом. Интонации почти что материнские; ещё пару минут такой пытки — и её затошнит. — Тебе повезло, что бокал был пустой. Я хочу второе шампанское, где все официанты, чёрт возьми?       Лиса хочет позорно сбежать с места преступления, пока гнев Дженни из-за отсутствия официантов с шампанским не перейдёт на неё. Но только она делает крошечный шаг в сторону, как Дженни хватает её за руку и тянет на себя. Поджимает губы, недовольно клацая челюстью, и смотрит на неё так, что тело Лисы прошивает дрожью. Нервы взбудоражены и напряжены как оголённые провода. Теперь-то она точно боится сделать хоть шаг в сторону; из головы выветриваются все мысли о побеге.       — Я тебя никуда не отпускала, моя дорогая, — хмурится Дженни, проходясь языком по пухлым губам, покрытым матовой красной помадой. — Мы не договорили, верно? Значит, ты остаёшься со мной.       Лиса покорно кивает, боясь наткнуться на заострённую сталь в глазах Дженни, и жмёт плечами, будто это поможет стать ей меньше. В чертах лица Дженни слишком много острых, хоть и выразительных линий. Кажется, что о них с лёгкостью можно порезаться, но с большой вероятностью Дженни сама порежет тебя. Одним пронзающим взглядом перерубит на кусочки, одним грубым словом перекрутит через мясорубку, одним приказным жестом вывернет наизнанку.       После Дженни вы не будете собой. Как хорошо, что у Лисы уже есть опыт, когда из тебя делают то, что надо, сосредоточенно вылепливая необходимые детали.       Наконец Дженни находит официанта и ловким действием забирает с его подноса два шампанских. Длинные пальцы обхватывают ножку бокала, а всё такие же острые ногти царапают хрусталь. Одно шампанское она передаёт Лисе, а второе оставляет себе, но не торопится его пить. В горле пересыхает, ладони предательски потеют, но послушно принимает бокал шампанского. А когда Дженни говорит ей пить, она пьёт. До дна. Приятный холод игристого освежает и спасает от необходимости говорить.       — Хочешь ещё?       В голову быстро пьянеющей Лисы ударяет алкоголь и приятно расслабляет. И хотя она с недоверием относится ко всему, что делает Дженни, она принимается и за второй бокал. Может, тогда у неё получится отпустить сковавшее её напряжение? Может, тогда она перестанет так остро воспринимать на себе настойчивые взгляды Дженни? Может, тогда она перестанет вспоминать жестокие комментарии матери при каждом удобном случае?       — Ты такая красивая в приглушённом свете, — в голосе Дженни появляются хриплые нотки. В них нет ничего ласкового, зато это смена интонации — намёк на что-то интимное, а не осуждающее.       Они действительно стоят в тёмном углу помещения, и яркий свет попросту до них не долетает. Мир будто сужается до них двоих, и даже если бы все в офисе начали шептаться о них двоих, Лиса бы не услышала. В ушах и так стоит гул от шумного сердцебиения и бурлящей крови. Неопределённость поведения Дженни сводит с ума, доводит до грани и заставляет задыхаться, потому что незнание убивает. Она должна знать всё, быть в курсе обо всём — это одна из вариаций жизненного кредо «быть лучше всех».       Очередной томный взгляд Дженни она читает как: «Ты бы ещё красивее смотрелась в полумраке моей спальни».       — Не думаю, что вы должны говорить это… мне, — Лиса пытается звучать твёрдо и убедительно, но её голос всё равно дрожит.       — Почему это?       — Я далеко не красивая, даже в приглушённом свете.       Лиса никогда не смотрится в зеркало: не хочет видеть, кто она, какой была и какой стала.       — Может, мне лучше знать? — очередная дерзкая фраза бьёт по щекам, заставляя сделать пару шагов в сторону пропасти. — Если бы я могла показать тебе твою красоту, я бы с радостью это сделала. Но тебе остаётся верить мне на слово.       Вдруг отрезвляюще резкие слова превращаются в благоговейный шёпот. Если постараться, то в Дженни можно разглядеть нежность, спрятанную под семью замками, но эта сторона ни Мунхи, ни близким, ни тем более Лисе неподвластна. Комплимент в странной форме всё равно ощущается спасением: Дженни говорит, что она красивая, но не использует дополнение «недостаточно». Неужели спустя двадцать с небольшим лет она нашла того, кому достаточно и просто Лисы, того, кому не нужна её вычурная версия?       — Тебе не душно здесь? — теперь Дженни звучит учтиво, и смена настроения выбивает почву из-под ног Лисы.       Дженни, натягивая на лицо беспечную улыбку, подзывает официанта и передаёт ему бокалы, а потом кладёт ладонь на поясницу Лисы. Ей снова требуется алкоголь, потому что холод чужой ладони вызывает в ней жар. Она хмурится от полного непонимания, в ответ получая взгляд Дженни из-под полуопущенных ресниц. От неё веет уверенностью, будто она уже знает, что произойдёт дальше. Она правит балом. И, разумеется, она знает о покорности Лисы; это можно прочесть в её потухших глазах.       В подтверждении мыслей Лисы Дженни снова хватает её за руку, на которой ещё горят отпечатки чужих пальцев, и тащит её в сторону ванной комнаты. Яркая подсветка ослепляет, поэтому они выключают свет и запирают дверь. Дженни из концентрированной строгой собранности превращается в ураган, толкая в момент страсти Лису в сторону раковин. Та случайно стукается о керамику и тихо ойкает, но Дженни заглушает её поцелуем, жарким, влажным и жадным. В глазах сочится отчаяние, блестящее и подпитываемое шансом быть застуканной.       Сердце уходит в пятки, будто прячась. Губы горят от неожиданного поцелуя. Дженни, усмехаясь сквозь поцелуй, настойчиво блуждает руками по телу податливой Лисы. Заставляет её прерывисто дышать, выгибаться в спине и ластиться как кошка. Дженни не нужно делать многое: Лиса готова ей отдаться. Она тает в чужих руках, согласная потонуть в бездонности чужих глаз или сгореть дотла в огне её уничтожительных взглядов.       Дженни углубляет поцелуй, а потом кусает Лису за нижнюю губу, заставляя её от неожиданности охнуть громче, чем та хотела.       — Будь тише, — отзывается Дженни, нарушая настоявшуюся между ними тишину (не считая звуков поцелуев и тихих стонов). — Нас не должны услышать.       Слова режут по сердцу, но ещё больше убивает мёртвая хватка Дженни. Она соединяет вместе руки Лисы и обхватывает их в районе запястий, поднимает их вверх. Подаётся вперёд, отчего Лиса автоматически отстраняется, но потом возвращается в то же самое положение, чтобы Дженни снова её поцеловала. Но теперь она целует её в шею, подключая зубы, и заставляет молчать. С каждым лишним звуком хватка на руках сильнее, и если они продолжат в том же духе, то на завтрашнее утро Лиса проснётся с синяками.       — Я же сказала, тише, — шепчет Дженни, обжигая нежную кожу шеи горячим дыханием. Коленом настойчиво раздвигает ноги Лисы, которая не сопротивляется.       В голове эхом проносится недавняя фраза «Нас не должны услышать» и повторяется до тех пор, пока до Лисы не доходит осознание. Поцелуи, подобные снежной лавине, неправильны. Так же нельзя; в голове сразу же зажигается тревожным красным бегущая строка. Дженни замужем, а Лиса ей никто. Это всего лишь мимолётное увлечение, которое может привести к краху их обеих: развод Дженни и увольнение Лисы. Готова ли она потерять престижную работу из-за страсти, ударившей в голову?       Её никто не спрашивает.       Неожиданно Дженни отстраняется, оставляя Лису тихо постанывать от недовольства: хочется продолжения, но та беспечно смотрится в зеркало, поправляет взъерошенные волосы и стирает с губ слегка размазанную помаду. Она ведёт себя до ужаса непринуждённо, будто в ней кто-то щёлкнул выключателем и сменил настроение. Лиса не успевает следить за её действиями, слишком поражённая тем, что Дженни неумолимо уходит, собираясь покинуть ванную комнату.       — Выйди чуть позже меня, — бросает Дженни опешившей Лисе.       Будто это уже привычка. Будто Лиса — часть рутины Дженни.

***

      После корпоратива Дженни возвращается домой вместе с Мунхи, как и полагает якобы счастливой семейной паре. Муж быстро избавляется от одежды и заваливается в постель; ему даже не нужно заморачиваться над своим образом и надевать-снимать его каждый день, поэтому на секунду сердце Дженни пронзает укол зависти. Но потом она всё равно плетётся в ванную комнату, попутно натягивая на плечи полупрозрачную ночную сорочку в чёрно-белую клетку, и принимается за водные процедуры.       Сначала Дженни бросает взгляд на наручные часы, которые никогда не снимает с запястий, и высчитывает, сколько времени до сна у неё остается. Потом в полумраке ванной комнаты она развязывает идеально сделанный пучок и взъерошивает тёмные волосы, постанывая от лёгкости на голове. Потом берётся за мицеллярную воду и смывает с себя макияж, тщательно нанесённый утром. Обнажает все свои несовершенства, потому что теперь-то играть не перед кем. Весь фокус в зрителях — ради их реакции ты стараешься, да и только.       Невольно вспоминает Лису. Она была такой уязвимой, податливой и горячей под холодными руками Дженни. Она явно побаивалась её, но всё равно пошла прямиком в логово врага. Дженни не зря выбрала именно Лису: она подошла к ней неслучайно, а в идеально подобранный момент, когда та наиболее уязвима. Это ещё одна игра — сломать того, кто уже сломан.       Это докажет абсолютный контроль, сконцентрированный в руках Дженни.       Отмахиваясь от мыслей о Лисе, Дженни переходит к самому важному — избавлению от красной помады. Она сжимает в руках ватный диск, смоченный специальным средством, и проходится им по полным губам. Исчезает ровный контур тёмного карандаша и холодный оттенок матовой помады. Но с первой попытки от макияжа не избавишься — пока что помада только размазывается на губах, представляя собой полный хаос тёмно-красных оттенков. Будто кровь.       Дженни хищно улыбается, и в ранки на пересохших губах попадает средство для снятия макияжа. Щиплет, губы неприятно горят; на языке оседает кислота, но в остальном она даже не хмурится. Сама виновата в том, что кусает губы от стресса, редко, но метко посещающего её. Но теперь-то разрывающие на части эмоции можно вымещать на других.       Лиса не устоит перед предложением, которое ей сделает Дженни.       При мысли о будущих встречах в отеле Дженни охватывает приятный жар, волной возбуждения проходящийся по телу. Колкая дрожь бежит вдоль позвоночника и заставляет внутренне вздрогнуть. Мысли в голове витают с непрекращающимся гулом, и впервые за долгое время она находит его приятным. Жажда власти отзывается покалываниями в кончиках пальцев и вырывается на волю.       Это помогает справится с ненавистью, которая её охватывает каждый раз, когда она смотрится в зеркало. Ей тошно от своего отражения. От мыслей в голове. От необходимости ложиться в холодную постель и ютиться на своей половине, потому что другую занимает нелюбимый мужчина. От необходимости, чёрт возьми, подчиняться из-за договора, согласно которому ей нужно играть роль послушной жены.       Но она же не ангел. И она далеко не послушная.

***

      В конце концов так всё и случается: Лиса становится привычкой Дженни.       Неизвестно каким образом Дженни получает номер телефона и приглашает её на встречу в отеле. Всего лишь пара сухих, напрочь лишённых эмоций строчек; в них подтекста не найдёшь, как бы ни старался. Всё строго и по делу, это могло говорить лишь о сексуальном влечении, но никак не о романтичной и чувственной любви. Лиса всё равно соглашается и не проверяет, в какой отель Дженни её приглашает. Не спрашивает, чем они будут заниматься, потому что всё и так очевидно.       Первый шаг в сторону петли сделан.       Лиса объявляется в отеле, слишком дорогом и слишком вычурном. Если Дженни в своих строгих коктейльных платьях и украшениях за баснословные суммы идеально вписывается в обстановку, то Лисе здесь вообще не нравится. Персонал провожает её взглядами, то ли удивлёнными, то ли осуждающими, в то время как Дженни они улыбаются широко в надежде на чаевые. Лиса ненавидит испытывать неловкость, это убивает и выводит из себя.       В одну из встреч (на одной они, разумеется, не остановились) Лиса специально надевает новое платье, которое она купила на выходных. Дорогое для её бюджета, но слишком манящее. В голове тогда шептал дьяволёнок на плече: «Ей понравится». Но Дженни не окидывает её взглядом, а без лишних слов хватает за руку и затаскивает внутрь номера. Моментально прижимает к стене и ловит поцелуем тихое ойканье от стука головой о стену. Это входит в привычку.       Дурацкая привычка. Лиса уже ненавидит это слово до глубины её никчёмной души, но не может отрицать, что оно идеально подходит для описания их с Дженни взаимодействий.       Дженни не слушает приветствия Лисы, шепча что-то в стиле «Зря тратишь воздух на ненужные слова», мягким движением убирает волосы в сторону и выцеловывает каждый миллиметр кожи шеи, вызывая приятную дрожь по всему телу. Внутри ничего не сопротивляется; она больше не думает ни про Мунхи, ни про своё возможное увольнение за связь с женой начальника. Ей на всё плевать, когда Дженни её целует-кусает.       Дженни всегда плевать на всё.       Прежде чем они отталкиваются от стены и переходят на постель в горизонтальное положение, Дженни разворачивает Лису спиной к себе и резко дёргает за молнию на платье.       — Аккуратнее, — неожиданно шипит Лиса, за что получает шлепок по руке. — Оно же новое.       — Мне вообще плевать на твоё платье: обнажённой ты мне нравишься больше, — едкий голос Дженни въедается липким холодком во внутренности и заставляет Лису съёжиться. — Скажешь — я тебе хоть десяток таких куплю.       Лиса знает, что ничего Дженни ей не купит и даже не вспомнит про обещание в момент животной страсти. Прекрасно знает и не верит, но упрямо молчит. Они же не встречаются, а всего лишь спят. Как только покидают стены номера в отеле, они превращаются в незнакомцев, которых ничего не связывает друг с другом. Дженни это вполне устраивает, а Лису снова никто не спрашивает. Её ставят перед фактом, и на этом спасибо.       Платье с поломанной молнией спадает с плеч и оседает на полу. Дженни обнимает её всё ещё чертовски холодными ладонями и тянет на постель, нависая сверху. Компенсирует холод бледного, но божественно прекрасного тела горячими поцелуями. Как обычно всё упирается в похоть, в соблазн, в запретный, действительно сладкий плод, который они вкушают не первый раз. Лиса тихо постанывает, зная, что Дженни не любит шумных людей.       В прошлых отношениях Лису тоже заглушали. Говорили: «Зачем так громко стонать?», пока она всего лишь сгорала от страсти. С каждой новой близостью огонь затухал, пока он не потух окончательно. И тогда они сказали друг другу, что отношения перестали работать, и разбежались по разным сторонам как вшивые кошки. И все комментарии в стиле «Лежи смирно», «Будь послушной» и «Не царапайся» тоже остались в прошлом, но Лиса вспоминала их при каждом новом опыте.       Сейчас — тоже. Она умело подстраивается, замечая реакцию Дженни на её действия и запоминая, как и что нужно делать. Например, Дженни любит играться с её волосами, наматывая их на кулак, так что Лиса всегда приходит в отель с распущенными; Дженни любит целовать и кусать её в шею и в плечо, поэтому Лиса наедине с ней носит соответствующую одежду, зато в офисе появляется в закрытых образах; Дженни не любит звуки, поэтому Лиса обходится шипением и едва слышными стонами.       Лиса не хочет лавировать на краю. Она хочет комфорта, даже если приходится жертвовать своим.       Дженни шепчет игривые откровенные фразы, обдавая ухо жаром, а сладость и откровенную ложь сказанного рушит поцелуями. Зубы, впивающиеся в нежную кожу, — тоже привычка, с которой Лиса смиряется. Она же не смотрится в зеркала и может лишь представлять, как много отметин покоится на её теле. Свободной рукой Дженни поглаживает бедро Лисы, отчего ту бросает в дрожь. Глаза невольно закатываются от наслаждения; во всём виноваты царапающиеся ногти.       Никто из них не настроен на долгие, чувственные ласки. Пересекаясь в этом отеле, они будто живут по таймеру; время ограничено, и они набрасываются друг на друга как голодные. Поцелуи спускаются ниже, с шеи на грудь. Дженни проводит влажным горячим языком вокруг соска и прикусывает его. Лиса срывается на более громкий стон и получает шлепок по бедру. Касания обжигают, и от них невольно выворачивает. «Будь тише, ты же знаешь, как надо» — фраза звучит голосом матери, бывших и самой Дженни.       Мир будто переворачивается вверх дном. Приглушенный свет номера обостряет остальные ощущения, так что Лиса ещё ярче чувствует всё то, что с ней вытворяет Дженни, вознося на небеса. От невесомой линии вдоль живота, от дразняще-щекочущих ощущений Лиса выгибается в спине, но Дженни вновь вжимает её в постель, проходясь по покрасневшему лицу жёстким взглядом. Этого достаточно, чтобы понять — положение менять нельзя. Дженни продолжает вести линию вниз, встречаясь с кромкой нижнего белья. Настаёт время избавляться и от него.       Теперь Лиса полностью обнажена. Полностью во власти Дженни. Полностью подчинена чужой воле.       Это второй шаг в сторону петли тоже сделан.       Прежде чем коснуться Лисы, Дженни затягивает её в дурманящий поцелуй, снова покусывая за нижнюю губу; на этот раз Лиса не удивляется этому — она успевает познакомиться и с демонами Дженни, и с её фетишами. Привычный порядок действий продуман до мельчайших деталей как протоптанная дорожка, и всё опять происходит будто само собой. Когда Дженни её целует, Лиса забывает значение слова «сопротивляться».       Если она вообще знает про такое.       Наконец Дженни касается её: проводит пальцами по блестящей от смазки промежности, неторопливо вводит пальцы внутрь, окончательно выбивая почву из-под ног Лисы, что почти скулит, выгибаясь сильнее. Стенки сжимают фаланги внутри, и они в унисон блаженно мычат от удовольствия. Живот начинает томно тянуть, и Лиса готова умереть прямо на месте. После грязных разговоров с Дженни она не знает, что такое смущение. Стыд её не берёт.       — Такая красивая, — Дженни шепчет как отчаянная и кусает её в плечо.       Резкие толчки чередуются с издевательски-медленными круговыми движениями по клитору. Лису будто катают на американских горках, сначала доводя до грани, а потом резко дёргая назад. Дженни умело обращается с её телом, зная, как продлить момент удовольствия, но сегодня (как и всегда) у неё нет ни времени, ни сил, ни желания с ней играть. Она думает о своём удовольствии. Лиса думает, правильно ли она всё делает?       Или она недостаточно старается?       — Моя, — неожиданно откровенно отзывается Дженни. — Ты же знаешь это?       Моя-моя-моя.       Внутри всё плавится и горит; за отведанный запретный плод из рая они мигом попадают в жаркий ад. Пока Лиса не отвечает согласием на, казалось бы, риторический вопрос Дженни, та царапается, оставляя за собой красные жгучие полосы. Происходящее напоминает последнюю стадию сумасшедшего, когда ощущения смешиваются с реальностью и Лиса перестаёт понимать, где проходят грани допустимого. Их попросту нет. А были ли они?       Мысли путаются от накрывающего возбуждения, а с последним резким толчком тело накрывает волной жарой от оргазма. Лиса срывается на хнычущий стон и запрокидывает голову назад. Перед зажмуренными глазами мельтешат белые пятна на чёрном полотне. Бездонная пропасть засасывает внутрь, и выбора снова нет. Она падает и летит вниз спокойно. Её сердце даже не бьётся в знак возмущения. Оно в целом будто не бьётся, по крайней мере, Лиса этого не слышит.       Сердцебиение Дженни Лиса тоже никогда не слышит, как бы сильно она не старалась. Может, у неё его и вовсе нет?       После секса Лиса как обычно прячет лицо в подушку, и аромат порошка становится родным. Её волосы разлетаются по постели, и Дженни перебирает их между собой почти что нежно — пока не дёргает их на себя слишком сильно. Потом она вместо извинений за грубость вырисовывает на её спине узоры. Снова длинными острыми ногтями, от которых Лису всегда бросает в дрожь. Царапаться и кусать — в этом вся Дженни.       — Я не перестаралась?       — Ты пытаешься спросить, было ли мне больно? — вздыхает Лиса, но без упрёка. Просто констатирует факт. — Немного.       — Ты хочешь, чтобы я остановилась?       Лиса молчит. То ли сомневается в том, что Дженни действительно может остановиться, то ли соглашается с болью, которая не сравнима с масштабом удовольствия, которое она получает на этих тайных встречах. И если нужно перетерпеть пару неприятных моментов грубости, она готова. Как оказывается, она может быть согласна на многое, если боль будет нарастать постепенно.       Они вместе застревают на границе нежности и боли, а потом — движутся в сторону последнего.

***

      После встреч с Лисой в отеле Дженни обычно сразу же едет домой, чтобы вернуться раньше мужа и избавиться от улик измены, но сегодня ей на редкость паршиво. Пока вечерний холод хлещет по щекам, она спешит на парковку, чтобы сесть в машину на водительское кресло и спрятаться от ветра. Она не включает радио, выбирая тошнотворную тишину. Она мигом убивает все мысли, стирает из головы остатки возбуждения и помогает унять дрожь в пальцах. На неё ложатся тени окружающего мира, которые разрушаются от света фар проезжающих машин.       Она отходит, раскисая и утопая в безразличии. В голове мелькают воспоминания о собственных пальцах на тонкой шее Лисы; она несмертельно, но ощутимо сжимает её, заставляя Лису выдерживать нужную позу. Знает, что лёгкое удушение обостряет чувства, а она ведь хочет подарить ей незабываемые ощущения, верно? По крайней мере, так для себя Дженни оправдывает очередную попытку проверить границы допустимого очередного человека в своём окружении.       Лиса в тот момент всего лишь прохрипела: «Аккуратнее», но Дженни, чёрт возьми, не знает, что такое нежность. Разве что смешанную с болью, но разве можно её назвать нежностью? Она не умеет любить аккуратно и осторожно, для неё существует только одна крайность — жестокость, смешанная с ядом, рациональностью и строгими порядками. Она любит подчинять хаос.       С Лисой можно сыграть в другую игру, примерить на себе образ разрушительницы. Сменить белое на чёрное. «Она же благодарна мне за любой взгляд, — мысленно усмехается Дженни, сжимая руль до боли в сжатых, побелевших ладонях. — Её так легко контролировать». Можно даже не стараться и всё равно оказаться первой, на вершине пьедестала, потому что Лиса чуть ли не самовольно отдаёт власть Дженни. Такая благородная.       Дженни всего лишь затягивает её в петлю токсичности, из которой сама не может выползти.       Это её способ чувствовать себя живой.       Телефон Дженни протяжно звенит от нового уведомления. Дженни прикусывает нижнюю губу и морщится, когда видит новое сообщение. Снова давлением в затылке подступает головная боль. Обычно ничем хорошим весточки от матери не заканчиваются. Она лишь напоминает о неприятных гранях жизни Дженни, о которых она жалеет каждый чёртов день своей жизни.       «Почему в газетах гуляют новости о том, что ты шастаешь по отелям, изменяя своему мужу? Я не знаю, чем ты там занимаешься, Дженни, но прекращай скорее, если ты не хочешь, чтобы вся империя распалась. Ты же знаешь, семье Ким надо быть первой, а без Мунхи этого достичь не получится. Надеюсь, ты поняла мой намёк». Без привета, без до свидания. Чётко и сразу по делу. Слова режут по сердцу, вонзаясь ножом в хрупкую плоть.       «Всё предельно ясно, мам», — отвечает она на сообщение и блокирует телефон к чёртовой матери.       «Надо быть первой во всём». Дженни хорошо помнит этот урок. Так же хорошо, как и остальные уроки из детства. Помнит, как на репетициях перед важным конкурсом в музыкальной школе стирала пальцы до ноющей боли, чуть ли не до крови, играя на фортепиано. Помнит, как заняла второе место, и получила первый шрам от отца, который она замазывает каждое утро, пока делает макияж и вдобавок придаёт себе лоска. Так эффект от её безупречности поражает ещё больше.       Внутри начинает бурлить возмущение, ураганом поднимаясь с низов и достигая пика. Огнём формируется в районе грудной клетки и заставляет её почти неживое сердце биться. Разрушительная злость всегда действует на неё оживляющее; она дарит мотивацию, которую Дженни с благодарностью принимает. Уже через пару минут она остывает, наконец готовая ехать домой.       Выезжает из тени с непроницаемым лицом, сжимает губы в тонкую полоску и с лёгкостью держится за руль, хотя ещё полминуты назад была готова разбить его в щепки. Мир не готов её увидеть в безмолвной ярости и в разбитом состоянии тоже. Дженни не позволит Мунхи увидеть, как она глотает антидепрессанты, не позволить Лисе видеть шрамы на своём теле, поэтому она раздевается не до конца. Её личная боль — отдельная вселенная — предназначена ей одной.       Смотрит на наручные часы, стрелки которых неумолимо спешат вперёд. В голове мелькают цифры — она просчитывает время и думает, успеет ли вернуться до возвращения Мунхи домой. Если сейчас поспешит, то всё сложится как обычно, только смывать макияж и маскировать признаки измены придётся в ещё более быстром темпе. Но к спешке у Дженни иммунитет, она ведь держит её в тонусе.       Дженни умудряется контролировать даже время.

***

      Лиса всё так же носит свитера и водолазки с высокими воротниками, даже когда перестаёт умирать от холода в офисе. Она не меняет образы на более практичные, потому что банально не может: шея покрыта багровыми отметинами, а на запястьях покоятся синяки от перестаравшейся Дженни. Про неё начинают шептаться (её замечают, и это уже не удивляет) и поговаривать, что она стала жертвой абьюза. Единственная реакция Лисы на это — усмешка. Дженни об этом она не рассказывает: не видит смысла. Та тоже лишь посмеётся и скажет наплевать на это.       Помимо жары вместо холода, в офисе ничего не меняется. Борам всё так же насмешливо улыбается при виде Лисы, но в душе хмурится: недовольна тем, что теперь слухи ходят не о ней, не об её загадочных романах, а о серой мышке. Швыряя папки на стол Лисы и заставляя её делать свою работу, Борам выплёскивает злость. Лиса не вздыхает возмущённо, потому что ей в общем-то всё равно. Если постараться, то можно найти плюсы — отдавая папки Мунхи, можно пересечься и с Дженни. Хотя бы взгляд от неё вне стен отеля — хорошее начало.       Сегодняшний день ничем не отличается от других. Сегодня Лиса в лифте едет одна, то и дело поправляя воротник водолазки, и гадает, застанет ли она Дженни в кабинете Мунхи. Оказывается, застанет. От фигуры в чёрном строгом платье с белым воротником Лиса забывает как дышать; мысли сразу же путаются между собой, собираясь в клубок. Перед глазами проносятся картинки-воспоминания о недавней встрече, когда Дженни кусала её в плечо, чтобы Лиса громко стонала. Они обе были обнажёны, но сейчас, в офисе, всё по-другому. Они играют теперь в другую игру — притворяются незнакомцами.       — Я документы принесла, — говорит Лиса, чтобы заявить о своём появлении, но её едва ли кто-то замечает: уж слишком тихо она говорит да и выглядит невзрачно.       Дженни мажет мимолётным взглядом по Лисе, не задерживаясь на ней. Мол, уже неинтересно.       На особое внимание от Дженни надеяться не стоит. Получаешь желаемое — и весь интерес сразу пропадает. Она больше не заходит на нижние этажи, потому что теперь они встречаются в том дорогом отеле. Она больше не одаривает её затяжными взглядами и слабой, но всё ещё улыбкой.       — Оставь их на столе, — отвечает Мунхи.       Лиса будто застревает в другом мире, пока Дженни с непроницаемым лицом подходит ближе к Мунхи и завязывает ему галстук. Словно наблюдает за чем-то интимным, хотя прекрасно знает, что их связывают лишь деньги и бесчисленные договорённости. Тем не менее Дженни раздевает Лису, хоть и поправляет галстук Мунхи, затягивая его сильнее нужного. Он хмурится и убирает ладони жены с шее, заметив презрение в её глазах.       По ощущениям, петля затягивается именно на шее Лисы. Она всего лишь синичка в чужих руках.       — Успеха на собрании, — уверенно отзывается Дженни, стряхивая воображаемую пыль с плеч Мунхи. Она даже не целует его: слишком сосредоточенная для столь романтических жестов.       — Спасибо, дорогая.       От милого разговора супругов начинает подташнивать. Лиса хмурится, кусая нижнюю губу; действие отзывается колкой болью: губы и так все искусаны до крови. Она сжимает папки так сильно, что белеют костяшки. Внутри что-то рушится, покрываясь трещинами. Может быть, её еле живое сердце? Сама она готова застонать как раненный и брошенный зверь — от безысходности и отчаяния. Лиса еле как подавляет в себе желание сделать как Борам — швырнуть папки на стол Мунхи. И вдобавок уволиться отсюда к чёртовой матери.       Когда Дженни наконец отходит от Мунхи, цокая красными лодочками по полу, она незаметно для всех похлопывает Лису по плечу. Намёк на их запретную тайную связь, которую нельзя раскрывать. Приказ «Расслабься и не подавай виду» раздражает ещё больше. Лиса кипит изнутри: кровь бурлит по венам, сердце выбивает бешеный кривой ритм. В голове всплывают слова матери: «Без нас ты пропадёшь. Сама ты недостаточно стараешься».       Сейчас она тоже плохо старается? Она не Мунхи Ким, она всего лишь Лалиса Манобан. И про неё стыдно рассказать родителям, её не похвастаешься на публике. Её ты будешь хранить в закоулках тёмной души, испещрённой шрамами. С ней ты можешь быть счастлив только в отелях, сотрудники которых привыкли не задавать вопросы. Лиса и Дженни параллельные прямые; только одну из них надломили, и они всё-таки пересеклись, хотя не должны были. Они — ошибка.       Боль нарастает. В Лисе вспыхивает тихая ярость, но Дженни одним своим взглядом подавляет её.

***

      Временами Дженни даже задерживается в отеле, но только тогда, когда Лиса засыпает. Она наслаждается её подрагивающими во сне ресницами, ровным дыханием и размеренно вздымающейся грудной клеткой. Она, не стесняясь своей наготы, раскидывается на постели, но всегда занимает лишь крохотную её часть. По-другому — быть заметной — у неё не получается.       Смотря на умиротворённую Лису, Дженни сама начинает скучать по спокойствию, которое никогда ей не было известно. Она не обнимает Лису и не позволяет ей обнимать себя, как проводя между ними невидимую стену, приговаривая, что ласки ни после секса, ни во время — не её вариант. Она не знает, каково это. Её пальцы не умеют касаться мягко, медленно. Она утягивает в бездну, а не в райские облака.       Подтверждением собственных мыслей становятся многочисленные багровые отметины на шее Лисы и синяки. Внутри копится извращённое удовольствие. Власть становится афродизиаком Дженни. От неё по-настоящему серьёзно сносит голову, и Дженни не знает, как остановиться, когда её глаза темнеют от вожделения. Обычно после такого дороги обратно нет. По крайней мере, она её не находит: не ищет. И не позволяет заниматься этим другим.       Дженни неожиданно даже для самой себя тянется к синякам на запястье Лисы и поглаживает их пальцами настолько нежно, насколько она вообще может. В процессе главное не надавить на них; она-то может, правда, может. На губах застывает благоговейный шёпот, а мысли расплываются от удовлетворения. Лиса, как и Мунхи, с успехом проходит тест на преданность.       — Ты всё ещё здесь… — едва слышно бормочет Дженни, и в такт её отчаянным словам пульсирует сердце. Пальцы всё ещё поглаживают синяки, виной которым она сама. — Значит, я не ошиблась с выбором.       Больше Дженни не боится потерять Лису. Она стала её художником, сделала из неё своё лучшее творение, что значит только одно — они связаны навеки, хотя в голове Лисы начинают мелькать мысли о том, что это неправильно. Дженни их мигом вытравляет. Она не отпустит её далеко, всегда будет держать на привязи. Впрочем, Лиса-то по-другому не умеет, и это безмерно радует её хозяина.       Лиса — чистый лист, который Дженни заполняет яростью. Все мазки кистью строго проконтролированы и выверены с точностью. Она знает, куда надавить, где поцарапать, а потом поцеловать и зализать место укуса в знак извинений. Это тоже особый порядок действий, почти что ритуальный, который Дженни соблюдает из раза в раз, пока Лиса ни привыкает.       Рядом с Лисой Дженни вздыхает от облегчения — от неё никто не требует совершенства и идеально сыгранной роли. С ней можно забыть о фальшивых улыбках и вернуться к излюбленным насмешливым ухмылкам. И даже если потом Лиса спросит у неё, есть ли вообще у Дженни душа, она с удовольствием ответит, что нет. Она избавилась от неё как от ненужного органа. Без него живётся даже лучше: никто не посмеет задушить тебя чувствами.       К сожалению, момент очарования рушится, потому что Дженни случайно мажет взглядом по наручным часам и понимает, что слишком задержалась в отеле. Приходится будить Лису, платить за номер в отеле и возвращаться домой, рутина в котором тоже ни черта не меняется в ближайшие годы. Неудивительно, что Лиса становится отдушиной Дженни, как бы иронично это ни звучало.       Дженни же бездушный дьявол.

***

      В следующий раз… следующего раза не случается.       Лиса ожидает обыденного сообщения в пятницу вечером «Восемь часов вечера, адрес ты и так знаешь», но не получает его. Привычное расписание встреч рушится, что смущает и сбивает с толку. Внутренности стягиваются в тугой узел, а на языке оседает неприятная горечь, пока Лиса до конца рабочего дня ждёт сообщений от Дженни. Но она не получает их, сколько бы ни ждала. На следующий день тоже ничего.       Ни-че-го. Пустой чат. Злосчастная надпись «Была в сети недавно». В офисе Дженни тоже нет.       На выходных Лиса готова лезть на стенку от отчаяния. Уже начинается ломка. Привычку нечем подпитывать: её никто не кусает, заставляя быть тише, её никто не доводит до оргазма, вызывая ослабляющую дрожь в ногах. В отчаяние добавляются нотки злости, что окрашивают эмоции в жгучие цвета. Царапая лаковое покрытие красного цвета на ногтях, она порывается найти скетчбук и рисовать. Даже если вместо скетчей у неё получатся острые хаотичные линии, так надо.       Искусство — это же эмоции на бумаге, так ведь? Но стоит Лисе занести карандаш над первой страницей скетчбука, внутренние силы её тут же останавливают. Слова матери «Не умеешь — не берись» пульсируют в голове, нарастая тревожащий звон. Лиса оставляет скетчбук там, где его нашла, и пишет сообщение Дженни. Снова ноль реакции — одна галочка. Доставлено, но не прочитано. В глазах начинают щипать горячие слёзы, но раньше, чем они начинают течь, она смотрится в зеркало, и её охватывает ярость.       Ярость лучше, чем слёзы. Лучше, чем слабость.       Она злится на саму себя. Выглядит как неживая, словно тень самой себя. Как Дженни такую, как она, вообще может целовать? Неудивительно, что она пропадает и не выходит на связь. Первоначальное очарование спадает, и теперь становится очевидно, что выбор Мунхи, а не Лисы, — правильный выбор. Лучший выбор. Лиса обижаться не должна: она же рациональный взрослый и понимает, как всё устроено в этом мире. Но внутренний ребёнок внутри неё плачет, задыхаясь от солёных слёз.       Жёстче матери в детстве был только отец. К счастью, его Лиса видела редко, потому что он постоянно пропадал на работе в больнице. Спасал жизни людей — занимался действительно важными делами. Будущая профессия Лисы часто становилась предметом споров родителей. Мать пыталась растить из неё юриста, а отец — доктора. С тех пор она возненавидела обе профессии, а ещё — крики, потому что они без конца звенели в голове каждый чёртов день.       Отец ласковым быть попросту не умел. Его жизнь заключалась в чётком порядке действий при операции. Как справляться с неудачами он не знал, потому что никогда не совершал их. На работе всё шло как надо, поэтому дома всё было в разы сложнее. Он не думал, что встретит сопротивление от матери, поэтому перекинул внимание на Лису. Прямо сказал ей брать факультативы по химии и биологии, поступать в медицинский, а потом работать в больнице под его крылом. Лиса не сопротивлялась.       Но после первого теста по химии отец в ней разочаровался: она ответила верно на семьдесят пять процентов работы. Лиса была попросту заточена под другие науки и подумала, что семьдесят пять процентов это достаточно неплохой результат. Но отец назвал её глупой, сказал не позорить его и бросить занятия по химии и биологии. Она честно пыталась не расплакаться на его глазах и перенаправила эмоции в мотивацию.       В следующий раз она решила тест на девяносто процентов верно. Но отец её попросту игнорировал. Для него Лиса будто умерла. Разумеется, потом за Лису основательно взялась мать, и она поступила на бюджет в юридический университет. Боль в глазах отца и его разочарованно молчание она помнила до сих пор и всеми силами избегала в университете химию, биологию и даже больницы. Ненавидела молчание и игнорирование, ощущая от этого свою никчёмность.       Дженни пользуется теми же методами, что и родители. Неудивительно, что это вызывает такую реакцию.       Лиса вздрагивает от каждого уведомления на телефоне, пока наконец не получает весточку от Дженни. После сотни звонков, перенаправленных на автоответчик, она получает целое сообщение. Снова сухие слова, из которых вытравлено всё живое и романтичное. «Тот же адрес, то же время». Правильно, Лиса же знает, что делать. После небольшого перерыва можно и вернуться к привычке, порочный круг которой разорвать не получается.       Она плачет, но собирается на встречу, не зная, ждёт ли её Дженни или это очередная игра.       Третий шаг в сторону петли сделан.       Дорога до отеля вызубрена до идеала. Её снова встречают люди из персонала, которые уже не удивляются её присутствию. Разве что замечают, что с каждой новой встречей глаза Лисы потухают ещё больше. Она снова приходит раньше Дженни, огибая взглядом до боли знакомую обстановку. Куда ни взглянешь, везде воспоминания об их близости: у стены, на постели, возле подоконнике, у тумбы и в душе. Только сексом они и занимаются, совсем не любовью. Даже не разговаривают.       В их излюбленном номере Дженни появляется в чёрном пальто и ботинках на каблуках, заполняя пространство устрашающей энергетикой и ядрёно-вишнёвыми духами. Лиса морщится и тут же поднимается с постели, но рядом с Дженни всё равно чувствует себя маленькой, хрупкой и никчёмной. Несмотря на ярость, клокочущую внутри, её руки подрагивают, и она напряжённо сглатывает ком в горле. Прежде чем Дженни накинется на неё с поцелуями, Лиса спрашивает:       — Так сложно было ответить хоть на один мой звонок?       Дженни вдруг отрывает взгляд от пояса на пальто и переводит его на Лису, придавливая её тяжестью. Лиса моментально поджимает губы, но пытается сопротивляться — не опускает голову вниз.       — Я была занята, — непринуждённо пожимает плечами Дженни.       — У тебя было три, чёрт возьми, дня. Ты настолько была занята, что не прочитала ни одно моё сообщение? — всплёскивает руками Лиса. Внутри закипает злость, оставляя ожоги последней степени. — Зато потом вернулась как ни в чём не бывало. Сразу понятно, что ты только используешь меня! Сначала мы спим, а потом разбегаемся как вшивые кошки. Так бы и сказала, что тебе только секс и нужен.       Дженни кривит губы в ядовитой насмешке, выбивая воздух из лёгких Лисы.       — Я не обещала тебе любви, моя дорогая.       — Так зачем я тебе вообще? Я правда не понимаю. Я же тебе не собака, Дженни, чтобы прибегать к тебе по первому зову. Думаешь, я не знаю себе цену?       Лиса срывается на крик, но тут же хрипнет. Дженни одним шагом сокращает между ними расстояние, заставляя задыхаться от терпкого вишнёвого аромата. В её глазах тоже пылает злость, но она подавляет её, оставляя место собранности и строгости. Впрочем, её лед тоже умеет плавить и обижать.       — А кто ждал три дня моего сообщения, а потом — по первому зову — как верный щеночек прибежал в отель, поджав хвост?       Душная обстановка отеля давит на Лису. Внутри бушует ураган, готовый сорвать все позолоченные маски и обнажить истинное лицо ярости. Ярости, которая обжигает, как лава, и грозит испепелить всё вокруг. Зарождается тревога, смутное предчувствие беды. Словно какая-то тёмная сила играет с ней, дёргает за ниточки, заставляя чувствовать себя всего лишь безвольной куклой. Терпение лопает окончательно. Она, поддаваясь импульс, заносит руку для удара и оставляет на щеке Дженни жгучую пощёчину.       Дженни невольно тянется к пылающей щеке, пытаясь унять огонь пощёчины холодной ладонью. Прикосновение лишь усиливает внутреннюю боль, но вместе с тем приносит какое-то извращенное удовлетворение. Пощёчина — это и унижение, и предательство. И Дженни никогда её не забудет. В глазах вспыхивает холодный, мстительный огонь. Она снова играет роль охотника, и её месть будет сладкой. Она хватает Лису за волосы и тянет на себя, вызывая у той шипение кошки. Но Дженни может успешно сыграть роль ещё и усмирительницы диких животных.       — Не трогай меня! — снова срывается на крик Лиса, но из груди вылетают лишь хрипы. Неубедительно.       Дженни впервые за время их связи улыбается искренне, и улыбка выходит хищнически жестокой. Лиса ощущается себя оголённым проводом под напряжением, но Дженни всё нипочём. Даже после взрыва, который ничего не оставит прежним, их роли неизменны: одна подчиняется, другая контролирует. Ни первой, ни второй неизвестно, что такое нежность. Их так растили; одна была недостаточно идеальна, а другая — чрезмерно. Вместе они образуют золотую середину, но всё выходит слишком по-животному грязно, жестоко и неприятно.       — Ты правда думаешь, что я тебя отпущу? — усмехается Дженни, наигранно удивлённо вскидывает брови. Всхлипывания Лисы её не берут. — Я тебя не отдам.       Дженни прижимает Лису ближе к себе, стискивая её в крепких объятиях, пока она не выдыхается и не перестаёт вырываться. Успокаивается и снова смиряется. Лиса действительно хотела внимания Дженни, пока рыдала все те три дня от отсутствия сообщений и звонков, но точно не такого. Мёртвая хватка на руках заставляет вспомнить родителей. Они не били её, зато подавляли внутренний огонь. Дженни заходит дальше — она может себе позволить себе в разы больше.       Последний шаг в сторону петли сделан.

***

      Лиса пялится в разбитое зеркало; её отражение распадается по разным осколкам и больше не собирается в цельную картинку. В глазах всё распадается, когда слёзы снова обжигают глаза. Кулак до сих пор ноет от удара о стекло, хотя она разбила зеркало уже пару дней назад. Обычно боль призывает эмоции, в особенности злость, но сейчас внутри остаётся только гербарий жалких чувств и отвращение. Она хотела выжечь в себе пустоту, но всё равно задыхалась от ноющих ран.       Значит, она всё ещё жива.       Из капкана мыслей её вырывает звон в дверь. Лиса отрывает взгляд от собственного отражения, покрытого трещинами, и натягивает на лицо неестественную улыбку. Она выглядит ещё страшнее в тусклом свете ламп. Внутри всё заходится волнами тревоги, когда она понимает, что сначала нужно переодеться, чтобы показаться людям, звонящим в дверь. Скрывать синяки и следы зубов на неё — часть её рутины.       Водолазка вкупе с духотой в квартире вызывает в Лисе не жар, а, наоборот, холод, будто её ласкают тысячи льдин. Сердце замирает в груди, и она впервые не торопится открывать, несмотря на настойчивый стук. Она царапает ногти, на которых окончательно стирается красный лак, и сглатывает ком в горле, пока открывает дверь и гадает, кто её ждёт за ней. Может, человек, который должен помочь установить новое зеркало? А может, Дженни? Они же перенесли встречи из отеля в квартиру Лисы и теперь целовались в тени ламп.       Чтобы никто не увидел их любовь, токсичную, душащую и убивающую всё живое.       Их любовь — ядовитый океан, в котором постоянно образуются то цунами, то водовороты. Эта любовь захлёстывает их огромными волнами, с которыми не справляется волнорез, и заставляет захлёбываться в солёной воде, от которой глаза воспаляются и краснеют. Лиса до сих пор не умеет плавать, но Дженни упрямо и усердно учит её — бросает прямо в воду на глубину в надежде, что та начнёт барахтаться, чтобы не умереть.       Страх вызывает в людях желание жизни. У Лисы из желаний только желание перестать ощущать цепкую хватку на руках, зубы на плечах. Но она тонет, предоставляя Дженни полную власть над собой. Растворяется в резких толчках внутри себя, растворяется в тишине, потому что стонать и даже громко вздыхать нельзя. Растворяется в пылающих пощёчинах и царапинах от острых ногтей. Забывает, каково это быть человеком, и становится куклой в руках опытного кукловода.       Встречая Дженни, Лиса думала, что до неё наконец снизошло спасение в виде любви. Соглашаясь на запретную связь в темноте отеля, Лиса думала, что сможет прожить и без любви, только со страстью. Ругаясь с Дженни и возмущаясь из-за неопределённости их взаимоотношений, Лиса думала, что обрела смелость на борьбу.       В конце концов Лиса смирилась с тем, что Дженни укротительница её ярости.