неебически

Первый прием пищи за день у Ильи происходит в квартире его репетитора по английскому, часов в пять вечера. Для приличия он сначала отнекивается, но его практически не слушают — урчание в его животе куда громче. — И как тебя только земля носит, Макаров… — вздыхает Ольга Николаевна. Отъезжает на стуле на колесиках к двери, обращаясь уже в глубь квартиры. — Эмирка! Сделай чай моему пострадавшему, do me a favor. Небольшая квартира не отзывается, но спустя пару секунд слышен шум закипающего чайника. Илья, по законам этикета потупив глаза, бормочет «не стоило, спасибо, Ольга Николаевна». Только пальцем по столу не водит. — Это я тебе спасибо скажу, Макаров, если выучишь неправильные глаголы до следующего занятия, — отмахивается учительница. — А не то сколько можно нам с тобой их мусолить? — Рид-рэд-рэд, — покорно шмыгнув носом, отзывается Илья. Ольга Николаевна ему нравилась — душевная, в жизнь молодежную вовлеченная, без излишней чопорности. Будь у Ильи такая мать, он бы был суперменом, блять. Как Эмирка. Словно по зову, в дверном проёме возникла физиономия сына Ольги Николаевны — Эмира. Почему-то, на секунду у Ильи перехватило дыхание от его вида, и он подавился противным «гроу-грю-гроун». — Чего, кареглазый? — оборачивается к Эмиру матушка, и тот вперил прохладный взгляд прямо в Илью: — С сахаром или без? Прогрузившись, Илья рапортует: — С сахаром. Спасибо. Через пару минут, когда Илья доходит до низа страницы неправильных глаголов, вернулся Эмир с кружкой и тарелкой всяких сладостей: барни, печенье, вафельки. — Вау. Спасибо, это… — Илья спохватился о правиле «онли инглиш» (Ольга Николаевна нарушила его первой, раз уж на то пошло). — Айм сенк ю вери мач, э-э, лавли классмейт. Эмир, спокойно забирающий себе барни с блюдца, окинул его изучающим взглядом. И с идеальным — а с каким ещё при таких родителях — произношением ответил: — You're welcome, ginger classmate. — Ой, Макаров… — Ольга Николаевна прикрыла глаза рукой, так, чтобы спрятать за рукавом улыбку. — Ну кто же говорит: «айм сенк ю»? Thank — это глагол. А произношение твоё… — Я буду учиться, честно, — с набитым конфетой ртом обещает Илья, прихлебывая фруктовый чай. Глаза его плотно прилипли к однокласснику, уже закрывающему за собой дверь. Домашний Кашоков был куда симпатичнее своей школьной версии. В шортах и огромной футболке он не производил того леденящего душу впечатления всезнающего гения с острым языком и льдистым взглядом. Конечно, и первое, и второе, и тем более вызывающая симпатию внешность оставались с ним дома, но сглаживались домашней одеждой, босыми ногами и барни в руках. И сразу вспоминался его переливчатый смех, плавность и уверенность движений, когда он объясняет что-то у доски. Да, Илья и не думал, что знает о сыне своей учительницы столько информации. Когда в животе пропало чувство, что желудок липнет к позвоночнику, Илья совсем раздобрел, и, на радостях, оттарабанил Ольге Николаевне все неправильные глаголы с A до H. — И как я сразу не догадалась: вся твоя мотивация — это чай с сахаром да сладости, — вздыхает учительница, стоя в коридоре, наблюдая за обувающимся Ильёй. — Смотри мне, чтобы к четвергу ничего не забыл. — Будет сделано, — кинув скорый взгляд в зеркало, козырнул Илья, заодно проводя пятерней по рыжим вихрам. Из комнаты зазвонил телефон учительницы. — До свидания. — Беги уже, — Ольга Николаевна развернулась, снова обратясь к глубинам квартиры: — Эмир, закрой дверь, будь так добр. Илья не знает, почему, но он намеренно задерживается, поправляя лямки рюкзака, чтобы попрощаться с Эмиром лично. Или просто чтобы снова увидеть его… таким. Близким. Понятным. Без амплуа лютого отличника-педанта. Эмир выскользает из-за двери, мазнув по застывшему Макарову равнодушным взглядом. — Пока, — всё-таки оброняет он, берясь за ручку двери. — До завтра, — отзывается Илья и невольно улыбается. — Спасибо за чай. — и, сдуру, ляпает: — Не знал, что ты бываешь таким. — Каким? — настораживается Эмир, впиваясь в него карими глазами. Сам не ожидавший от себя такой откровенности, Илья рассеянно пожимает плечами: — Домашним? — До завтра, — решает Эмир, закатив глаза, но Илья готов поклясться, что видел его улыбку. Выйдя из подъезда, Илья видит знакомое пятнышко на лавочке — в спортивках и олимпийке, на два размера большей нужного. Пятно выдохнуло клубничный дым и поднялось на тонкие ноги, сразу вытягиваясь ввысь на два метра. — Я есть хочу — не могу, — сообщает первым делом Шаст, улыбаясь Илье, пожимая его ладонь, и Макаров скептично окидывает взглядом друга. Не человек, а долговязый черенок лопаты. — В пекарне скидка на выпечку через полчаса. Доживешь, Тошик? — А куда денусь? — Антон поскакал следом за Ильёй, с разных сторон поглядывая на него с высоты своего роста. — И не зови меня Тошик, звучит как-то… по-еблански. Тошик-тошнотик. — Теперь только так и буду звать, — удовлетворено отвечает Илья, и вовремя уворачивается от замаха Антона. В итоге, они немного пиздятся — буквально секунд тридцать, да и то, Илья в основном ставил руками блоки от жалящих, как бабочка, ударов егозы-Шаста, не умеющего стоять на месте. Он так и скакал замысловатыми зигзагами по потрескавшемуся асфальту, задевая макушкой ветви местной черешни. Вечер был по-летнему теплый, сумеречный, персиковый. — Я победил, — первым успевает сказать Антон, ткнув Илью под ребра локтем. — А я зато в геноме победил, — сориентировался Илья, потирая дыру, оставленную костлявым локтем Шаста. — Или генотипе… короче, я рыжий, а Аленка с Ваней нихуя нет. Так что я по жизни победитель, а ты не считаешься. — Нихуя-я, — хитро улыбается Антон. — Я сегодня по алгебре пять получил, так что объективно генотип, да и вообще гены в принципе победил я. У Ильи в этом плане замашки были поскромнее: если на уроке математичка не засунула в него транспортир, заставив вычислять корень орбиты земли, а всего лишь поставила два — даже Железный Человек мог позавидовать его успешной жизни. В принципе, математичка у них была четкая — с Шастом их не рассаживала, а о контрольных всегда предупреждала. Просто Илья был кретином. Особенно в математике. Почему-то в голове снова всплыл Эмир в сумраке квартирного коридора: без извечного галстука, но все ещё знающий наизусть геометрию. В принципе. Как концепцию. На душе потеплело. Впрочем, сидя уже на самом уроке, утром следующего дня, похвастаться теплом на душе Илья не мог — слишком был велик шанс, что это близость инфаркта. Было невыносимо сонно, мутно и ебано. Ещё и затылок Эмира, сидящего перед ними через парту, постоянно перетягивал на себя внимание от логарифмов. — Илюх? Илья? — Тоша несколько раз тыкает его в бок прежде, чем дожидается ответа. — Ты куда так завис? — Антон сгибается к его ракурсу, но видит, естественно, только спины одноклассников и доску. — Просто в пространство лупишь? Да, это было уже какой-то проф деформацией — ни Илья, ни Антон не воспринимали девчонок из класса, как потенциальные объекты воздыхания. Те их сторонились, и навязываться не хотелось. Во всяком случае, было бы логично предположить, что Илья подвис на какой-нибудь однокласснице, но Шаст даже мысли такой не допускал. Самоуверенно был в курсе, что Илью не интересует. Даже несмотря на то, что их класс был далек от первоначального состава, и почти половина ребят были из других классов и даже школ, общение как-то не заладилось и большинство оставалось собственными маленькими группками, вежливо игнорируя существование друг друга. Эмир поднимает руку на вопрос учителя, и у Ильи почему-то искрит в глазах, когда он видит его изогнутое запястье и небрежно вытянутые пальцы. Да, например, Эмир был из параллельного класса. Он и ещё многие, но самыми яркими представителями их класса были, разумеется, Рустам и Тамби — друзья до гроба, чем-то напоминающие их с Антоном. Тоже сидели на последних партах, страдали хуетой и были вторыми в рейтинге парт, которых рассаживали. (Угадайте, ебать, кто первые). И Эмир, дополняя компанию, был их золотым дротиком, гвоздиком двух половинок ножниц… вы поняли, да? Передвигались эти черти вместе, и пока Рустам оперативно скатывал алгебру, а Тамби химию, Эмир тыкался и возился с их номерами для школьного КВН. Сначала Илья думал, что Кашоков только исправляет ошибки, потому что слышал однажды, проходя мимо: «Как будто пишется в два слова. И без мягкого знака. Боже. Я общаюсь с одноклеточными». На что Тамби не преминул заметить, что при таком раскладе он застолбил митохондрию. Эмир в свою очередь заметил, что митохондрия — органоид, который по одной из теорий раньше был эукариотом, но был поглощён другим одноклеточным и мутировал в органоид. И Эмир рассказывал это так увлекающе, что Илья проторчал рядом с ними с глупым выражением лица всю перемену. Потому что Шаст куда-то испарился. Но позже, взглянув в листки, Илья заметил, что многие из них исписаны мелким почерком Эмира, и только на некоторых есть царапины Рустама. Что ж, автор, получается, предпочитал оставаться в тени. Между тем, пытка под кодовым названием алгебра, кончилась, и Эмир, легко поднявшись из-за парты, сразу направился к Илье. У того аж ноги отнялись, он так и замер за партой, почему-то растерявшись так же, как при виде его дома у репетитора. Когда рука уже дёргается отсалютовать приветствие, Илья заставляет себя поднять глаза на лицо Эмира, и видит, что тот даже не смотрит в его сторону: он уже привалился бедром к парте Тамби и Рустама, наблюдая за их сражением на стержнях ручек. Внутри всё немного упало вниз, и на душе опять стало ебано. Ещё и Шаст куда-то испарился — скорее всего, он предупредил, что уходит, но Илья успешно пропустил мимо ушей, будучи слишком занятым рассматриванием одноклассника. Почему он раньше не обращал на него внимания? Сейчас не заметить Эмира казалось невозможным — у него был пронзительно ахуенный смех, грация движений, эмпатичная мимика лица… Илья одергивает себя, силой поднимаясь из-за парты. Что-то он совсем расклеился.       К четвергу Илья напрочь забывает неправильные глаголы, но зато они начинают здороваться с Эмиром по утрам. Они просто кивают друг другу (потому что Илья, задумавшись, однажды случайно помахал ему), но и этого достаточно. — Ну какое swimen, о-ой, Макаро-ов? — Ольга Николаевна хватается за голову. — Ты же обещал выучить! Без сладкого теперь вообще голова не варит? Илья не отвечает, а сам только-только удерживает язык за зубами, чтобы не ляпнуть: «да, можно мне опять чая и, что принципиально важно, от Эмира?» — Голодный поди? — сменяет гнев на милость Ольга Николаевна, которую явно растопил вид поникшего ученика. Илья мотает головой, но ему не верят. — Эх ты, мученик… — Ольга Николаевна поворачивается к двери: — Эмирка, поставь нам чайник, а? Илья доволен. Лучше быть и не могло. Когда он обувается в коридоре, Ольга Николаевна уже принимает следующего ученика, поэтому входную дверь закрывает снова Эмир. Он стоит, прислонившись к косяку двери, бдительно следя за каждым движением Ильи. Нет, ну, Эмир, снова в домашнем, был невыносимо привлекательным. Каким-то по-человечески милым. Но голос у него все равно безэмоциональный, когда он говорит: — До завтра. — Угу… — Илья засовывает руки глубоко в карманы толстовки, перешагивая порог. Оборачивается, чтобы взглянуть последний раз, и вдруг с языка срывается: — А не хочешь завтра после уроков прогуляться? Трудно определить, кто больше в ахуе: Эмир или сам Илья от своей наглости. Эмир неожиданно тает, перестает казаться таким уж неприступным и отстранённым: — У тебя завтра допы по географии. — Вообще не проблема, — отмахивается Илья, потому что он ни разу не ходил на эти допы с начала учебного года. И потому что у него здоровая система ценностей и приоритетов. — Тогда завтра на крыльце? Большие, темные глаза Эмира выворачивают ему душу те несколько секунд, что Илья стойко пялится в них, после чего на лице одноклассника возникает едва заметная улыбка и тот пожимает плечами, складывая руки на груди: — Я буду не поевший… Не поевший! И это говорит будущий стобалльник по русскому языку! Во всяком случае, кристальный намек Илья понимает, и даже как-то расслабляется, позволяя Эмиру руководить процессом. Послушно отвечает, чувствуя, как лыбится до звона: — Совершенно не понимаю, о чем речь. Когда кент зовет кента «прогуляться» это и так, и так значит, что идут куда-нибудь… в съедобное. Ну-у, э-э, понимаешь, там, все по-пацански: белое вино, креветки и какие-нить там штрудели? Ебать он кринж. Вот теперь уж Эмир улыбается по-настоящему, задумчиво прижав руку к губам, и хотя он ниже на голову, смотрит он все равно немного свысока из-под опущенных ресниц: — Это что, свидание? Блять. У Ильи сердце падает в пятки. Эмир молчит, видно, что намеренно, чтобы заставить Илью нервничать, и у него, сука, получается. — А ты что, Букер? Отвечает почти с вызовом, невольно задрав подбородок, и внутри у него все пронзает, когда Эмир хмыкает, снисходительно приподнимая брови. — Мне будет достаточно пацанских лобстерских чипсов, — честно смотря в глаза Ильи, сообщает Эмир, и у того на секунду щелкает мысль, что он был бы не прочь принести ему к ногам весь мир. Впрочем, это всего доля секунды. Илья держится. Он держится, он обязательно выживет, и он даже почти не хочет погибнуть, объясняя Антону, почему им сегодня придется идти домой по отдельности. Шаст не выглядит супер обрадованным этой новостью, но из раздевалки пропадает быстрее Ильи, предварительно пожав ему руку. Чуть ли не вприпрыжку Макар выходит на улицу, и с умным видом присоединяется к паре-тройке одношкольников, так же поджидающих своих собратьев снаружи. Наконец, железная дверь лязгает и у Ильи на секунду ёкает сердце — выходят Рустам, а за ним Эмир с Тамби. Заметив краем глаза Илью, который старательно маскировал то, как весь подобрался от одного его вида, Эмир оборачивается к друзьям, улыбается и прощается. Рустам хватает его за руку, трясёт её, а потом притягивает к себе, прижимая к плечу, как бы обнимая. С Тамби при прощании Эмир уже держит разумную дистанцию. — Удачно поебаться, — щерится Руст, проходя мимо Ильи, хлопая ему по ладони. Понимая, что отступать нельзя, Илья серьезно отвечает: — Спасибо. Вам того же. Эмир тихонько вздыхает. Илья зачем-то следит за этим взглядом, после чего улыбается ему, искренне, нешироко, и уточняет: — За чипсами или сразу ебаться? — Голод, как инстинкт, всегда был куда выше остальных потребностей, — пожимает плечами Эмир, кладя руки на лямки рюкзака. — Так что позволь мне сохранить многовековую традицию и предпочесть еду. Илья слушал бы слушал. Он кивает, наверняка с идиотским лицом, и удивляется только, как такое чудо согласилось гулять с ним. В итоге Илья провожает Эмира до дома, хотя тот всячески отнекивался, отбрыкивался, приводя действительно весомые и стоящие аргументы. Которые, впрочем, все равно разбивались о железобетонное «меня не ебёт» Ильи. Оправдывая свой изворотливый ум, Эмир в какой-то момент просто остановился, отказываясь идти в направлении дома: чтобы сохранить мнимую демократию, пройти одинаковое количество шагов до дома, сохранить остатки достоинства, Илья не знает. Но даже в этот момент хитровыебанный план Эмира был подавлен грубой силой — буквально. Илья взял его за руку — довольно осторожно, потому что, почему-то, от прикосновения к его предплечью внутри все перевернулось и вспыхнуло — и потащил к знакомому дому. И в этот момент происходит самое страшное. То самое, после чего дороги назад уже нет. Переломный момент, после которого события покатились по наклонной только в путь. Эмир начал сопротивляться. Илья сначала лёгким движением, дёрнув на себя руку одноклассника, заставляет его идти, но вдруг Эмир упирается ногами в землю, всем весом отклоняясь назад, и Илье приходится приложить куда больше усилий, чтобы сдвинуть упрямую тушку с места. Эмир начинает извиваться, стараясь выкрутить руку из его хватки, второй рукой опираясь в плечо Ильи, когда тот сильным рывком протащил его по земле к себе. Илья отцепляет от своего плеча его пальцы, и, неожиданно для самого себя, переплетает их со своими, надавливая на ладонь. Лицо одноклассника появляется совсем близко, с упрямо сомкнутыми губами и недовольным блеском в глазах. И у Ильи словно переключается рубильник. Каждая клеточка тела обостряет восприятие, он чувствует силу, с которой сопротивляется ему Эмир, слышит на периферии их дружный смех, но азарт — диковатый, животный — затопляет его полностью. Эмира захотелось сожрать. Подавить, подчинить, распластать под собой, стиснуть сильнее, прижать к себе, впитать, овладеть и захватить. Незнакомое, сильное чувство стало так сильно, что Илья на секунду ослабил хватку, боясь причинить боль под таким наплывом инородных ощущений. Эмир этим воспользовался, дёрнул руку, вырывая из его пальцев. И тем самым только подписал себе приговор: Илья перехватил его за кисть руки, подтащил к себе, как балерину закрутил на месте, притягивая к себе близко-близко, так, что стало трудно дышать. Их лица были рядом настолько — это ещё при том, что неделю назад Илья не вычленял Эмира из общей массы — что в глазах потемнело. — Я сейчас укушу, — угрожает Эмир, напрягаясь всем телом, чтобы высвободиться, и у Ильи, блять, почти встаёт. Как же он влип. Как же он вляпался, блять. По самые нахуй рыжие корни волос. Ему пизда. Хотя, учитывая динамику и направление развивающихся событий, ему, скорее, хуй. В руки, видимо, блять. — Рискни, — скалится Илья Эмиру прямо в лицо, смотря на него сверху, но Кашоков поступает мудрее — упирается затылком ему в плечо, к которому и так был притиснут, его локоть неожиданно впивается прямо под ребра, и Илья неожиданно легко выпускает его. Азартный блеск в глазах Эмира невыносимо хочется видеть чаще, ярче, с ощущением, что ты — причина. Впервые Илье захотелось стать причиной — не очередных школьных волнений, а чего-то тонкого, истомного, интимного. Они трутся у подъезда Эмира почти час — до фонарей, никак не наговорившись. И даже когда наступает логичное для столь резко близкого общения насыщение, уходить все равно не хочется. Наконец, сделав над собой усилие, Эмир поднимает с лавочки рюкзак и склоняет голову к плечу, смотря на Илью огромными темными глазами. (Слишком красиво, чтобы быть правдой). Свет ближнего фонаря мерцает в его радужках. — Спасибо за то, что накормил. И выгулял, — Эмир едва заметно морщит лоб — сам себя захуярил. Илья только улыбается — шутка слишком очевидная, чтобы озвучивать. — Обращайся в любое время, — на душе ощущение, что не до понедельника прощаются, а до конца дней своих. Поэтому с языка слетает почти осознано: — Пойдем завтра гулять? — Ага, хуй тебе, — отвечает Эмир, улыбаясь очаровательной улыбкой, которой сто процентов кадрит каждую вторую в их классе. (Либо каждого второго). Илью точно закадрил. Заарканил. Захватил. А ещё хуже в этой ситуации только то, что Илье это нравится. Пиздец. Естественно, уже утром субботы Илья закидывает Эмира сообщениями, вызывая на улицу. Он не чувствует стыда, и это самое ахуенное чувство. Лучше становится только тогда, когда Эмир на все его дифирамбы отвечает глубокомысленным «блять». А на грустный смайлик, спустя 5 минут молчания, присылает: «ладно, хуй с тобой, пошли». На вопрос Аленки, почему Илья так сильно улыбается экрану телефона, он предпочитает принципиально не отвечать. Они снова идут в лес — на заброшенный бетонный лабиринт совковых времен сквозь бесконечно желтое поле, еще дышащее летним остывающим жаром. Судя по всему, Эмир там уже бывал, но Илья все равно посчитал нужным уточнить. — Мы с Рустамом и Тамби летом тут часто околачивались, — пожимает плечами Эмир, срывая по пути травинку. — Ну, как, часто — в те дни, когда я выходил, довольно часто. Запрыгнув на бетонную платформу, Илья оборачивается к Эмиру, вопросительно склоняя голову к плечу: — Полезем, или ты пас? — Полезем, — пожимает плечами Эмир, карабкаясь следом. Здесь разница в их росте была нагляднее — Эмиру требовалось куда больше усилий, чтобы подтянуться. У Ильи же с этим проблем не было совершенно — и дело было не только в долговязости. Ещё прошлой зимой они с Тохой записались в спортзал «накачаться». Но Илья через месяц ушел в ОФП, а Шаст вообще слился спустя пару занятий. Впрочем, для обоих их родителей он продолжал туда ходить — у Антона появлялась законная возможность покидать дом два раза в неделю. Иногда он просто сидел в холле, поджидая Илью, а иногда в принципе не появлялся, и для Макара было абсолютной загадкой, где тот шароебится. Они доверяли друг другу, безусловно, но личную жизнь имели (ну, Илья уже два дня как), и уважали те части жизни, которые предпочитали хранить при себе. Во всяком случае, Илья искренне уважал. Наконец, они добираются до вершины, опасно накрененной над верхушками молодого березняка. Снова зазевавший, Эмир плюхается на теплый от солнца бетон, свешивая вниз ногу. — Тебе не кажется, что у подростков какой-то притупленный инстинкт самосохранения? — Чего? — отзывается Илья, вышагивая по бортику, сохраняя равновесие при помощи взмахов рук. — Да так, ничего, — фыркает Эмир, отворачиваясь, подставляя лицо солнечным лучам. Илья заглядывается на его расслабленные черты, и чуть не падает нахуй. Впрочем, его это только бодрит, и он садится рядом с Эмиром, складывая ноги по-турецки. Разговор течет неожиданно приятно и спокойно, и пока Илья безудержно пялится на Эмира, тот все ещё повернут к нему практически профилем, рассматривая открывшийся на заброшенные лабиринты вид. Спорить они начинают практически мгновенно. Илья, который понял, что не прав ещё десять минут назад, но продолжающий спорить из интереса, тихонько вздыхает от грации чужих движений. Ветер треплет волосы на голове Эмира, и тот опускает вниз угольные ресницы. — У тебя в роду сто процентов были аристократы. Когда голова Эмира поворачивается к нему, Илья понимает, что эти слова принадлежали ему. — Да? — Кашоков едва заметно улыбается. Он говорит мягко, вкрадчиво. У Ильи ухает вниз сердце. — С чего это ты решил? — Да по тебе видно, — буркнул Илья, резко поднимаясь на ноги, чтобы не сгореть от стыда прямо сейчас. Не только от стыда. — Нет уж, поясняй, — Эмир улыбается чуть шире, обнажая зубы. Ловит Макарова за штанину, когда он нервно проходит мимо него, пиная камешек. — Или хотя бы дай поиздеваться над тобой немного. «Сколько угодно». — Хуй тебе, ага. «Ну-у, только если мой, получается». Впрочем, Илья все равно послушно садится рядом с Эмиром, отдаваясь на растерзание его смешливым глазам, острым подколам и абсолютно бесстыжей усмешке. Выполнять его просьбы — малая часть уступок, на которые он готов идти. Попроси Эмир его руку, чтобы откусить плоскогубцами пальцы, Илья только уточнил бы: правую или левую. Скажи Эмир поцеловать его прямо в губы, Илья без раздумий… — Аристократы отличались жестокостью и властью, неочевидная параллель со мной. — Ну да, согласен, какая у тебя власть, — фыркает Илья, отрывая глаза от чужих губ. «Безграничная». «Надо мной — абсолютная». — Вспомни свои слова, когда будешь писать контрольную по истории, — лениво отзывается Эмир, усмехаясь уголком губ, качая ногой над пропастью. — Ха! У меня Шаст для этого есть! — Согласен, последнее время ему естественные науки стали легче даваться. — Эмир задумчиво трёт пальцем бровь. — Наверное, Попов из педагогического класса влияние оказывает. — Какой ещё Попов? — рассеянно переспрашивает Илья, хотя в голове уже всплывает образ изящного одиннадцатиклассника из параллели с пронзительными голубыми глазами и раздражающе красивой улыбкой. Первичное представление о нем сложилось в день, когда Илья видел, как Попов, матерясь сквозь зубы, тащил в театральный кружок декорации, одновременно, очень зло, повторяя строки из Гомера. Получалось это у него подозрительно хорошо. И галантность, с которой он отвесил Илье поклон в знак благодарности за то, что тот дотащил ему декорации, была не вычурной или нелепой, а вполне себе восхищающей. И сверху на эти смутные впечатления накладывались слова Тохи, брошенные однажды небрежно: «Я у Арса принтер одолжил для теста. Ну…у Попова из «ашек». — А ещё лучший друг называется, — фыркнул Эмир, зевая. — Арс Попов — он ещё в драм кружок ходит. На всех постановках центральная роль. Даже если по задумке второстепенная. — Да понял я, осознал. — И неужели ты ни разу не видел, как они с Шастуном друг ко другу липнут? — Да не было такого, — отмахнулся Илья, перебирая в голове последние дни. Вроде, не было. Ну пропадал Шаст на переменах, да, вполне возможно, что к Попову ходил, и что, теперь это уже называется липнуть к кому-то? Илья бы знал. По такой логике он к Эмиру тоже липнет. Хотя он и не против хорошо к нему так прилипнуть- Кашоков промолчал, загадочно улыбнувшись, и Илья поставил себе цель проследить за Шастом повнимательнее, может, действительно есть предпосылки к таким умозаключениям. В итоге к дому они подошли только часам к десяти вечера. К дому Эмира, очевидно. Он как раз в шестой раз сбрасывал видео-звонок, поступающий из его общего с Рустамом и Тамби чата. Эмир, конечно, не был супер откровенным или банально разговорчивым, и большую часть времени пиздел, всё-таки, Илья, но из той немножественной информации, что он получил, Руст и Масаев уже открылись перед ним с новой стороны. Особенно Тамби. Судя по рассказам Эмира, тот был очень начитанным и невероятно эрудированным во всём окружающем его многогранном пространстве — в голосе Эмира проскальзывало уважение. Впрочем, с кем поведешься… Когда седьмой по счету звонок перебивает Илью, Эмир, закатив глаза, достает телефон, приторно произносит: «подожди минутку», и принимает звонок. — Кашемир! Живой! — тут же гремит голос Масаева. На лице Эмира ни тени улыбки, а карие глаза, кажется, вот-вот сожрут друга по ту сторону экрана. — Да ты заебешь, Тамби, я так никогда тебе не дорасскажу, — тут же возмущается присоединившийся к звонку Рустам. — Прекрати сбрасывать и перенабирать, у Эмира, может, личная жизнь есть, в отличие от нас. — Да знаю я его личную жизнь, рыжая такая, да? — ржёт Тамби, и Илья, стоящий вне диапазона камеры, поднимает глаза на лицо Эмира. То равнодушно до хруста. Но тон, которым он обращается к Тамби, студёный, как вода в проруби: — Нахуя набирать семь раз, если видно, что я сбрасываю? — Я соскучился. Илья хихикает. Потому что в противовес мёртвому голосу Эмира, который граничит с прямой угрозой, беспечный ответ Тамби — лучшее, что могло случиться. — Я тоже соскучился, Кашокыч, где ты бродишь, свет очей моих? — мурчит Рустам, заискивающе продолжая: — Я тебе текстики скинул для Клуба Весёлых и Наркотиков, посмотришь? Эмир запрокидывает лицо от камеры и улыбается, качая головой, прикладывая пальцы к переносице. — Не буду я ничего смотреть. И сбрасывает. Телефон начинает вибрировать раньше, чем Илья спрашивает про его рыжую личную жизнь. Эмир сбрасывает, но его губы подрагивают от улыбки. Жаль, что до его губ ещё так много метров. Илья, может, тоже скучает. Фантомно, и заранее, ещё ни разу не коснувшись даже руки одноклассника нежно и ласково. Но уже скучает по его губам. Как это называется? Долбоебизм?

***

      До понедельника Илья доживает едва-едва. И жалеет об этом тут же, как только на истории им дают контрольную. Правда, градус настроения немного меняется, когда на словах учителя о проверочной, Эмир оборачивается, находит глазами Илью и ехидно улыбается. Внутри от вида его наглой мордочки стало жарко. Но честно — именно в тот момент Эмиру захотелось въебать. Потому что Шаст сидел с совершенно потерянным видом, попеременно моргая, и непонятно было вообще, каким чудом он досюда добрался. Особенно после химии, на которой их обоих лишили способности к существованию. В итоге историю Илья пишет по наитию, рискнув применять логику в поисках ответов. После звонка Эмир, проходя мимо парты Ильи с Шастом к своим друзьям, снова нахально скалится на помятое лицо Макара, и тот показывает ему фак. Эмир с довольным видом адресует ему два средних пальца, и Рустам, подхвативший флешмоб, на всякий случай тоже. — Меня поставили на колени, выебали и обоссали, — бормочет Тоха рядом, пялясь ахуевшими глазами в обложку учебника, и Илья медленно поднимает руку, чтобы пожать ветку-ладонь друга в знак солидарности. Все немного меняется, когда в их класс вдруг заглядывает смутно знакомая кудрявая башка. Выглаженная белая рубашка, темные небрежно уложенные волосы, тонкие пальцы на дверном косяке, пронзительные голубые глаза и волна вздохов от девчонок — Попов из педагогического. — Тош! — громким шепотом зовёт он через класс, заговорщически улыбаясь, и Шаст подпрыгивает, сразу преображаясь. — Арс! Со словами: «достанешь у меня из рюкзака учебники, ладно?» Антон выскользает из-за парты. Илья провожает его ещё большими прихуевшими глазами, беспомощно оглядываясь на класс, чтобы убедиться, что он один видел эту причудливую метаморфозу. Но, естественно, не один. Пара карих глаз уже насмешливо смотрела на него, и Илья смог прочитать по чужим (соблазнительным) губам: «Я же говорил». Илья на всякий случай отвечает: «Пошел ты нахуй». Потому что смех Эмира творит с ним такие же изменения, как Попов с Тохой. — Как они вообще нашли точки соприкосновения? — удивляется Илья, откинувшись на спинку диванчика в коридоре. Эмир сидел рядом, жуя слойку с бананом, которую ему принес Илья (вторая такая ждала Шаста в рюкзаке). Кашоков пожимает плечами, провожая глазами массы учеников. — Я имею в виду, как мы с Тохой сошлись, это понятно. Естественно, можно сказать. Два долбоеба, а такие притягиваются. Но как Попов, который галстуки носит, не гнушается общаться с Тошиком, который сегодня вообще в каком-то мешке картофельном явился. Эмир фыркнул, снисходительно глянув на Илью, который сам был одет в то, что первым выпало из шкафа. (Что-то про звёздные войны). — Так, на моего дартвейдера бочку не кати — то, что он ещё не реализовался в этой токсичной среде, не значит, что он кринж. — Я молчал, — пожимает плечами Эмир. — Просто напоминаешь мне пословицу про соринку и бревно. Срастил Илья быстро. Сравнить их общение с контактом Тохи и Арсения! — Ой, ну скажешь тоже! И что, что у тебя галстук, и… оценки идеальные. Это другое. Не сравнивай даже. — Я молчал! — Эмир многозначительно усмехается, и в этот момент рядом с ним — в зелёной рубашке, бордовом галстуке и сменной обуви — плюхается Руст в рокерской растянутой футболке, огромных берцах и со словами: — Блять, пиздец, нахуй, сука, как я заебался, просто, блять, неебически, пиздануться можно. — Рустам замечает последний кусочек слойки в руках Эмира. — О, еда! Мгновенно выдергивает из пальцев друга слойку и отправляет в рот. Илье остаётся только с жадностью считывать с лица Эмира эмоции, который, в принципе, даже не был удивлен. Только губы дрогнули. Сука, эти его губы… — О, Макар Ильич, а ты литературу сделал? — Руст с сожалением окидывает пространство вокруг в поисках еды. — Не-а, я что, Емеля? Рокер запрокидывает голову, расхохотавшись. — Пиздатый ты мужик, Илюха! Он мгновенно вскакивает на ноги, протягивая руку Макару. Трясет его ладонь с энтузиазмом, заодно говоря: — Пиздатый, но, конечно, лучше бы сделал. А то я лично эти цитаты в рот ебал. Эмир на другом конце диванчика потягивается, зевая и жмурясь, и Илья громко сглатывает от вида его дрожащих вытянутых рук. Насильно возвращает себя в диалог: — Неужели Эмир литературу не сделал? — Мне что, заняться нечем? — интересуется Эмир, кидая взгляд на часы. — Или я похож на еблана? — Периодически, — с удовольствием отвечает Рустам. — А вообще, наш сраный умный достаточно преисполнился, чтобы не выписывать цитаты и получать пятерки. Мы пока не достигли этого уровня. — спустя паузу подмигивает Илье, пихая его острым локтем. Даже острее Тохиного. — Ну или мы не отлизываем старым женщинам. Эмир безучастно отвешивает ему подзатыльник, и через секунду в него вцепляется 120% адреналина. — Как вовремя я зашёл, — хмыкнул Тамби, возникший откуда-то со стороны кабинета истории. Илья двигается на освобожденное Рустамом место, и они с Тамби вдвоем наблюдает за дракой между Эмиром и вопящим «на правду, блять, не обижаются, слышь, ты!» рокером. — Ставлю на Рептилоида, — заявляет Тамби сквозь смех, и Илья ржёт ещё сильнее с этого дурацкого прозвища. Он только хочет озвучить свою ставку на Эмира — ну, естественно же, — но в этот момент звенит звонок, и Рустам сваливается с Эмира на пол, подскакивает и первым мчит в кабинет. Вздохнув, Кашоков поправляет галстук, поднимаясь следом, и выворачивает манжет рукава. Будь у него ещё кровь из носа, которую бы он утер запястьем, Илья бы точно сделал что-нибудь непоправимое. Чисто из уважения к подобному Тайлер-Дерденовскому жанру. Дни постепенно начинают окрашиваться нежными, медовыми красками, которые встречались Илье последний раз где-нибудь в классе третьем, ещё до осознания жизненного пути. Да, их продолжают насиловать знаниями до посинения. Да, они с Тохой иногда сидят всю перемену в тишине, привалившись друг ко другу плечом, не в силах пошевелиться от математического ахуя в гуманитарном мозгу. Но теперь на периферии проскальзывала фигура Эмира, его бархатный голос, гибкие руки, карие хитрые глаза. И, конечно же, пробирающий до мурашек смех. Илья готов поклоняться его смеху. Тем не менее, ещё одна личность мелькала в инфополе, все чаще воруя Шаста из-под носа. Изящный, бесподобный, великолепный Арс Попов заявлялся из своего педагогического, и Тоша хвостиком бежал за ним. Илье оставалось только тоскливо вздыхать вслед. Зато в компанию Эмира он интегрировался практически безболезненно. У них было достаточно точек соприкосновения, хотя для Ильи основной был их общий интерес к Эмиру. Правда, он готов поспорить, что у Рустама и Тамби интерес был… иного вектора. — Блять… — Эмир роняет голову в ладонь, после чего пихает локтем Илью, протягивая ему листик с корявыми буквами Руста. — Ты можешь это разобрать? На разъяснения Ильи, привыкшего к скатыванию с невыносимого почерка Тохи, Эмир с благодарностью шмыгает носом, и Илья косится на него с сочувствием. Всё-таки, наверное, у отличника и золотого медалиста были дела, помимо правок и исправления орфографических ошибок в текстах одноклассников. И пускай они его лучшие друзья. — Слушай, может тебе… — «отдохнуть, ты выглядишь усталым, и мне невыносимо тебя жалко. Хочется тебя затискать, обнять и ещё немного изощрённо помочь расслабиться. Если ты понимаешь, о чем я». — Взять перерыв? — У них смотр после уроков, — безучастно отвечает Эмир, рассеянно вертя ручку между пальцев. Илья наклоняется через плечо Эмира, вдыхая смутно знакомый аромат его квартиры, вишни и миндаля. Илья пялится на чужие каракули, искренне стараясь помочь Эмиру, чтобы у того появилась хоть пара минут в тишине и покое. Но Илья быстро оборвался, договаривая резко севшим голосом — потому что Эмир, тоже разглядевший в кельтских письменах знакомое слово, с глухим отчаянием взвыл, утыкаясь лбом в локоть Макара. Они как раз сидели за одной партой, совмещённой с остальными. Антон, сидящий по другую руку и скатывающий химию у Эмира (плюсы друзей твоего друга) даже не заметил их. А у Ильи на секунду рухнуло внутри все содержимое. — Заставлю его перепечатывать всю эту хуету в следующий раз. Что б я ещё хоть раз глаза себе, блять, ломал. Пытаясь отвлечь себя хоть как-то от того факта, что они с Эмиром соприкасаются (ну, точнее, их висок и локоть), Макар отчаянно вчитывается в кривые буковки Рептилоида. Его начинает потряхивать, и в этот момент лихорадочно соображающий на грани возможностей мозг выдаёт: — Лучше пусть мальтипу будет. — Чего? — Эмир поднимает голову — блядь — устало-вопросительно взглянув на Илью. Тот даже испугался силы желания поцеловать одноклассника. Он даже корпусом вперёд подался. Бля-ядь. Вдох. Выдох. Говори. Говори, либо ты реально засосешь его, блять. — Я говорю, пусть мальтипу будет. В последней их сценке, вот здесь, — Илья подтягивает к себе листик, игнорируя карие глаза напротив. — Смотри, тут все заканчивается тем, что Тамби видит плейстейшен и переобувается в воздухе. Но это и тема немного заезженная, и в принципе плейстейшен — прикол окупаемый, уже не создаёт впечатления, что за него нужно отдать килограмм с тележкой денег. А вот мальтипу — что-то новое, экстра…экстраордор… — Экстраординарное, — подсказывает Эмир, нагло пялящийся на Илью всё то время, что он говорил. Он выглядит… впечатленным. — А знаешь, это идея. Тогда и главрук будет на нашей стороне — она тинейджерские шутки не выкупает, а такое — вполне в состоянии. — Эмир склоняется над листом, аккуратно и каллиграфично подписывая «мальтипу» над строкой. — Вау. Это неожиданно дельная мысль. Спасибо. — Да не за что, — отмахивается Илья, чувствуя, как сердце колотится прямо в горле. Как же близко он был к провалу. Ближе, чем сейчас ароматная макушка Эмира, склоненная к столу. — Обращайся. — Буду, — отзывается Кашоков, складывая листочек пополам. Выдыхает, ставит локти на парту, закрывает глаза ладонями: — бля-ядь. — и сидит так без движения, почти не дыша. Илья вдруг понимает, что это своего рода проявление доверия со стороны Эмира. Он позволил ему увидеть себя слабым, уставшим, беззащитным. Илья падает во влюбленность, и та принимает его в свои бархатные объятия, и самое ужасное в этом — Илье это нравилось. К моменту, когда жалость Ильи к однокласснику почти достигает критической точки, Эмир отнимает руки от лица, ещё раз вздыхает и переводит внимательный взгляд на него. — Доставай физику, бедолага. И Тошу подключай. — Зачем? Илью награждают тяжёлым взглядом. — Что «зачем»? — Зачем физику доставать? Эмир поднимает брови выше, оставляя веки полуопущенными, смотря из-под ресниц. У Ильи ухает в пятки сердце. — Затем, что у нас контрольная на втором уроке, а вы не знаете нихуя. Ой. Даже не пытайся это оспаривать. Илья, уже приготовивший ответ, дуется. Смешок слетает с чужих губ, вороша душу. — Ну, хорошо, закон сохранения импульса? — Иди нахуй, — честно буркнул Илья, и оскал Эмира стал торжествующим. — То-то же. Импульс — самая лёгкая тема в курсе, нельзя и её написать на тройки, это просто стыд ебанный. Глаза Эмира соскакивают с лица Ильи за его спину, и, судя по скрипу стула, это Шаст выглянул из-за него, вникая в суть происходящего. — Правильно, Тошик, тетрадка нам понадобится. Илья слышит звук, характерный для ситуации, когда тетрадью бьют себя по ебалу. И вой. А после объяснений Эмира все оказывается достаточно примитивным, достаточно… в пределах понимания. Собственно, и материал преподносился в этих же пределах. Что-то рода: «сила действия равна силе противодействия — это когда въебал по стене кулаком, а больно и тебе, и кирпичу. Больно тебе — потому что сопротивление должно было соответствовать твоему удару — а пизданул ты знатно. Больно кирпичу — потому что он осознает кретинизм бьющего». Теперь до Ильи начинало доходить, почему Рустам с Тамби, несмотря на то, какие хуи они пинали на уроках, получали по итогу пятерки и четверки за работы. Связи. Всегда связи. Спустя недели две, благодаря связям (семиклассникам помогли лапку от потолка отлепить), Илья с Тохой узнают о заброшенной двухэтажке в другом районе. Вечером того же дня они уже бродят по ее этажам, и Макар не знает, бессознательная ли это тяга к самоубийству или просто стимулированное возрастом любопытство. Наверное, вынужденная обстоятельствами тяга к экстриму — дома ждали алгебра и география, вещи безыскусные и попросту пошлые. Куда приятнее в хорошей компании пошататься по оставленному людьми зданию. Выглянув в окно на втором этаже, Илья присвистнул, и Тоха возник рядом, прекратив мучать закрытую дверь одного из помещений. Каждый шаг его поношенных конверсов поднимал в воздух пыль. Когда Илья садится на подоконник, свешивая ноги на улицу, Антон уже достает электронную дуделку, облокачиваясь о высокий подоконник, выдыхая дым наружу. — Ты какой-то тихий стал, — осторожно замечает Илья, не глядя на друга, рассматривая открывшийся на осенний лес вид. Спустя паузу фыркает: — Блять, Тош, серьезно? Лайм? Антон выпустил дым через ноздри, прикрывая глаза. Круги под ними были большими, лиловыми, и чем дольше его друг молчал, тем сильнее у Ильи в душе мятежно билось беспокойство. — Других не было, — наконец, равнодушно пожимает плечами Антон, и Макар оборачивается на его дрогнувший голос. Было начало октября, необычно теплого в этом году, но на Тохе была всё та же олимпийка с лета. Илья поежился от взгляда на него. Вздохнув, Илья снимает с плеча рюкзак, вытаскивая оттуда слегка мятую темно-зеленую кофту как трофей таскаемую ещё с апреля. — Надевай. Шаст недовольно морщит моську, но Илья его не спрашивал. Одеваться по погоде не умеет, так ещё и выебывается. — Да не хочу я ее одевать, я что, Емеля? — вяло отбрыкивается он от настойчивого друга, глубоко затягиваясь, и Илья закатывает глаза. (Новоприобретенная привычка). — Надевать, Емеля. Одеваешь ты кого-то, а кофту надеваешь. Шаст фыркает, всё-таки просовывая с преувеличенным недовольством руки в рукава. — То же мне, филолог. Нахватался у своего этого гения. — Он не мой, — возражает Илья, и звучит это если не обиженно, то с горечью. — Но гений. — Антон зябко дёргает плечами, снова глубоко затягиваясь лаймом. — Я не грустный, Илюх. Просто заебался. — Или просто один актер из педагогического заболел. В свете закатного солнца красноречивый крыжовниковый взгляд Тоши ошпарил сетчатку глаз. — Да ну тебя. Я, может, со всей к тебе душой, а ты… — А что, неужели я вру, по-твоему? — усмехнулся Илья, склоняя голову к плечу, и с удовольствием заметил слабый румянец на щеках друга. Ещё не всё потеряно. — Пиздишь, как дышишь, — отрезал Шаст, отворачиваясь к рыжему закату. Илья хмыкнул, тоже переводя взгляд к красотам природы. — А если серьезно говорить, то что у вас с Арсом? Спина Антона заметно напряглась даже под двумя слоями одежды. Он с негодованием зыркнул на Макара, обхватывая острые локти ладонями с паучьими пальцами. — Вот чё ты, блять, пристал ко мне, а?! — тут же осекся, хмуро буркнул: — не понимаю, к чему ты клонишь и зачем. Шаст отвернулся, но его алые уши на просвет стало только виднее. Наивный. А Илья сам не до конца понимал, к чему же он клонит. Просто не мог он выкинуть из головы слова Эмира про близость Тохи с Поповым. Против ничего Илья не имел, да и не должен был, но теперь, после того, как ему на это указали, не мог не обращать на их общение внимания. Всякие незначительные мелочи, которые Илья в жизни бы не вычленил из круговорота школьных событий, бросались теперь в глаза, как красная тряпка. То, как преображалось лицо друга, и так было видно за километр. Иногда, проходя мимо в коридоре, Илья замечал, что при их разговоре Тоша нависает над Арсом так близко, как не все парочки себе позволяли. И все чаще оголённые участки их тел — руки, пальцы, локти — соприкасались в самой непринуждённой манере. У Шаста в рюкзаке болтались роли для школьного театра, а Арс несколько раз ну точно ходил в олимпийке Тохи. Даже если предположить, что верны самые смелые гипотезы Эмира, Илью это абсолютно не пугало. Напротив, видеть Шаста цветущим, как розовый сад, было приятно. Оставалось сформулировать это в буквы и предложения. — Тош, ты пойми, я не пытаюсь подкалывать. Ну только если немножко. И даже если… ну… вы с Арсом, э… Антон настороженно покосился в его сторону, гневно надув губы, и Макар решил так глубоко не копать — вдруг ошибается. Как потом это Шасту объяснять. — То есть, я рад, что вы дружите. Крепко. Моя заинтересованность — это не ревность, я правда волнуюсь за тебя. И, всё-таки, если у тебя…у вас… там что-то идёт к… чему-то… то это заебись. Да, если бы Эмир слышал этот кринж, он бы никогда не вернул белки глаз на место. И наверняка заставил бы Илью писать эссе на тему: «Ебланизм в речи и его проявления. Как исправить?» Хотел бы, блять, он знать, как его исправить. Но Шаст, видимо, в общих чертах понял. Потому как адресованный ему взгляд был больше про ахуй, чем непонимание. Он неуверенно перебрал в пальцах валяющиеся на подоконнике гвозди с энцефалитом, окинул Илью мрачным взглядом и молча отвернулся. — Мы хорошие друзья, — наконец, сообщает Антон. И в его голосе слышна тоска. Что ж. Илья вполне его понимает.       Он хочет рассказать об этом Эмиру, когда они сидят в Бургер Кинге, но боится, что не вывезет щепетильной темы, когда мальчик любит мальчика. Да, постепенно гомофобность, как явление, отступала в глубь веков, оставшись на злых языках в основном взрослого поколения. Но ещё год назад Илья с Тохой назло называли Сабурова с Щербаковым из выпускного класса «педиками», чем невыносимо злили их обоих. И хотя позже на тренировках в зале Макар с Лехой задружился, тогда, год назад, драконил он его осознанно и не без личных притязаний. Ну ходили всюду вместе и ходили. Ну шутил Лёха про отсос Нурику и шутил. Ну смотрел Сабуров на свою полторашку так, как будто сейчас сожрёт, и смотрел. Сейчас для Ильи это было понятнее, ближе, и вызывало даже какое-то странное умиление. Тогда это бросало тень на их мужиковатость. — Какой ебанный позор мы с тобой год назад были, — невпопад ляпнул тогда в заброшке Илья, и Тоша поморщился от воспоминаний, убирая дуделку в карман толстовки. — Не напоминай даже. Блять. Фу. Те ещё уебки были. Даже надеть и одеть не различали. Всё-таки, Илья очень рад, что его лучший друг — именно Тоша. Этой информацией он с Эмиром делится, и тот согласно кивает, пережёвывая чизбургер, купленный ему Ильёй. Чтобы не глядел грустными глазами и чтобы не было слышно урчания из его живота. И потому что Илья не умеет проявлять любовь словами. — Да, вы прямо как Болконский с Безуховым. — Илья вопросительно склоняет голову, Эмир косится на него и закатывает глаза: — Боже, ну как это по-вашему, по-подростковому сказать? Как Пупа и Лупа. — Спасибо. — с достоинством ответил Илья. Эмир фыркнул в стакан колы. Это был вечер пятницы, фудкорт был полон людей, поэтому они сидели за высокими столами. (Опустим момент, где Илья погиб от умиления, наблюдая, как одноклассник карабкается на стул. Это, как минимум, странно). Тайминг для прогулки был идеальный — Илья шел с тренировки, Эмир с каких-то занятий. Перехватить его тушку было нетрудно, а заманить в Бургер Кинг ещё легче. — Это любопытно — то, по какому принципу люди находят себе друзей, — произносит Эмир, болтая в воздухе ногами. — Это всегда что-то общее во взглядах. Меня все ещё волнует, какой смысл писать в сочинении, что дружба — это доверие, когда друг это буквально единомышленник. Как лекало твоих поступков. Боже. Илья слушал бы и слушал. Поэтому и, отчасти, потому, что имеет собственный взгляд, возражает: — Единомышленник — это как раз тот, кому можно доверить свои мысли и чувства. Он же тот, в ком ты уверен, так как у вас одинаковое отношение к жизни. Единое мышление, — Илья рисует в воздухе стрелочку. — «равно» доверие. Получается, что дружба это единое мышление, которое подразумевает доверие. Так что единое мышление просто опустили за ненадобностью. Для наглядности Илья кладет ноги на впереди стоящий стул, съезжая вниз, чтобы нагло взглянуть в глаза Эмиру. Тот тоже потянулся ногами к стулу впереди, но не достал. — Как, по-твоему, можно «опустить», — Эмир показывает кавычки, — параметр «единое мышление», когда это буквально основа. Это база. Как ты собираешься доверять свои чувства человеку, который не разделяет с тобой мироощущение. А если он всем распиздит? Или вообще тебя правительству сдаст? — Это же не про единое мышление речь идёт, а про банальную, не знаю, солидарность? Лояльность? Эмир закатывает глаза, снова безуспешно потянувшись ногами к стулу впереди. — А где гарантия его лояльности, если вы в разных ценностных плоскостях? — У тебя невероятно низкий уровень доверия к людям, — замечает Илья, подцепляя ногой передний стул и придвигая его к Эмиру. Тот, не заметив, машинально тянется снова и довольно закидывает на перегородку ноги. — Это рациональность, — пожимает плечами Эмир, отводя глаза, и у Ильи болит сердце от томящей его странной жалости к однокласснику, который слишком уж настороженно относится к окружающим. Он невольно задумывается о том, что они с Эмиром ни разу не говорили о теме семьи — наверное, наибольший показатель реального доверия. С Тошей у них были такие разговоры, почти всегда отрывистые, нервные, напряжённые и приглушённые. Так как проблемы были и у одного, и у второго, и решить их обычным разговором с другом было невозможно, а держать всё в себе становилось невыносимо тяжело. К счастью, с началом учебного года Илья реже виделся с семьёй и умел держать язык за зубами, так что почти не досаждал ни Тоше, ни, тем более, Эмиру или остальным товарищам жалобами. Ему даже начало казаться, что все налаживается. Наверное, ключевое слово — казаться.

***

На улице был конец ноября, снег упорно выпадал и таял спустя сутки, а хмурые прохожие утеплялись с каждым убывающим по продолжительности днём. Занятия в школе начинались, когда за окнами ещё было темно, что невероятно удручало, лишая последнего желания учиться. К этому моменту Руст с Тамби выиграли промежуточные сборы КВН, и теперь готовились к новогодней игре. — Еда есть? — любопытствует Эмир, садясь рядом с Ильёй на диванчик. Тот театрально вздыхает: — А я тебе только для еды и нужен, да? Совсем ты меня не… любишь. — Переигрываешь. — Эмир полез в рюкзак, достал оттуда распечатки и протянул Илье. — Тебе. — Что это… — начинает, было, Макаров, но видит английские слова и шипит. — За что?! За что, ой, за что, Оля Николаевна?! — За то, что ты до сих пор не ориентируешься в условных наклонениях, — назидательно ответил Эмир, всунув листы Илье в руки. Тот взвыл. — Да ладно тебе, там не так и много. Так что там по еде? — между тем, повторяет Эмир, очаровательный в своей наглости, и Илья достаёт из кармана милкивэй. — Может, я хоть что-нибудь в знак благодарности получу? Так, знаешь, для протокола, в угоду бюрократии? — обиженно интересуется он, и отдергивает руку от пальцев Эмира, занося ее над головой. — Что например? — интересуется Эмир, приподнимаясь вслед за конфетой. «Поцелуй, очевидно. Боже. Как можно только быть таким эрудированным, начитанным и тупым?» — Не зна-аю, информатику? — заискивающе отзывается Илья, ойкнув, когда острое колено уперлось ему в бок. Галстук Эмира заболтался прямо перед его глазами. Ебанное искушение. — Ха! — Эмир забирает трофей (не то что бы Илья действительно мог сопротивляться), и садится рядышком, по инерции скатываясь Илье прямо под бок. — Ни за что. Там буквально описание процессора домашнего компьютера, с хуя ли тебе скатывать уникальный ответ? — Уникальный? — насмешливо переспрашивает Илья, за неимением пространства осторожно опуская руку за спиной Эмира. Сердце заколотилось, как бешеное. — Не слишком ли много чести обычной домашней работе? — Ох, ну прости, что не подобрал релевантного ситуации эвфемизма, — фыркнул Эмир, умильно вгрызаясь в милкивэй. Илья отводит взгляд, лишь бы не поступить опрометчиво. Типа, ну, засосать его прямо здесь, схватив за бордовый галстук, почувствовав вкус шоколада на чужих мягких губах. Да. Опрометчиво. Становится сложнее держать себя в руках, когда Эмир сползает по его плечу ниже, прижавшись к нему сильнее. Даже через ткань толстовки Илья почувствовал тепло его тела. И как у него вечно получались ледяные руки? Эмир — для этого Илье даже не надо было смотреть в его сторону — закатил глаза, а затем, в довершение жеста, запрокинул затылок, откидываясь головой на плечо Ильи. У того все перевернулось внутри. На душе потеплело, почти обожгло, и задрожали руки. Испустив под потолок несчастный вздох, (от него у Макара свело низ живота), Эмир протягивает изящную, с такой целовательной ямочкой на запястье руку: — Ладно, давай я хотя бы предыдущую твою домашку по информатике проверю, как обещал. Боже, как же сейчас Илье было похуй на эту информатику. Он думает, что наконец сможет развеяться на тренировке — в конце концов, даже ненавидящий спорт Эмир признавал, что психологами доказана его духовная польза. И Илья даже почти забывается — ладно, это самообман — но к нему подходит Леха Щербаков. Да один его вид ассоциировался с чем-то трепетно-запретным и невыносимо, завистливо желанным. В обтягивающей майке, полотенцем через плечо и покатыми бицепсами — он обладал бы потенциалом запугивания, если бы не тот факт, что Илья был выше его почти на две головы. Хотя и у́же в плечах. Они перебрасываются парой-тройкой фраз, постепенно завязывается разговор, и Илья, страхуя его на тренажёре, совершенно не может не спросить: — А с Нурланом что? Лёха — в отличие от зашуганного Тоши — даже вида не подаёт, что это имя имеет к нему хоть какое-то отношение. — А что с этим кумысом будет? — интересуется Щербаков, борясь с весом. — На юрфаке он. Вроде. Точно. Илья и забыл, что перед ним потенциальный первокурсник. — А ты, тогда, получается…? — А я не ебанат. — Леха останавливается отдышаться. — Мне что, делать больше нечего? — Резонно, — на автомате отозвался Илья Эмировской фразочкой, и Леха тотчас его передразнил. Неудивительно, что он не поступил в университет. Если пытался. Под конец они оба взмоченные и заебавшиеся выползают в раздевалку. Алеша собирается раньше — возможно, потому, что дома его не ждёт многодетная семья — поэтому Илье достается потрясающая возможность понаблюдать за ним из-за стеклянных дверей холла. Лёха — в короткой адидасовской куртке и штанах — выходит на темную улицу, низко опустив голову, так, что видно вихрастый затылок. И вдруг со стороны парковки появляется темная высокая фигура в длинном плаще, уверенно шагающая в сторону раритета спортивного стиля. Илье даже не нужно гадать, кто это. Нурлан — с божественной укладкой и белым (ну, как, желтоватым) лицом — возникает перед Лехой, явно окликая по имени. Тотчас углы из фигуры Лешки пропадают и он, как пружина, подскакивает к Нурлану. Илья с трудом верит и осознает то, что видит дальше: Леха, по понятным причинам не достающий до лица Сабурова, встаёт на цыпочки и грубовато тыкается лицом в его плечо, и пускай со стороны это могло выглядеть естественно, Илья задумку понял. Лёха просто-напросто чмокнул Нурлана в плечо. Да блять. Почему Илья раньше никогда не замечал этого, а теперь его словно только и окружали геюги. Пиздец. Эмир со своей уникальностью никак не выходил из головы, он просто поселился там. Сейчас Илья понимал это всё отчётливее. Честно — уже почти неделю он ходил с полным осознанием, что он до дрожи влюблён. В одноклассника, блять. Даже не одноклассницу. В эту его ебаную уникальность, пробирающую до костей. В каждый лукавый взгляд. В ехидные интонации. Сука. Илья в очередной раз убеждается, что влюбленность в Эмира была неизбежной. Что бы он ни делал, чтобы избежать её, он по-любому влюбился бы в него. Сука. Даже шанса ему не предоставил. Скотина кареглазая. Возвращаясь с тренировки, Илья чувствует всё нарастающее чувство какой-то обречённой безнадёжности и утомленного страха. У них с Эмиром никогда ничего не будет. Они оба парни, никогда не позволяющие усомниться в собственной гетеросексуальности. Да, пускай Илья задерживает дыхание, когда Эмир слишком близко. Пускай он пялится на его губы, как на глоток воды в пустыне. Пусть один вид его белой кожи, карих глаз и звучание недавно сломанного пубертатом голоса разрушает грудную клетку. У них ничего не получится. А ещё Илья — просто сплошное рыжее недоразумение, которое вряд ли принесет Эмиру… пользу. Радость. Что-то светлое, чего как раз и ждут от отношений. Он ему не пара. Боже, да он сплошное разочарование. На душе было ебано — казалось, ещё вот-вот, и на глаза навернутся слезы (от ноябрьского ветра). Илья почувствовал себя бесконечно глупым, наивным, опасно искренним. В голове все ярче вырисовывалось: Эмир — его сердце. Он не «крал» его, как принято говорить, а заменил собой. Боже. Илья носил под ребрами любимого человека, а в его глазах был непутевым приятелем с проблемами по информатике. Пиздец. Илье бы только дойти до дома, заныкаться в уголок и спрятаться от беспощадной рефлексии. Сцепить зубы до боли, сжать кулаки и терпеть пожирающий изнутри огонь. Илья готов терпеть его столько, сколько потребуется, чтобы не доставлять неприятностей Эмиру. Но дома всё идёт по пизде. Уже на лестничной клетке Илья слышит крики. Пытается абстрагироваться от навязчивой жалости к себе, но стоит переступить порог, как на него обрушивается грубый крик, хлопанье дверьми и пронзительные, чиркающие по живому слова. Его хватает только на то, чтобы снять с плеч рюкзак и парку потрагивающими руками. Слух снова обжигает чем-то болезненным, стылым и противным до скрежета зубов. Пальцы сжимаются в кулаки, и вместо того, чтобы расшнуровать кроссовки, Илья затягивает их сильнее. Выпрямляется быстрее, чем увидит чужое перекошенное лицо и выходит за дверь, чувствуя, как спину и грудь окатывает ужасом от осознания содеянного. Но разворачиваться поздно. За спиной ахуевшая тишина, и, пользуясь ей, Илья пулей сбегает по ступеням вниз. Без парки становится холодно почти сразу же. К счастью, через дорогу стоит «Ярче», и Илья кантуется там, все ещё переживая случившееся. Телефон, лежащий в кармане, вибрирует, и Макар больше машинально смотрит на экран. Эмир. Заполошное сердце стискивает окисленной цепочкой. «где решение пятой» Блять. Илья и забыл, что перед тренировкой скинул ему сделанную геометрию. На проверку. Потому что в понедельник контрольная, а на выходных грузить Эмира совесть не позволяла. Пальцы сами оттарабанили ответ:

«в голове».

«пиздишь». Ну и-истественно.

«ты низкого обо мне мнения»

«напиши и скинь» «прямо сейчас» И чего ожидал Илья.

«я не дома. не могу»

Эмир какое-то время не отвечает, вися в сети, и, наконец, от него прилетает: «с хуя ли ты не дома» Пока Илья коряво печатает: «тренировка», выплывает следующее: «тренировка у тебя до 19. время 19:52». «если ты пошутишь про 52…»

«да здравствует Санкт-Петербург».

«…кринж». «когда ты домой?» Илья тоскливо оглядывает магазин, и зачем-то пишет:

«без понятия. у меня некоторые проблемы с попадением туда».

«попаданием*». Эмир снова молчит какое-то время, и далее приходит заветное: «можешь зайти — у меня никого». До подъезда Эмира Илья бежал. Изначально, ему хотелось дойти, но холод был страшный, да и редкие прохожие слишком уж странно косились на него — в толстовке на молнии и спортивных карго в ноябре. Окоченевшие пальцы по памяти набирают родной номерок домофона и секунды ожидания кажутся пыткой. В лифте Илья старается на себя не смотреть — растрепанный, с потерянными, загнанными и красными глазами, чахоточный от страха, в черной редановской толстовке с мятым капюшоном. Блин. Класс. Дверь открыта, и на ее ручке уже лежит знакомая ладонь с целовательной впадинкой на запястье. Внимательные карие глаза смотрят настороженно, а когда Эмир видит полную картину, то взгляд становится к тому же ахуевшим. — Что случилось? — напряжённо спрашивает он, отступая в глубь квартиры, но Илья только дёргает плечом, почему-то потеряв голос. И голову. Сейчас знакомый, до боли родной вид Эмира вызывал слезы мгновенно. Особенно пока он был в этих своих шортах и тонком розовом лонгсливе. — Ничего, — хрипло отзывается он, закрывая за собой дверь. Голос дрожит. — Все нормально. Эмир вскидывает темные брови и переплетает руки на груди, смотря снизу вверх. — И поэтому ты без куртки и с видом, словно сейчас разревешься? В носу защипало, и Илья вздёрнул голову, чтобы слезы втекли обратно в глаза. Или как оно там работает. — Просто… Это… — Эй, ладно, ладно, — неожиданно мягкий голос заставляет опустить глаза на Эмира. — Нет ничего плохого в том, чтобы разреветься. Всхлип вырывается из груди тут же. И его пронзительная жалость вызывает такую бурю, что кружится голова. Илья видит, как белые руки тянутся к нему, и оседает в объятия, не задумываясь. Сгибается, сгорбливается, стискивая в пальцах розовый пуловер, опадает в принимающее кольцо рук. В груди невыносимо больно и пусто, и тепло родного тела медленно выгоняет стылый ужас. Заплакать Илья так и не смог. Ему правда хотелось, глаза жгло, глотку душило, но что-то, подкреплённое словами «мальчики не плачут», что-то с запахом отцовского ремня и сухости его рук, не позволило. Разболелась голова, и Илья утыкается в голое плечо друга ледяным лицом, чувствуя, как тот весь недовольно вздрагивает в его руках. — Пиздец ты холодный, — Эмир выпутывается из его рук и поправляет лонгслив на плече. — Иди на кухню, чайник ставь. Как в трансе, Илья исполняет приказанное, беспомощно и безвольно упав за стол. Чтобы не сойти с ума от воя внутри, оглядывается по сторонам — вокруг что-то стильное, выдержанное, с деревянными вставками. Возвращается Эмир с пледом в руках, и от его вида на душе теплеет. Илья ненавидит себя за это. Одноклассник накидывает на его плечи покрывало, садится напротив и с жалостью улыбается. Макар хочет надуться, но понимает, что действительно выглядит жалко. Тупит глаза, так как карего взгляда не выдерживает. Поставив кружку фруктового чая перед Ильёй, Эмир укладывает подбородок в ладони, упираясь в стол локтями, и осторожно произносит: — Хочешь поговорить? Илья отчаянно кивает головой. Самым мягким голосом, что Илье только доводилось от него слышать, Эмир спрашивает: — Что за причина? Как прямолинейно. Илья сдерживается, чтобы не закатить глаза. Сидит, нахуй, прямо перед ним эта причина. — Не знаю. — Эмир склоняет голову, и у Ильи перехватывает горло. — Я правда не знаю. Всё просто навалилось… оно и бывает… так. Ещё этот Щербаков с Нурланом… ахуевшие. в край… я, может, тоже хочу… И дома… снова на Аленку… агрятся… я ещё и ушел… и… и ты! Сидишь тут! Последнего Эмир явно не ожидал, так как выпрямился, откидываясь на спинку стула. — Продолжай, — наконец, предлагает он. Наклоняется вперёд. — Не торопись. Я внимательно слушаю. — А потом ещё спрашиваешь, в чем причина! — слезы снова заискрились в глазах, и Илью обожгло болезненной любовью. Теперь Эмир явно ничего не понимал. Но не перебивал. Илья кутается в плед — пахнущий Эмиром — и сербает фруктового чая. Ему было плохо. Плохо от того, какой Эмир заботливый: так участливо заглядывающий ему в глаза, такой чуткий. От прежнего равнодушия в его взгляде не осталось ничего, и Илья чувствовал на себе ответственность за чужую привязанность. Пускай дружескую. — Я запутался, — наконец, сообщает он с какой-то усталой обидой. Практически физически чувствует, как балансирует на грани истерики. — И прямо сейчас мне очень стыдно, что ты видишь меня таким и терпишь этот позор. — Блять, Илья, — Эмир смотрит ему прямо в глаза. Сердце ёкает. — Прекращай цирк. Я думал, мы уже достигли уровня, когда можем… доверять друг другу. — Но я доверяю тебе! — схватившись руками за кружку, подаётся вперёд Макар, смотря, как плечи Эмира оседают и тот складывает лапки на столешнице, откидываясь на спинку стула. — В этом и проблема! Карие блестящие глаза сверкнули из-под ресниц, уставившись на Илью, не мигая. Весь Кашоков как-то отодвинулся на стуле назад, сгорбился, сполз вниз, оставив вытянутые к столу руки, изломанные волнением. И вдруг Илья понимает, что ещё месяца два назад решил бы, что Эмир смотрит на него с безразличием. Так, слегка с раздражением, но в то же время со вселенским равнодушием, едва приподнимая для этого длиннющие ресницы. Сейчас же перед Ильёй раскрылась целая палитра: от гладких поджатых губ, до немигающего взгляда; сцепленных вместе тонких пальцев, сгорбленных плечей. Эмир, как мятежный демон с какой-то очень известной картины, взирал исподлобья, так много чувствующий, что пытающийся подавить это в себе. Чтобы не мешать другим кипящими эмоциями. Илья так четко увидел перед собой Эмира, как не видел давно. Под небрежными изгибами лонгслива или взъерошенным ёжиком волос, белесой юношеской кожей проступало нечто куда более восхитительное. Душа? Боже. Наверное, да. Что-то, побуждающее Эмира заботиться о своих друзьях безвозмездно, никогда не пытаясь преувеличить свою значимость в их жизни. И, более того, часто и вовсе обесценивая собственный вклад. Нечто, спрятанное в его усталых улыбках на мельтешение Рустама с новым альбомом Мазелова. В тонко подобранных подарках на важные даты. (Тамби чуть не умер от счастья, когда получил видеокамеру). В беззвучных подсказках на зубодробительных предметах. В мгновенной, искренней внимательности в минуты слабости. Эмир убивающе прекрасен в своей искренности. И в голове, кипящей от мыслей, вдруг отчетливо складывается самое простое и очевидное. Оно, такое гладкое, обтекаемое, важное до трепета, не задерживается в сознании, и так слишком много времени потеряв, выпутываясь из зарослей комплексов и тревог, и ложится на слова, практически сразу же слетающие с языка. Не отнимая рук от чашки чая, Илья смотрит на родное встревоженное лицо и спокойно произносит: — Я неебически люблю тебя. Внутри, как будто, перестает гудеть какая-то настырная жёлтая лампочка. Эмир — наконец-то — моргает. Его плечи совсем обмякают, и он несколько секунд выглядит таким несчастным, что Макару невыносимо хочется его обнять. Видимо, жалость (любовь) к другу добивают его психическое состояние на сегодняшний день, так как глаза Ильи мгновенно наполняются слезами. Он опускает голову и сквозь возобновившийся шум видит, как на темную столешницу капают прозрачные капли. Еблан. Какой же он еблан. Идиот нахуй. Пальцы стискивают кружку до неприятного скрипа, и Илья выпускает ее, вцепляясь в ладони. Костяшки белеют, и начинает ныть челюсть от силы сжатия. — Слушай, давай так, я просто хуево подобрал слова, ладно? — ложь звучит так неубедительно и жалко, что Илье становится невыносимо стыдно. Ногти больно давят на кожу, до хруста. — Тебе не надо… я… еблан. Вдруг его костяшек касаются прохладные пальцы. Илья почему-то не может заставить себя взглянуть на лицо Эмира, и беспомощно наблюдает, как рука друга разжимает его побелевшие пальцы. — Эй. На столешницу со звуком падает ещё несколько слез. Илья слышит, что всхлипывает, но не может заткнуть себя. — Эй. Илья. Посмотри на меня. Голос Эмира тихий, со странными интонациями. Илья проводит концом пледа по глазам, прежде, чем поднять их на друга. Они молчат несколько секунд, и Илья снова не выдерживает, переступает через внутренний протест: — Боже, извини, прости меня, правда. Хуйню сказанул. Я на эмоциях просто, не подумал… — Илья осекается, затыкаясь сам собой. Потому что Эмир улыбается. Взгляд Ильи в панике падает на его губы, едва поднявшие уголки, и больше уже ничем от них его не оторвать. Сука. Эмир наклоняется к нему, приближаясь так сильно, что у Ильи перехватывает дыхание. Сука-сука-сука. Потемневшие, почти чернющие глаза заглядывают в душу снизу вверх, и у Ильи стискивает все внутренности от низкого, тихого вопроса: — Ты прямо «неебически» любишь? Сукасукасука. И вместо того, чтобы свести это в шутку, промолчать, снова извиниться, что угодно нахуй сделать, Илья, вдыхая сладостно-вязкий воздух между ними, произносит: — Да. Неебически. Ты, нахуй, чудо Божье. Он доверился интуиции, ясно? В конце концов, выражать любовь, тем более словами, его не учили. Эмир неожиданно серьезно смотрит на него, и Илья почти слышит лихорадочное шуршание мыслей за его темными вишнями глаз. Наконец, Эмир отстраняется от него, покидая личное пространство, и Илья не подавляет недовольный выдох. — Как тебе мысль умыться? — интересуется Эмир будничным тоном, и внутри Ильи взвыло разочарование. Оглашенный развитием событий, он даже не ведёт внутреннего диалога, пока умывается и возвращается обратно. Слез больше не было, истерия миновала, кульминация нервного срыва завершилась синдромом беспокойных ног и искусанными щеками. Какой-то потерянный, нездорово расслабленный, Илья садится обратно за кухонный стол, за которым в телефоне сидел Эмир. Впрочем, на звуки глаза он поднял. И, вместо того, чтобы по обыкновению сразу же их отвести, вперил карий взгляд прямо в Илью, цепкий, мягкий, глубокий, и сообщил: — Смотри, есть несколько раскладов. У Руста сейчас дома никого, кроме них с Тамби, разумеется, и тебя он приютит с удовольствием и даже вопросов задавать не будет. Второй вариант: ПК-клуб в новостройке, он круглосуточный. Третий, не знаю, есть ли смысл его озвучивать, но это — твой собственный дом. Илья едва заметно дёрнул мускулом лица, показывая, что действительно не рассматривает такой вариант. — Извини, но у меня дома я тебя оставить не могу, — все тем же рассудительным и слегка замедленным, смягченным тоном, продолжал Эмир. — Проблема, разумеется, не во мне. Мама же учителем работала, ты и сам знаешь, не получится убедить ее, что ты без вещей и даже куртки пришел на запланированную дружескую ночёвку. Более того, не в моем стиле встречать ее по пятницам сюрпризами в виде ночующих одноклассников. По-любому что-нибудь заподозрит. Эй. Ты тут? Илья правда пытался его слушать, вникать, понимать всю серьезность ситуации, но у него в ушах все ещё звучало коварно-трогательное: «Ты прямо неебически любишь?», и виделись чужие губы в сантиметрах от его. И все это было проебано. Тем более, Эмир своей серьезностью и деловитостью вернул его в реальность, где он практически сбежал из дома, демонстративно и при свидетелях. Бедная Аленка. Словно читая мысли, Эмир проронил: — Я бы на твоём месте кому-нибудь из родственников написал. Для их спокойствия. Илья с задержкой кивнул и достал телефон. Пропущенных от родителей, между прочим, не было до сих пор. Только одинокая смска от Алёнки: «ты где». «у друга заночую» — отправляет ей Илья, и систр мгновенно появляется в сети. Прочитывает, долго светится активной, и, наконец, молча покидает беседу. Вина невыносимо режет по глазам. — Руст точно против не будет? — охрипшим голосом интересуется Илья, и Эмир едва заметно расслабляется. Спокойно кивает. — Зачем спрашиваешь очевидное. Он же тебя обожает. — вишневые блестящие глаза щурятся в усмешке. — Может, не «неебически», но где-то в тех районах. Илья сглатывает, напрягаясь всем телом, ожидая продолжения. Разъяснения. Сожалеющего, но твердого: «нет». Даже «не думал, что ты пидор. Сегодня, так уж и быть, в честь проебанной тобой дружбы, помогу, но завтра чтобы даже приближаться ко мне не думал. Пиздец». Да хоть чего-нибудь, вместо этих подъебов. — Согрелся или ещё посидим? — спокойно меняет тему Эмир, поднимаясь из-за стола. Илья стискивает зубы. — Ты знаешь, что поступаешь подло? — шипит он обиженно, но Эмир делает вид, что не слышит его. Илья вздохнул, принимая его игру, и буркнул: — Согрелся. — Отлично, — тотчас отозвался Кашоков и с деловым видом поманил его за собой в коридор: — Обувайся, сейчас куртку тебе дам. Уже застегнув на себе куртку, которая была ему впритык, Илья замечает на плече одевшегося Эмира увесистую сумку. Сердце в который раз с надеждой замирает, и в зеркале лифта Илья замечает на своей бледной роже подобие улыбки. До дома Рустама они идут прогулочным шагом, и от вида шагающего рядом Эмира на душе у Ильи теплело и ощутимо начинал таять айсберг, мгновенно воздвигнутый в качестве защиты от боли. Но эта лохматая макушка, пружинистый шаг, трепетно-нежная кожа и уверенное: «Конечно я с тобой иду. Ты думал, я тебя одного им на растерзание отдам? Хуйни не неси» полностью растопили его. И теперь — когда терять было абсолютно нечего — Илья не ставит никаких преград на пути у: — Я так люблю тебя, что, ну, умереть можно. В рыжем свете фонарей молочный туман не смог скрыть блеска в карих глазах. Эмир глянул на него снизу, улыбнулся — загадочно и лукаво — и вдруг неожиданно его ледяные пальцы скользнули по ладони Ильи, переплетая их в замок, и отличник-стобалльник слегка толкнул его плечом, словно потираясь стриженой башкой о руку. Макару показалось, что он сейчас умрет. Он мгновенно перестал чувствовать ноги, мысли в голове и даже чуть не заскулил. Но холодные пальцы сжал в ответ, пропустив дрожь по всему телу. — Ты, наверное, голодный? — спрашивает Эмир с ноткой вины в голосе. — У них есть пицца с тоником, но, мне кажется, это не самое лучшее, что можно съесть на голодный желудок. — Переживу, — отмахнулся Илья, потому что с этого момента он готов был пережить что угодно, хоть метеоритный обстрел, так как рука человека, за которым он гонялся столько времени, наконец-то была у него. По доброй воле. — Тогда, я — нет, — решил Эмир, сворачивая к магазину, свету фонарей и цивилизации, рассоединяя их руки. Илья держится на воспоминаниях о ее тепле все время до квартиры Рустама, так как смелости снова переплести их пальцы ему не хватило. Встречают его действительно радушно, и пускай квартира небольшая, она довольно уютная и не такая кристально чистая, как у Эмира. У Ильи от количества впечатлений смазывается восприятие, но Руст с Тамби действительно ни о чем его не спрашивают, сразу же усадив играть в приставку против Рептилоида. Из колонок у него играла музыка, очень даже приятная, вдохновляющая, а в квартире ощутимо пахло вишней и клубникой. Любимыми вкусами Шаста. Веселиться у Ильи не получается — слишком свежи в памяти испуганные глаза Аленки, признания в любви, оставленные без ответа, да и душил страх за наглость, которая обязательно будет наказуема. И как бы Макар не пытался абстрагироваться, смириться с произошедшим и неминуемым, забыться не получалось. Руст настойчиво предлагал ему алкоголь, но Илья боялся, что снова разрыдается, дайте ему волю. Он и так уже сгорел со стыда от того, как абсурдно поступил: признался другу в любви и тотчас разревелся. Для полноценности нужно было ещё за сосок его укусить, в таком случае. Щедрый Рептилоид одолжил ему длиннющую рэперскую футболку с черепом и полосатые штаны. Эмир, на выходе надевший на домашнюю одежду куртку, остался в своем нежно-розовом лонгсливе, деловито снуя по хате Рустама, как по собственной. Видеть его было сложно — Илья не мог игнорировать тот отрезок пути, что они шли взявшись за руки. Он не мог просто закрыть на это глаза и… жить свою рыжую жизнь. Не мог он и забыть про собственные нелепые признания. Будь они просто друзьями, как с Шастом, например, вряд ли они смогли бы продолжить общаться, как ни в чем не бывало, после такого. Илья бы точно не смог. Но Эмир обладал такой супер силой. Ахуевшестью. Благодаря тем же суперсилам Эмир заходит на ледяную лоджию, вытаскивая оттуда Илью именно тогда, когда он начал трястись от холода, а глаза зарезало от вглядывания в туманный спальник и скулеж подавлять почти не получалось. — Пошли в тепло. Он практически за руку осторожно увлекает выключенного Илью внутрь квартиры, чтобы он совсем не простыл. Садясь на софу, Илья в последний момент хватает Эмира за рукав, не давая ему отсесть. — Ты так ничего и не скажешь? — глухо спрашивает Илья, смотря куда-то в потемневшие узоры паркета, едва видные в полумраке. За стенкой Тамби, выигравший катку, победоносно рассмеялся. — А ты и так не понял? — любопытствует Эмир, садясь совсем рядышком, спиной к ночному свечению неба из окон лоджии. У Ильи все обтекает холодом разочарования внутри. — Извини, тогда, — тихо, с горечью произносит он, выпуская сиреневый рукав. — Я просто ничего с собой поделать не могу, ну совсем ничего. Ты… такой… ахуенный. Я очень рад, что мы вообще познакомились. Но я все испортил этой… хуетой. Пойму, если больше ты со мной не заговоришь. Лохматый силуэт Эмира молчал, по-совьи склонив голову, и Илья, скрепя сердце, продолжил: — Только ты Тошика не кидай, пожалуйста, если можешь. У него с физикой совсем беда. А благодаря тебе уже какие-никакие четверки появились. Это… да боже, ты слишком ахуенный, ну что я могу сделать? Эмир хихикает. Он наклоняется вперёд, так, что Илья почти чувствует его дыхание на своем лице. Вкрадчиво интересуется: — А я что, Букер? Илья удивляется. Эмир переносит вес на руки, упираясь ими перед собой, склоняет голову и подаётся всем телом далеко вперед, прямо к его лицу. Илья ахуевает. В соседней комнате Рустам с Тамби в два голоса завопили: «Это нон-стоп!» Блестящие глаза Эмира уставились ему в душу, и в них проскользнула мольба. Голос Эмира, когда он заговорил, был низким, едва дрожащим и невыносимо жарким: — Поцелуй меня, Илюх. И Илья слушается. Он тоже наклоняется к Эмиру и, задержав дыхание, касается его едва раскрытых, тёплых губ. Кожей чувствует его судорожный выдох в губы, и крышу сносит мгновенно. Рука, неуверенно поднимающаяся к его лицу, ложится на теплую шею, указательным пальцем касаясь отросших кончиков волос. Илья с упоением касается мягких губ вновь, всё смелее, и Эмир отвечает с какой-то отчаянностью, продолжая балансировать на руках. Больше не боясь повиноваться внутренним порывам, Илья обхватывает второй рукой лицо Эмира, прижимая пальцы к гладкой молочной коже. За его локти хватаются руки одноклассника, такие холодные на контрасте с влажными губами, что у Ильи рассыпаются звёздочки перед глазами. Их поцелуи неумелые, жаркие, нетерпеливые, и пару раз они столкнулись зубами. У Ильи невыносимо кружится голова, а в животе неминуемо затягивается сладостно-болезненный узел. Всё так же на поводу интуиции, Илья аккуратно наседает, одной рукой осторожно надавливает на лихорадочно поднимающуюся и опадающую грудную клетку Эмира, и тот неожиданно послушно и елейно оседает на диванную подушку позади него. Как только Илья прижимается к нему, он ощущает, что Эмир мелко дрожит всем ломким телом, и от этого становится только хуже. Его голова запрокидывается, когда соприкасается с подушкой, и Илья, пользуясь моментом, углубляет поцелуй, второй рукой чувствуя, как забилась венка на его гладкой шее. Родные руки Эмира оказываются у него на плечах, а подрагивающие пальцы в волосах, и Илья как-то смутно, больше интуитивно осознает, как сильно они раскрылись друг перед другом. Окончательно, сознательно до конца, соприкоснувшись слишком личным и естественным. Становится ультрамариново дурно. Вдыхая через раз, Илья проводит языком по раскрытым губам друга, ловя его рваные вздохи, и прижимается мокрыми губами к его подбородку. Спускается ниже быстрее, чем Эмир что-либо осознает, и покрывает поцелуями линию челюсти, слегка касаясь мягкой кожи языком. Голова Эмира рефлекторно запрокидывается дальше, и у Ильи троит в башке от вида нецелованной, раскрытой только для него белесой шеи. Он прижимается к гладкой коже языком и губами, балдея от родного запаха. И вдруг прямо под кожей, в горле Эмира чувствуется вибрация, за волосы на голове Илью ощутимо тянут и с утомлённых губ Эмира слетает сладкий, несчастный стон. Руки у Ильи от этого рыдающего звука слабеют, выпуская сиреневый лонгслив, но он смещает голову вправо, снова целуя нежную шею, задержав дыхание, ожидая отклика. Эмир с мукой мычит, упираясь затылком, одной из рук заткнув себе рот, и Илья кусает его за эту руку, лизнув ямку на запястье, отводя от зацелованных алых губ и, наконец-то, снова переплетает с ослабевшей рукой пальцы. Прижимает холодную ладонь к дивану, и возвращается к горячей шее. До ушей доносится протестующий, бессильный всхлип, и — блядь. Если бы Илья только знал, что глотка Эмира способна издавать такие звуки. Он бы кончился куда раньше. Он поднимает голову, вглядываясь сквозь густой сумрак в родное лицо. Никакой больше отстранённости или равнодушия — темные брови едва изломлены, губы немо приоткрыты, вишнёвые глаза прикрыты дрожащими угольными ресницами. Илья практически вгрызается в его шею, размашисто проходясь языком. — Пусти, пусти, нельзя засосы, — слабым, задыхающимся голосом просит Эмир, и пытается оттолкнуть от себя Илью, упираясь руками в его плечи. Это его — Илью — ходящего, нахуй, в зал последние полгода. Голос дрожит, колеблется, как пламя свечи, и у Ильи сводит низ живота. Сопротивление делает только хуже — у Ильи практически каменно встаёт, да и он ничего не может с собой поделать, прижимаясь губами к дышащей жаром коже с родным ароматом. Слишком долго этого ждал, чтобы сейчас отпустить Эмира хоть на секунду из своих рук. Наконец, Эмир сдается, видимо, осознав, что в нынешнем положении и со стояком вряд ли сможет вырваться. Но и целовать себя в шею больше не позволяет, насильно, за уши притянув башку Ильи к себе, разрешая засосать себя. У Ильи плывёт сознание в радужные бензиновые круги. В темноте чужой квартиры рваное дыхание Эмира почти переходит в тихие всхлипы, в которых Илья к собственному безумию улавливал скулящие «пожалуйста». Страх задирать лонгслив был сильнее желания, но вдруг руки Эмира сами скользнули под его рокерскую футболку, и Илья тяжело выдохнул в его горячее голое плечо, резко опустив голову. — Ребят, я не супер в восторге от идеи прерывать ваш тет-а-тет, но у меня абсент на балконе чилится, так что сорри. Дверь тут же открывается, впуская в прохладный, кипящий дыханием полумрак музыку и лиловое свечение. Долговязый чертёнок заскочил в комнату, вальсируя в такт песне на лоджию. Хитрющие глазищи Рустама просканировали их — тяжело дышащих, растрёпанных, взмыленных — и Рептилоид плутовато ухмыльнулся. Уже на обратном пути, дотащив пятилитровку до выхода из комнаты, он пропел: — Прошу простить, что прервал вашу беседу. Это повторится. Ой, и, кстати, забыл рассказать Илюхе правила: никакого секса и плохой музыки в моей квартире. Все остальное можно. Ну ладно, развлекайтесь, мальчики. — и, гоготнув, упорхнул за дверь, оставив их в звенящей тишине. Эмир, натужно сглотнув, перевел абсолютно невменяемые, темные глаза на Илью. Его всего все ещё мелко потряхивало, а зацелованные губы выделялись алым пятном на белой коже. Наверное, сам Илья выглядел не лучше, так как Эмир вдруг слабо улыбнулся, опуская ресницы. — И я тебя люблю, Илюх, — неожиданно мягко и чувственно, после того, как они чуть не сожрали друг друга на этом диване, говорит он охрипшим голосом. — Сложно… не любить. И вдруг склоняет голову, опуская её ему на плечо, прижавшись к боку. Нащупал его руку и переплел их пальцы, застыв на месте. Илья чувствует, что уставшие губы растягивает улыбкой. На душе не потеплело — там прям пожар нахуй. И несмотря на то, что Илья уже буквально вылизал половину чужого лица, от тепла его тела на плече по спине поползли мурашки. Погладив подушечкой пальца костяшки, Илья поворачивает голову, тыкаясь губами в пахнущий шампунем с вишней висок. — Месяца три мечтал так сделать, — бормочет прямо в волосы, не отрываясь от них. Он и так слишком много потерял за сегодняшний день, и страх, что и Эмир растворится, стоит отняться от него; пускай и страх иррациональный, действие имел. В ответ Эмир молча поднимает их переплетённые руки, поворачивает ладонью Ильи к лицу и неожиданно его зубы смыкаются на фаланге указательного пальца. И сделано это было до того флегматично, что Илья пожалел, что обладает хоть какой-то возбудимостью. — Я тоже, — поясняет Эмир, целуя место укуса. У Ильи медленно поплыла голова. — Хочу тоника, — заявляет Илья, поднимаясь с дивана, так как, наверное, будет не очень здорово, если он снова засосет Эмира. Тот до сих пор дышал не совсем ровно, и его явно потряхивало. Более того, между его темных бровей залегла морщинка, показывая, что он углубился в раздумия. Уже берясь за ручку, Илья слышит очередной раскат смеха жильцов (пятьдесят процентов из них было жильцами по документам, другие пятьдесят — Тамби), и оглядывается на друга. — Слушай… А что им сказать? — Кому? — Ну… Друзьям твоим. — Нашим, — машинально поправляет Эмир, поднимаясь с дивана. Его едва заметно ведёт. — А что им говорить — они и так всё поняли, думаю. — И они не… против? — растерянно уточнил Илья, и Эмир посмотрел на него, как на долбоеба. — Знаешь что? Иди и сам у них спроси. И прежде, чем Илья успевает отреагировать, Эмир проходит мимо него в комнату. Пока наливает себе тоник в старую кружку с новогодними оленями, Илья залипает на трещинки в кафельном полу. В голове по-ватному пусто, сухо, дико, но всё тело прямо распирает такой внеземной радостью, что мышцы ламинирует напряжением до бесчувствия. Тепло и розоватая нежность кожи Эмира до сих пор мерцают на губах и щеках, и стоит думать об этом дольше трёх секунд, как сводит живот. Илья выиграл ебанный джекпот, когда родился. Победил гены. Очнулся он только тогда, когда глаза снова наполнились слезами от того, что он перестал ими моргать. В тонике даже перестали булькать пузырьки — настолько долго он торчал здесь без движения, гипнотизируя узорчатые трещинки. Но, знаете ли, не каждый день ты сосешься с другом, сбежав из дома без куртки. — Макарена? — в кухню заглядывает лохматая голова Рустама. Следом заходит Тамби и даже закрывает за собой дверь. — Надо поговорить. Илья, оглашенный развернувшимся масштабом событий, только кивает, рассеянно садясь на диванчик. Рептилоид запрыгивает на широкий подоконник, свешивая босую ногу вниз. Смотрит на Илью неожиданно серьезно, без улыбки и бесконечных ужимок. — Пока наша принцесса ахуевает за стенкой, мы можем как раз перетереть пару моментиков, — сообщает он, не отрывая совиных глаз от Ильи. Тот интуитивно подтягивается, даже сглатывает, косясь на Тамби. Тот добродушно улыбнулся, отправляя в рот карамельку со стола. — Слушаю, — наконец, выдыхает Илья, осознав, что Рустам ждёт ответа. Тот перестал болтать ногой, вперился исподлобья на Илью. — Причинишь ему боль — закопаю живым нахуй. Ну ахуенно. — Рустам хотел сказать, что мы очень рады, что у вас с Эмиром всё сложилось. Ты лучший кандидат из всех. Нами, так сказать, ты одобрен. Я, честно говоря, сомневаюсь, что ты хочешь «причинить ему боль», но если вдруг захочешь — Руст тебя найдет, — любезно переводит Тамби, слегка улыбаясь. — Но, правду сказать, я искренне рад, что Эмир выбрал именно тебя. Ему давно не хватало немного… лёгкого долбоебизма. Ну спасибо. — Эмир хотя бы в курсе, какие у него ахуенные друзья? — интересуется Илья, боясь, что сейчас не сможет подняться на ослабевшие ноги. — Конечно, я ему каждый день об этом напоминаю, — усмехается Рустам и перестает выглядеть так, словно сейчас вцепиться Илье в глотку. — И ты ему напомни, при случае. Хуже не будет. — Соскакивает с подоконника, официально протягивает Илье руку: — Добро пожаловать в банду, Макарыч, наконец-то уже! — Название рабочее, — подсказывает Тамби. Костлявую палку (ладонь Руста) Илья пожимает с удовольствием, принимает объятия от Тамби, и, в принципе, даже забывает, что не у себя дома. Даже почти не вздрагивает, когда заходит в комнату и видит Эмира — наоборот, по венам растекается золотистое тепло от его вида, и Илья, игнорируя хихиканье Рустама, мгновенно шагает по направлению к завернувшемуся в какую-то шаль (кардиган матери Рустама) Кашокову. — У тебя ахуенные друзья, — заявляет Илья, пока Эмир сворачивается клубочком у него под боком. — В курсе, — лениво отмахивается он, заодно показывая фак доставшему камеру Тамби. Теперь Илья тоже в курсе. Он сразу становится в курсе огромного количества вещей: что у Эмира шрам между костяшек пальцев на левой руке. Что если долго гладить его костяшки, он начнет кусаться. Что его затылок просто идеально укладывается у Ильи на плече. Что в темноте квартиры, где единственным источником света является экран телика, обнимать Эмира за талию со спины, перебирая пуговицы вязаного кардигана на нем — буквально самое лучшее, что когда либо делал Илья. Что руками он может почувствовать, как расслабляется чужое тело, растекаясь по нему, и что это незабываемое чувство. Что когда Эмир лениво шепчет: «Илюх?» и ты вопросительно мурчишь, склоняя голову, тебя целуют в губы, пока Рустам не видит. Что Рустам все равно увидит и начнет щериться так, что стыдно становится тебе. Что Эмир засыпает под Дедпула, и его голова скатывается на ключицы к Илье, и тот может коснуться колючей макушки губами. В принципе, Илья его полностью понимает, и не будь он на стрессе, то тоже, наверное, уснул бы следом за ним. — Если ты его разбудишь, то закопаю тебя нахуй я, — чуть не со слезами на глазах шепчет Илья, когда Руст — как алый бесёнок в свете экрана — снова оборачивается в их сторону. — Не больно то и хотелось, — фыркает Рептилоид и уходит за пледом, которым затем аккуратно накрывает прикорнувшего Эмира и частично Илью. Тот счастлив.

***

Счастье не омрачает даже тот факт, что утром Илье приходится вернуться домой. Он практически не чувствует страха, так как с ним (за руку!!!) шёл Эмир, сонный и трогательно молчаливый. Когда они доходят до многоэтажки и Илья отдает Эмиру куртку, тот оглядывается по сторонам ещё не проснувшейся субботней улицы и тянет за рукав в подъездную арку. — Поцелуешь? У Ильи переворачивается всё внутри, и он на секунду забывает собственное имя. Наклоняется, всучив в руки Эмира куртку, одновременно прижимаясь к его раскрытым губам со вкусом вишневой жвачки. Кашоков едва слышно выдыхает и закрывает глаза длиннющими ресницами, слегка покачиваясь на месте. Его рука со свистом скользит по куртке, нащупывая ладонь Макара. Илья не берет инициативу, просто наслаждаясь мгновениями, пока чувствует на губах тепло. Лизнув его губы на последок, Илья разгибается и мужественно поднимает голову, хмурясь на просвет, как в советских фильмах главные герои — мужчины, умеющие плакать: — Пойду. Эмир — сука такая — облизывается, после чего практически сразу зевает, удерживая Илью за локоть. Наконец, сонно проведя рукой по лицу, Эмир поднял на него коньячные глаза и слабо улыбнулся. Блядь. — Иди. Обязательно напиши, как все прошло. Если что — дом Руста все ещё в твоём распоряжении. Ну, ты и сам знаешь. Главное — держи лицо и попробуй объяснить. Шансы быть понятым у тебя есть. Я в тебя верю. — Спасибо, — мурлыкнул Илья, невыносимо смущённый и счастливый от того, что у него есть Эмир. — Ты такой ахуенный. — Иди, — припечатывает Эмир, и уходит, накидывая куртку, как плащ, пока Макар ещё раз повторяет уже из-за подъездной двери: «Ну ты правда ахуенный!» На самом деле, все проходит довольно хорошо — самым серьезным последствием становится обида Алёнки. Абсолютно оправданная, справедливости ради. Так что недельный домашний арест Илья воспринимает как отличный повод исправиться в глазах сестры и вернуть доверие. Всё, что мешает абсолютной утопии, — отсутствие возможности остаться наедине с Эмиром хотя бы на пару минут. Запираться в одной кабинке туалета действие максимально подозрительное, а после уроков Илье было поручено провожать Аленку, чтобы он не задерживался лишние минуты вне ареста. Впрочем, дороги до дома вместе с Эмиром Илье для того, чтобы абсолютно забыть про арест, было достаточно. Так что в одну руку он брал лёгкий портфель сестры, другой робко тянулся к ладони Эмира (безуспешно), и полностью растворялся в звуке чужого голоса. К концу недели, в пятницу, понимая, что на выходных им никак не увидеться, Илья купил давно простившей его Аленке горячий шоколад и, открестившись: «у Эмира игра новая, я быстро гляну и вернусь», выцарапал им минут 30 времени наедине. Это было лучшим его решением. Они сосутся уже в лифте, потому что Илья случайно позволил себе взглянуть на Эмира, а его вишнёвые глазищи, блестящие из-под лохматой шапки, просто кричали: «поцелуй меня». Кто Илья такой, чтобы не повиноваться? В дизайнерской чистой квартире они скидывают куртки прямо на пол, путаясь в обуви, стараясь продолжать соприкасаться губами, и их обоих здорово так потряхивает. Всю неделю они могли лишь касаться друг друга кистями напряжённых рук или плечами, максимум — бедрами, когда сидели на диванчиках. У Ильи до сих пор свежо воспоминание, как на информатике, пользуясь тем, что они сидели рядом, Эмир, уронив ручку, провел кончиками пальцев по его ноге, пока поднимал ее. Лиловые и липкие, как мед, круги перед глазами не проходили всю тему передачи данных. Вседозволенность врезалась в сознание пятидесятитонным, воющим до хрипа локомотивом, разрушила стройность и плавность движений, стёсывая под косым углом взвинченные нервы. Илья взялся за галстук Эмира, рывком потянул вверх, в его напряжённые плечи врезались ледяные ладони, и, в момент, когда они столкнулись губами, Эмир издал едва различимый всхлипывающий стон. Невыносимый. Молящий. Расслабленный. — Сука, — вырывается из груди, и Илья сжирает с губ Эмира лукавый смех, потянувшийся журчащим рыжим золотом в ответ. Грубо ворошит пальцами второй руки его стриженный затылок, притягивая к себе. От того, что Илья может коснуться буквально любой части тела друга, штырило не по-детски. Руки слепо ложились на гибкую шею, скользили по тонкой, угадывающейся под рубашкой талии, находя отклик в каждом изгибе тела Эмира. Но отвлечься, отняться от лица Эмира, ещё холодного с улицы, было невозможно. Губы снова и снова проходились по гладкой коже лица, сминая гримасы наигранного недовольства, и, казалось, даже звонок в дверь прямо сейчас не отвлек бы Илью. Даже срывающиеся с губ Эмира прерывистые вздохи. Тем более эти вздохи. От них вставать начинал до звона, и дыхание Годжо Сатору было абсолютным позерским ничем по сравнению с тихими стонами, рваными лепестками слетающими с уст отличника-стобалльника, пока его ломкие руки цепляются за твои плечи. Это выходит как-то естественно, словно само собой — Макар подставляет руки, и Эмир легко подпрыгивает, обхватывая его за талию ногами. От того, что Илья подхватывает его за бедра без всяких усилий, Эмир резко выдыхает, бормочет хриплым голосом: — Ты ебануто сильный, ты в курсе, хотя бы? Это, нахуй, так не должно быть, сука, ясно? — С чего так? — Макар шагает на кухню, слепо и самоуверенно, но врезается в косяк только после шипящего ответа Эмира: — Да потому что это ебейше горячо. Ты — горячий, как пиздец. — Спасибо, наверное, — растерянно отзывается Илья, когда Эмир откидывается назад, чтобы расслабить галстук. Он поднимает вишнёвые невменяемые глаза на Илью, по-совьи моргает, пялясь на него, а потом его зацелованные губы медленно разъезжаются в улыбку. — Да пожалуйста, Илюх, боже, ты обращайся, — дрожащим от подступающего смеха голосом отзывается он, и его тела начинает трясти. — Я ещё и отсосать могу, если сильно надо будет. Сознание перегрузило. Илья хватается за галстук Эмира, пока тот смеётся пронзительно-звеняще, запрокинув голову, и губами Илья сначала впечатывается в его шею, дрожащую от смеха, а потом, дурея от парфюма, которого на ключицы Эмир не жалел, ведёт носом и губами вверх, на ощупь находя раскрытые губы. Со свистящим «с-с-сука», которое развеселившийся Эмир встречает новой порцией золотого смеха, затыкаемого мокрыми поцелуями, Илья приземляет его тощий зад на подоконник, так по-дизайнерски умно соединенный с рабочей зоной, нетерпеливо отодвигая подставку для столовых приборов так, что та с грохотом летит на пол. — Если там был нож, тебе пизда, — воркует Эмир, цепляясь ломкими пальцами за его загривок, и Илья по инерции послушно кидает взгляд на раскиданные ложки и вилки. — Нет там ножа, — зачем-то отвечает он, и у Эмира новый приступ смеха, который приводит Илью в какой-то щенячий восторг и рождает зудящую дрожь в коленках. Он нависает над Эмиром всем телом, без боязни прижимаясь к острым торчащим косточкам таза, слыша и чувствуя слабый, театральный протест. Тотчас надавливает, укладывая на локти, прям до щелчка, широко, всем языком проводя от угла подбородка до алых губ, кусающих в ответ. Сука. Как же ахуенно. — Какая гадость, — переливисто хихикает Эмир, пока его пальцы царапают затылок Ильи, а у самого глаза едва ли не закатываются. — Звенящая пошлость, — с удовольствием подсказывает Макар, и у него даже проскакивает какая-то мысль на периферии, пока он с упоением ведёт языком вдоль линии запрокинутого подбородка. Что-то около «хорошо быть юмористом». Эмир — псина сутулая — стонет сразу же, как только Илья смыкает на его шее зубы. И в эту секунду, пока уши и позвоночник ошпаривает адским жаром, Илья осознает неожиданно ясно для поплывшего разума — хуй у него не упадёт. Не успевает он пережить эту мысль, скрутившую низ живота, как Эмир, схватившись рукой за край подоконника, проезжает по нему туда-обратно, потираясь пряжкой ремня и ширинкой. В глазах выключают функцию зрения. Илья, которого до этого касалась лишь собственная рука, тихонько взвыл, жмурясь до лиловых звёздочек, утыкаясь горящим лицом в теплое плечо.Позвоночник потерял любые функции движения, едва удерживая его прямо, дрожащим, как огонек зажигалки. Лукавый не остановился на достигнутом, явно соблазненный властью, и его пальцы потянули за шлейку ремня, словно невзначай ласково проводя вдоль. Илья вцепился зубами в ворот его бордовой рубашки, засопел, руку, держащуюся за край подоконника, свело. — Ой, музыку забыл включить, — вдруг совершенно осмысленно, словно только что не растлевал одноклассника, лукаво мурлыкнул Эмир, гибко выворачиваясь из рук Ильи. Нихуя. Ни-ху-я блять. Илья хватается за его талию, как будто Эмира из его рук вырывают прямо в пекло, поднимает голову, перенося губы и зубы на выгнувшуюся шею и валит Эмира нахуй на лопатки. — Никуда ты, блять, не идёшь никакую, нахуй, музыку включать, ебанутый, — хрипло рычит Илья, но Эмир — сука вертлявая — продолжает выкручиваться из его хватки, неизменно потираясь о него. — Да блядь! Они сталкиваются деснами, озлобленно-влюбленные, задыхающиеся, и Илья вдруг осознает, что может играть по чужим правилам. Он, пользуясь ростом, поднимает колено, надавливая им на промежность друга, и тот так громко и грязно стонет, выгибаясь в позвоночнике, задевая острым подбородком чужой нос, что у Ильи звенит в ушах. Рука Эмира, дотянувшаяся до музыкальной станции, соскальзывает с кнопки, скручиваясь в кулак, и утихает его всхлип в каком-то зарубежном рэпе-кавере, обжигающе-сладком, загремевшем на всю кухню. Илья давит снова, немного иначе, и Эмир, априори собранный и держащий лицо отличник-стобалльник, мгновенно рассыпается в его руках, глупо распахивая ослепшие от похоти глаза. Он тихонько скулит, когда Илья стаскивает с него брюки, и распадается на всхлипы, стоит Макару дразняще поднять руку выше. — Да ты совсем не троганный, — зачем-то бормочет Илья с наглым видом, словно сам чуть не кончил от одного касания. Эмир хочет огрызнуться, но Илья вовремя возвращает большой палец на место, и из Эмира выливается медовый, тягучий, дрожащий стон, вибрирующий на кончиках его губ и пальцев. Вообще весь Эмир напоминал собой натянутую струну, истерично напряжённый, способный лишь на опьянённые поскуливания. Он, приподнявшись на локтях, трётся внутренней частью бедра об Илью. У того снова темнеет в глазах, а колени и руки ватно слабеют. Илья мстит. Одним движением обхватывает кольцом ладони основание вставшего члена отличника, рыдающего на подоконнике, и тот содрогается всем ломким телом, мучительно зашипев. Его вишнёвые пьяные глаза, обрамлённые намокшими ресницами, расплываются во взгляде Ильи, и того захлёстывает какой-то дикой, сильнейшей любовью к Эмиру. Обхватив его ладонью, Илья размашисто ведёт вверх и вниз, глазами пожирая, как чужое раскрасневшееся лицо медленно ломает наслаждением. Когда рука Эмира соскальзывает с подоконника от того, как сильно он за него цеплялся, Илья ловит его ладони, отправляя себе за плечи, подтягивая его к себе, почти подминая под себя. Эмир задыхается в его шею, хнычет, ломается и гнётся, пытаясь то ли уйти от резких движений, то ли отдаться полностью. Илья ласково ведёт по его щеке языком, чувствуя, как Эмир весь поджимается под ним, мучительно заскулив. — Неебически люблю. Тело Эмира почти сразу ломает дугой, пальцы тянут за корни волос, страдальческий стон Кассиопеей остаётся над их головами, и Илья проваливается, распадается на тысячи осколков, всем телом наваливаясь на подоконник. Эмир затихает, и руки у него как-то странно опадают, соскальзывая с плеч Ильи, да и сам Кашоков расплывается, как амёба, по подоконнику, запрокинув голову, слабо содрогаясь на волнах экстаза. Песня сменяется на Квинов. Илья выдыхает в искусанное плечо, рывком поднимая голову, хотя штырило его до кругов перед глазами. Руки Эмира, ослабшие и мягкие, тянутся за ним, путаются в рыжем безобразии, притягивая обратно к себе. Тем не менее, на поводу очнувшегося трепета, Илья аккуратно застёгивает ремешок друга, даже одергивает на нем рубашку. Эмир за это время вяло поднимается, садясь на подоконнике, почти сразу всем телом наваливаясь на стоящего Илью, обмякая на его плече. — Ты абсолютный кретин, — с усталой улыбкой сообщает Эмир, и Илья чувствует поцелуй на ключице, сквозь худи. — С хуя ли? — Чуть не выебал меня на моем же подоконнике. — Ты был бы против? Илья чувствует, как Эмир слабо пожимает плечами. — Не знаю. У нас нет контрацептивов. А ещё здесь холодно. Он спрыгивает с подоконника, все ещё слабо покачиваясь, и очень внимательно смотрит Илье в лицо. У того золотистым шипением оседает в горле урчащая душевная слабость. Любовь, наверное. Как только Эмир созревает, чтобы что-то сказать, у Ильи вырывается импульсивно-бессильное: — Я все ещё хочу тебя сожрать. Эмир моргает, и серьезная складка между его бровями пропадает. Он мягко улыбается, и белизна его воскового лица завораживает Илью до трепетной истомы. — И я тебя люблю. — Спасибо, — с ответственностью отвечает Илья и с плоским лицом наблюдает, как Эмир падает на стул, хватаясь за голову. — Бля-ядь, — скулит Эмир, потирая глаза указательным и большим пальцем. С ракурса, что занял Илья за столом, отлично видно след от его зубов на белесой шее. — И как меня… Ладно. Ну. Даже не знаю. Чай будешь? Мозг, отравленный окситоцином, генерирует шутку на ходу: — Если я скажу, что только если с тобой в качестве десерта, ты перестаешь со мной общаться? Эмир молчит пару секунд, и, кажется, переосмысливает каждый свой выбор за последние две недели. — Ты еблан? — наконец, интересуется он, но губы — сука, эти его губы, — дрожат от смеха. Как же Илья пропал. Он хоть когда-нибудь сможет взглянуть на Эмира без этого ебучего розового фильтра обожания? Он надеется, что нет. Чай Эмир ему заваривает — с клубникой и бананом, — но Илья видит только его воздушные руки, орудующие чайником, и это абсолютно не облегчает его состояние. — Тебе лимон положить? Илья медово отлипает от белых рук и поднимает глаза на лицо Эмира. Мгновенно проваливается в его взгляд, даже не пытаясь сопротивляться карему безумию. — Блять, веришь, нет, мне так похуй на этот лимон. Эмир усмехается, а Илья, уже поймавший кончик бордового расслабленного галстука, тянет его вниз. Слизать с теплых губ оскал. В коридоре распахивается дверь и слышится голос Ольги Николаевны: — Ой, а что это у нас квартира открыта? Заходите — берите, что хотите? Так, Эми- Зелёные — не как у сына — глаза Ольги Николаевны распахиваются так широко, что у Ильи атрофируется сердце. Ее рука, мягко тянувшая на себя ручку двери, соскальзывает с нее, и тишина начинает звенеть. Рука Эмира, лежащая на шее Макара, задрожала. — Привет, Илья. — с улыбкой Ольга Николаевна закрывает дверь, снимает капюшон. — Как хорошо, что ты здесь — забыла тебе вчера сказать: ко вторнику выучи, пожалуйста, случаи, когда в предложениях инверсия. Проверю. — Хорошо, — Илья не узнает своего голоса. У него нет внутренностей. — Выучу. — Эмирка, — Ольга Николаевна, не раздеваясь, заходит на кухню, и руки ее сына задрожали сильнее. — Разберёшь продукты, хорошо? И чего ты бледный такой, чая выпей. — Ладно, — оказывается, писк Ильи был ещё не худшим. Ольга Николаевна разворачивается. — Мам! — в голосе Эмира столько отчаяния, что Илье становится не но себе. — Чего, кареглазик? — Ольга Николаевна оборачивается, уже берясь за ручку входной двери. — Ты куда? — Лук забыла купить. Я на часик. — Ольга Николаевна уходит быстрее, чем несчастный Эмир выдавит хоть звук. Зато, как только они слышат шум лифта в подъезде, они переглядываются и одновременно, на два голоса воют: «бля-я-я-я-я-ядь!» Эмир, у которого затряслись колени, падает прямо на них, сгибаясь под столом, хватаясь обеими руками за локоть Ильи. — Пизде-ец, — воет он надрывно-облегченно, и Илья чувствует боль от того, как колотится его сердце. — Еба-аный рот этого Шапито. Илья перехватывает его ходящие ходуном руки, сжимает дрожащие пальцы в ладонях, вслушиваясь в шумное судорожное дыхание. — Ну, одним каминг-аутом меньше, — задумчиво ляпнул Илья, и Эмир поднял на него такой красноречивый взгляд, полный то ли ненависти, то ли обречённости, то ли негодования, что у Ильи просто духу не хватило шутить про то, что он выглядит милым, когда находится на грани истерики и кризиса отношений с матерью. Он усадил Эмира на стул, и тот мгновенно стек с него, утыкаясь лицом в ладони, поставив локти на колени. — Блядский цирк, — сообщает он безучастно и абсолютно несчастно куда-то в руки. — Зато теперь я смогу угрожать ей бросить тебя, если меня опять начнут ебать инверсиями. — Пиздец. Бросай. — Нет, мне тебя очень жалко, — Илья хихикает, проводя дрожащей рукой по шевелюре. — Особенно учитывая, какой диалог вас с ней ждёт. — Заткнись, сука ты ехидная, — скулит Эмир, уменьшаясь в плечах ещё сильнее. — Слушай, ну она ведь понимающая. Может, разрешит тебе флаг в комнате повесить. — Какой? — зачем-то спрашивает Эмир, видимо, чтобы абстрагироваться от бешеного крика в голове. — Пиратский, конечно! — совсем развеселился Илья. — Ну и пидорский, думаю, тоже купит. Они в комплекте обычно. Эмир снова заскулил. Илья плеснул фруктового чая в кружку с акулами, сначала отпил сам, сыпанул сахара и, не размешивая, поставил рядом с умирающим другом. — Чаю?

***

Новогодние праздники подкрадываются так быстро, что Илья даже чувствует какое-то разочарование в себе из-за того, что так и не успел рассказать Тошику про их с Эмиром статус отношений. Вероятно, из-за того, что у самого Шаста имелись явные траблы в личной жизни, которые он успешно сублимировал бесконечным недосыпом и озлобленностью на весь мир. Илье оставалось лишь жалеть его, отдавая свои талончики в столовую, (как будто он и до этого так не делал), и прикусывать язык, когда Шаст выуживал из безразмерных кофт очередную ашку. Илья по мере возможности старался приглядывать за теряющим цвет другом, но на дискотеке он куда-то неожиданно пропал, и Макар, забыв про чувство ответственности, находит глазами Эмира, терпеливо дожидается, когда тот поднимет глаза и вопросительно указывает на дверь. Знакомым маршрутом Макар движется к школьному чердаку — месту не столь отдаленному, но известному очень ограниченному числу людей. В частности, потому, что замок на засове висел увесистый, и мало кому приходило в голову дёрнуть на себя дверь вместе с косяком. — Кстати, — Эмир, придерживая мишуру на шее, проскальзывает под рукой Ильи в пыльные внутренности чердака. — Мама просила передать, чтобы ты зашёл к нам в пятницу — после тренировки, скорее всего. Она тебе хочет подарок передать. — О-о, это так мило, — искренне тает Илья, аккуратно возвращая дубовую дверь на место. — Я правда постараюсь зайти. Эмир усмехается, поднимая на него ироничный взгляд, и Илья чувствует слабый шутливый толчок локтем. Им-то прекрасно известно, что по пятницам (и иногда вторникам), пользуясь пустотой в квартире Эмира, они врываются в ее тишину смехом и взаимными подъебами, оккупируют комнату Эмира и выражают все накипевшее за день. Обычно заканчивается это стащенной через голову толстовской Ильи, валяющейся на полу, рассыпавшимися по кровати эмэмдемсами, отпечатком игрушки-хомяка на щеке Эмира и парой-тройкой укусов и царапков. И обязательно каким-нибудь уебанским плейлистом на фоне. Скрипом ногтей по простыням, молящим хныканьем. И — безусловно — язвительно-смущенным шепотом «неебически». Улыбнувшись теплым воспоминаниям, Илья разворачивается вслед за своим «неебическим», который с любопытством и осторожностью вышагивал между стопок увядших учебников и погрызенных временем парт. Эмир отодвигает рукой свисающий с балки флаг области и оборачивается с насмешливым лицом, заглядывая Илье в глаза. Илью — всякий раз неожиданно — захлёстывает пламенной нежностью. Он как раз нагоняет Эмира, когда тот добирается до большого шкафа, перегородившего чердак. Илья даже протягивает руку к его талию, чтобы развернуть к себе и — ну, Илья весь день думал о том, что хотел бы услышать стон своего имени вперемешку с шуршанием мишуры на шее стобалльника-отличника — но в этот момент Эмир резко застывает, словно окоченев. — Ты че… Илья выглядывает из-за его плеча вглубь чердака, откуда лился лунный свет, и голос у него пропадает. На подоконнике сидел Шаст. А перед ним, опираясь по бокам руками, стоял Арс из педагогического. — Да хуй с тобой, — слышит Илья нервный голос друга, костлявая рука Тохи неожиданно поднимается к затылку Арса, тянет к себе, и они целуются. Попов как будто только этого и ждал, он всем телом бросается вперед, по-актерски отчаянно, его длинные пальцы путаются в растянутом худи Шаста. Илья ахуевает. Эмир пятится назад, огибает застывшего Илью и его рука накрывает тому рот ровно в ту секунду, когда мозг Макарова осознает абсолютный сюр происходящего и стремится выразить свое недоумение, чтобы не взорваться. Они уходят с чердака молча, смотря под ноги, и, когда они выбираются в коридор и Илья возвращает на место дверь, Эмир тихонько так и увесисто сообщает: — А я говорил. У Ильи не находится достойного ответа — он прислоняется спиной к стене и, когда перед глазами проносится картина двух силуэтов на фоне окна, сползает по стене на пол. — Ну я в ахуе. — А я говорил. Эмир садится рядом, складывая руки на поставленных коленях. — Зато одним каминг-аутом меньше. Илья скашивает на него глаза, и в голове проносится знакомое «неебически», ослепив сетчатку. — Иди ты. Эмир хихикает и кладет вихрастую голову на плечо Ильи. Тот фокусируется на костяшках пальцев его левой руки и старается не думать вообще ни о чем. Хотя к ночи все равно всплывает: — Пиздец, Тоха гей. Вынимающий из волос мишуру Эмир переводит на него вишнёвые глаза, внимательно рассматривая Илью в отражении зеркала, безвольно прикорнувшего на подлокотнике дивана. — Ты прикинь... Погоди, даже не знаю, как тебе сказать… — Эмир элегантно стряхивает хуйню от мишуры с плеча и подходит к Илье. Тот поднимает к нему потерянный взгляд и мгновенно проваливается в карий лукавый блеск. — Приготовься к сенсации. — Эмир словно ненароком поправляет шнурки его худи, потянув их на себя. Наклоняется к лицу Ильи, весь небрежно заебанный, великолепный, жгучий. — Но ты, Илюх, тоже гей. Его кипящие раскрытые губы жмутся к уголку рта Ильи, проводят по нижней губе и Макар хихикает в поцелуй, укладывая руку на гибкую талию. Заваливается спиной на диван, в охапку сгребая сопротивляющегося Эмира, и тот успевает что-то пискнуть до того, как Илья засосет его. Они пьяные без алкоголя, сведённые с ума пылающей юностью и влюбленностью. Илья даже завидует сам себе, дрожа от макушки до пальцев ног, когда чувствует, прижатый к подушкам Эмиром, как тот ведёт языком от его губ по гладкой щеке. Они были отвратительно-искренние, необузданно-сладостные и похотливо-неопытные. Идеальная формула подростковых отношений без секундной мысли о будущем, изменах и проблемах. Волосы и правое ухо щекочет поскуливаниями отличника-стобалльника, извивающегося на нем, и его пальцы с силой впиваются в плечи, то ли отталкивая от себя, то ли вжимая всем телом, впитываясь сквозь одежду под кожу. Нервы плавит алым накалом, руки вялые, эфемерные, но Эмира на себе держат крепко, не выпуская его, ломающегося дугой, из хватки. Зубы скрипят, обжигаемые свистящими выдохами, и в голове уверенно, в такт, хлещется: «неебически».

***

В пятницу Илья не выдерживает и просит Рустама с Тамби и Эмиром отвлечь Шаста, чтобы тот не увязался за ним. («Бля, я хуй знает, светаните ему на стену лазерной указкой. И я тебя люблю, Эмир, и знаю, что нет слова «светаните», не надо грызть мне ухо. Только в окно не направляйте — вылетит»). А сам уверенно направляется в класс будущих педагогов, провожаемый внимательным взглядом Эмира. К счастью, Попов ещё там — развешивает плакаты по стенам класса. Илья, бочком пробравшийся в кабинет, успевает поймать падающий плакат, за что был одарён обворожительной улыбкой Попова. Обворожительной, но совершенно не искренней. Впрочем, почти сразу в голубых глазищах промелькнуло узнавание, и лик Арсения мгновенно стал куда приятнее и располагающее. — Привет. — Ага, — Илья хмуро оглянулся на остаток класса и протянул Попову вылетевшую из стены кнопку. — Надо поговорить. — Давай, — беззаботно откликнулся Арсений, возвращая на место кнопку и спрыгивая со стула. — Выйдем? В итоге они выбирают дальний коридор около кабинета информатики. Попов складывает руки на груди, прислоняясь плечом к стене, и Илья на секунду — всего на секунду — понимает, почему Тоха с ним сосался. По Арсению явно плакала не одна модельная школа, а эти белесые глазищи прям гипнотизировали до холодных мурашек. Илья сначала хочет выпрямиться, чтобы акцентировать разницу в их росте, но, неожиданно, какая-то странная, мутная то ли ревность, то ли злость на Попова отпускают его, словно что-то сдергивает пелену с глаз. На душе мгновенно пропадает гнетущее чувство, перестает быть так погано и злостно-муторно. С облегчением вздохнув, Илья садится на выставленную в коридор парту, вытягивая вперед ноги. Поднимает глаза на Арсения и отмечает, что уже не видит в нем свою замену или конкурента — в конце концов, он не хотел бы, чтобы в таком свете Тоша видел Эмира. (Рефлексия, как по-умному говорил когда-то Эмир). — Насколько ты серьёзен с Тошей? Арсений явно не ожидал подобного вопроса, так как он резко теряет всякую фокусировку и собранность, часто захлопав ресницами. Впрочем, быстро берет себя в руки, поджимая губы. (Актер, как любовно говорил Антон). Васильковые глаза вперились в Илью. — Я абсолютно серьезен с Тошей. Илья прям слышит, как с плеч оползнем сходит груда камней беспокойства за друга. На акцент на имени Тохи едва усмехается. — Тогда и я буду серьёзен — я за него порву любого. Попов неожиданно улыбается, так искренне и тихо, что Илья даже немного теряет свой воинственный настрой. — Договорились. Его рука тянется к Илье, и тот с удовольствием ее пожимает, чувствуя, что обрёл если не друга, то достойного товарища и кандидата на роль Тохиной альтушки. — Кстати, — Арс шагает рядом с Ильёй обратно в кабинет, и тот рад, что выше на пару сантиметров. Либо эта статная походка и выглаженные брюки свели бы его нахуй с ума. — Тоша про тебя только хорошее говорил. Я рад, что у него такой друг. — Ну а хули. Когда Илья возвращается, Эмир смотрит на него с прищуром, но держит рот на замке, пока они не отходят от школы на достаточное расстояние. — Получается, с Поповым ты поговорил? — Как ты… Да, — Илья протягивает руку, по-кошачьи сжимая-разжимая пальцы, и Эмир с напускной ленью вкладывает в его ладонь кисть. И это воспринимается так естественно, что Илюха даже щурится от удовольствия. — И чего он? — Вроде адекватный. За Тоху я теперь спокоен. — Шел ты к нему на стрелку куда более напряжённый и настроенный на драку, по сравнению с тем, каким ты от него вернулся, — между прочим замечает Эмир, пялясь куда-то на плакаты рекламы. Илья с трудом отрывает глаза от его лица. — Ну… да. В основном потому, что я хуй знает как должен был себя вести с ним. Учитывая ещё и то, что даже с самим Тохой у нас диалога на эту тему не было… Но потом, знаешь, я как-то подумал, что, мол, вот, я бы не хотел, чтобы Тоха тебя воспринимал так же, как и я Попова, так что сбавил обороты. Я не хочу, чтобы тебя воспринимали, этим, педантичным. — Ты же знаешь, что это не всегда оскорбление? — любопытствует Эмир, слегка улыбаясь, поднимая мягкие глаза на Илью. — И даже не от слова «педик». — А, ну, да… Знаю, конечно. Педиком-то тебя по-любому воспринимают. — Даже так? — брови Эмира поднимаются, как и распахиваются темные ресницы в притворном удивлении. — Ну, тогда, хуй тебе, а не за ручки держаться. Эмир дёргает рукой, собираясь освободиться, но Илья уже был готов. Он крепко сжимает пальцы друга, жмурясь на январское солнце от глупого наслаждения, слушая недовольное шипение со стороны. Эмир повырывался, поматерился, понял, что всё тщетно и демонстративно растопырил пальцы, не собираясь подчиняться. Илья тут же второй рукой накрыл его пальцы, прижимая к своим. Эмир назло растопырил их вновь. Илья снова сжал. И именно в этот момент они слышат свист, Илья оборачивается, потянув сопротивляющегося Эмира за собой, и видит выходящих из-за угла Тошу с Арсением. Антон почти подбегает к ним, скользя в снежной каше этими своими модными ебучими кроссами, светя отмороженными щиколотками, и впивается в плечо Ильи, удерживая таким образом равновесие. — Ты всё знал?! Илья растерянно мигает. Изогнувшись, Эмир свободной рукой поздоровался с неспешно подплывшим Поповым, широко ощерившимся при виде их сцепленных пальцев. — Знал, — наконец, кивает Илья. — Как давно? — с той же истерией требует Шаст, побледневший от нервозности. — На чердаке вас… видел. Антон шарахается, словно его шибанули током, и почти сразу хватается за голову, сгибаясь в три погибели. Эмир участливо здоровается с ним, когда их глаза оказываются на одном уровне. — Пизде-ец. Чё ты мне сразу не сказал тогда? — Ждал, пока ты сам расскажешь, — глупо отвечает Илья и тут же чувствует укол чужих ногтей в свою руку — Эмир с интересом рассматривает кроссы Тохи. — Я? Да?! — Шаст сбивается, успокаивается и делает шажок поближе к Арсению. — Я хотел! — Я верю, — серьезно отвечает Илья, потому что кольнули его снова. Действительно, про Эмира Илья рассказать хотел в ту же секунду, как они засосались, но слишком боялся последствий. Антон замолкает, поджимая белесые губы, и его зеленющие глаза, теряющие безумные вихри, медленно успокаиваются, опускаясь с лица Ильи ниже, по его плечу, прямо к сцепленным рукам… — Погоди. Шаст хмурит лоб, пялится на их пальцы, и Эмир, чтобы развеять сомнения и помочь несчастному, перегруженному стрессом Тоше, растопыривает пальцы, стараясь их вырвать. Илья мгновенно стискивает их обратно свободной рукой. Морщинка между бровей Тохи пропадает, и он поднимает ошарашенные глаза на Эмира. — Я думал, у тебя вкус есть. — Я тоже так думал, — Эмир сокрушенно качает головой. — И про тебя, между прочим. Илья чувствует некоторый катарсис с Арсом, когда они одновременно взвыли обиженное: «Э-эй!»