Dear darkness

Во вкусе крови есть что-то успокаивающее. Ёнджун снова и снова тревожит зубами ранку на нижней губе, пока не чувствует, как горячая капля начинает стекать к подбородку. Чертыхнувшись, одной рукой он роется по карманам в поисках платка, другой прикрывая рот. Скомканная бумажная салфетка, которую он находит в кармане джинсов, уже вся в бурых пятнах, хотя Ёнджун не помнит, чтобы ему в последнее время приходилось вытирать кровь. Торопливо прижав салфетку к губе, он оглядывается по сторонам. Он сидит на последнем ряду в аудитории, и все остальные, кажется, внимательно слушают лекцию. Все, кроме него и Бомгю, который так неподвижно смотрит в окно, что Ёнджун не может избавиться от мысли, что он всё видел. У Ёнджуна кружится голова, и ему вдруг очень ясно представляется: поцелуй со вкусом крови, который он разделил бы с Бомгю. Лёгкое сопротивление его языка. Дрожь в теле. Мягкость его рта, когда он сдастся — ведь он тоже что-то испытывает к Ёнджуну… Резко вдохнув, Ёнджун заставляет себя отвернуться, пока Бомгю не обернулся и не прочитал в его взгляде что-то лишнее. С ним что-то не так, Ёнджун понимает это и сам. Свет кажется слишком ярким; темнота всегда слишком глубока. Весна больше не пахнет цветами и зеленью, вместо них он чувствует горький запах прошлогодних листьев и минеральную терпкость сырой земли. Весеннее солнце ласкает землю, и на её тёплой поверхности растёт трава (Ёнджун думает о смертельном холоде, скрытом под ней). Свежий ветер остужает кожу, и пальцы Бомгю в его руке кажутся ледяными (Ёнджун думает о тёплой крови, бьющейся под холодом его кожи). Бомгю что-то чувствует, как-то понимает его мысли, и это неудивительно: прошлым вечером на Ёнджуна бросилась собака Кая, когда Ёнджун гладил её и вдруг ему показалось, что он слышит, как течёт в её сосудах кровь. «Что со мной? Что со мной?» — спрашивает он себя снова и снова, но вопрос остаётся без ответа. Он не знает точно, когда это началось. Может быть, зимой, в одну из самых тёмных ночей, когда ему снился бесконечный заснеженный лес и спящие в мёрзлой земле корни деревьев. Или же это было осенью, когда Ёнджун, бродя по лесу и собирая букет из листьев для Бомгю, вдруг осознал, как сильно притягивает его лесной сумрак. Или — и эта мысль кажется ему всё более вероятной — он был таким всегда, просто раньше он притворялся (перед другими, перед собой) лучше. Поздним вечером он ждёт Бомгю у входа в парк. Из-за пасмурной погоды сумерки наступают неожиданно рано, и обычно гуляющие в это время подростки и мамочки с колясками расходятся, оставляя Ёнджуна одного. Бомгю опаздывает. Ёнджун смотрит на проходящую рядом тихую дорогу с редкими машинами. На рано зажёгшиеся фонари — один из них, в самом начале бегущей к центру парку аллеи, не работает, и что-то заставляет Ёнджуна подойти к нему, к этому клочку чуть более плотного сумрака. Сбоку от аллеи темнеют заросли ещё не распустившейся сирени, странно густые для этого сквера. Ёнджун ступает на газон, и сирень словно расступается, открывая проход в глубокую, манящую тьму. В успокаивающее безмолвие. В вечную беззвёздную ночь. — Ёнджун! — голос Бомгю доносится до него как из другой вселенной. Вздрогнув, он оборачивается — в глазах Бомгю блестит страх за него, и Ёнджун делает шаг назад, прочь от тьмы и в объятия Бомгю. — Прости, прости, что опоздал, — шепчет Бомгю, его голос и его руки, гладящие Ёнджуна по волосам, дрожат. — Никак не мог найти ключи, а потом долго не было автобуса. Ёнджун обнимает его за талию — Бомгю такой хрупкий в его руках. Прячет лицо у него на плече и впервые за долгое время чувствует спокойствие. В комнате Бомгю пахнет лавандой, дикими травами и чистым бельём. На стенах — плакаты его любимых групп и фильмов и стикеры, на которые он записывает всё, что ему нравится: цитаты из книг, слова песен, интересные факты и неожиданно пришедшие в голову мысли. Бусы из разноцветных стекляшек и ракушек на люстре и бумажные бабочки на двери. Два плюшевых медвежонка (один — детская игрушка Бомгю, второй — подарок Ёнджуна) на подоконнике как будто сторожат ночь за окном — и Ёнджун вдруг понимает, что так оно и есть: всё в этой комнате должно защитить от темноты. «Это место защитит и меня тоже», — думает Ёнджун и наконец-то чувствует, что может ненадолго расслабиться. Они ложатся спать вместе в одной кровати, как в детстве, только тогда Бомгю спал у стены, а Ёнджун прятал его от ночной темноты и монстров под кроватью. Теперь всё наоборот — Бомгю лежит с краю и, найдя под одеялом руку Ёнджуна, тихо, но уверенно говорит: — Я не дам ничему плохому случиться с тобой. Ёнджун закрывает глаза и чуть сжимает его пальцы. Лежать с Бомгю рядом странно — они ведь больше не дети, и Ёнджуна мучают эти странные фантазии о прикосновениях к его голому телу, о поцелуях, и о том, как Бомгю окажется под ним, обнажённый, потерявшийся в своём желании… Ёнджун старается не думать. В этих фантазиях — почти видениях — всегда присутствует вкус крови, и это значит, что они — часть той тьмы, что идёт за ним по пятам. У Бомгю внутри тоже живёт тьма, только она с ним с самого детства и потому кажется более человечной. Можно подумать, что это обычная тьма, которая есть во всех людях, но Ёнджун дружит с Бомгю слишком давно и знает, что это не так. Он помнит, как в детстве Бомгю плакал в его объятиях, боясь чего-то такого, о чём так и не смог рассказать Ёнджуну. Как в некоторые ночи, когда темнота казалась особенно густой, Бомгю оставался у него и не мог уснуть, если Ёнджуна не было рядом. Как потом, когда они стали подростками, Ёнджун начал находить порезы на его руках (они всё ещё появляются). Были и другие вещи, куда более странные, к которым Ёнджун научился относиться как к чему-то обыденному, хотя обыденными они никак не были. Бомгю умел снять головную боль, проведя рукой по лбу. Иногда он видел кошмары Ёнджуна и мог их прогнать. Он угадывал карты, знал, когда выпадет снег, и отвечал на вопросы, которые Ёнджун не произносил вслух, и каждый раз, когда что-то такое происходило, по его отстранённому, какому-то обречённому взгляду Ёнджун понимал, что всё это — часть его тьмы. «Бомгю хрупкий. Я не должен забывать об этом. Я должен защитить его», — говорит он себе, но уже чувствует, что не сможет. В ту ночь, когда Бомгю окликнул его и спас от шага в темноту, Ёнджуна посетила невыразимо ужасная мысль, которой он старается избегать: что, если в следующий раз, вместо того чтобы удержать его, Бомгю уйдёт вместе с ним? Они сидят в кафе впятером, и Ёнджуну кажется, что его друзья — все, кроме Бомгю, — смотрят на него как-то странно. Он оглядывается на Бомгю, пытаясь понять, заметил ли и он что-то, но Бомгю о чём-то увлечённо болтает с Каем, и Ёнджун говорит себе, что это всё просто паранойя. Кругом слишком много людей и шума, и в резком, неестественном свете ламп Ёнджуну кажется, что он проваливается куда-то, теряет связь с окружающим миром и одновременно с самим собой. Ему представляется тёмная комната где-то под землёй, и мысль, что он останется в ней навечно, ни капли его не пугает. Кто-то трясёт его за плечо. — Эй, ты в порядке? — слышит он голос Тэхёна, в интонациях слишком явно проступает, что он давно не считает, что Ёнджун может быть в порядке. Во рту (такой утешающий) вкус крови. — Чёрт, ты точно не в порядке, — говорит Тэхён, в его голосе нотки растерянности и отвращения. — Ты не думал сходить к врачу? Голову проверить. Ёнджун часто моргает, боясь снова соскользнуть в (такую притягательную) тьму. У него по подбородку течёт кровь, и он понимает, что прокусил подушечку указательного пальца. Он снова роется в карманах в поисках платка, но его опережает Бомгю и вытирает платком подбородок, а потом обматывает им прокушенный палец. — Ну серьёзно, это же ненормально! Тебе нужен психиатр, — продолжает Тэхён, не обращая внимания на Кая, положившего руку ему на плечо в предупреждающем жесте. — Не разговаривай с ним так! — вступается Бомгю. — То есть тебе нормально, что у него кукуха отлетает, а все просто делают вид, что ничего не происходит? — Хватит! Хлопнув ладонью по столу, Бомгю хватает Ёнджуна за руку и тащит куда-то прочь, из этого мучительно шумного места, из-под взволнованных взглядов друзей, на чьих лицах Ёнджуну всё явственнее видится отвращение. Он зажмуривается и открывает глаза, только когда они выходят в (такую знакомую, благословенную) темноту. — Он прав. Я не в порядке, — говорит Ёнджун той ночью, прячась от глядящей в окно темноты под одним одеялом с Бомгю. — Он не имел права говорить об этом вот так, — Бомгю упрямо хмурится, и Ёнджуну хочется коснуться его лица и провести пальцами по морщинке между бровей, но он не решается. Они смотрят друг на друга. Глаза Бомгю блестят влажной чернотой. — Ты должен бороться с этим, — произносит он и гладит Ёнджуна по волосам. Его рука худая, белая, с тёмными следами порезов на предплечье, один из которых, совсем свежий, пахнет слаще весенних цветов. «С чем? — хочет спросить Ёнджун. — Ты знаешь, что это такое?», — но запах крови от едва подсохшего пореза путает мысли. Бомгю зарывается пальцами ему в волосы, запястье касается щеки, и оказывается так легко совсем немного повернуть голову, чтобы губы сами собой нашли порез… От сладкого стона Бомгю, когда Ёнджун всего лишь коротко пробегает по ранке языком, на мгновение глаза застилает непроглядная ночь. После весенних дождей из земли повсюду начинают пробиваться первые цветы, зимой погребённые до поры. Бомгю любуется ими, прикасается к нежным лепесткам тонкими пальцами, и на его губах появляется светлая кроткая улыбка, какой Ёнджун никогда прежде не видел у него — но видел у своей тёти, умершей несколько лет назад от неизлечимой болезни. Порезы на его руках появляются теперь регулярно (в течение последних нескольких лет их почти не было), и Ёнджуну начинает сниться, как Бомгю поливает растущие цветы своей кровью. «Ты говоришь, что я должен бороться, но сам ты сдался», — хочется сказать ему однажды, когда они стоят у окна, зачарованно глядя в ночь, откуда с той стороны на них смотрят два бледных призрака-отражения. — Может быть, тебе лучше держаться от меня подальше, — говорит он вместо этого. — Я не смогу. Ответ Бомгю звучит как констатация факта. Ёнджуну хочется заплакать, но что-то внутри него ликует. Ночи становятся темнее, но — короче, и до рассвета нужно перетерпеть всего ничего. В какой-то момент он понимает: они так коротки, что не могут по-настоящему причинить ему вреда. По крайней мере, пока. Весеннее солнце светит всё ярче, наливается жаром. В глубине души Ёнджун ожидал, что его прикосновения начнут обжигать, но этого не происходит — солнце к нему всё так же ласково. Его лучи обнимают невесомым теплом. Золотятся на длинных волосах Бомгю. Закрывают Ёнджуна от тьмы. Солнце — его союзник. — Зима будет ранней, — говорит как-то Бомгю, любуясь покрытым белым пушком облаков небом. Ёнджун кивает. Откуда-то он знает, что Бомгю прав. Но до зимы у них будет ещё немного весны, лета, осени. Он чувствует на своих губах ту кроткую улыбку Бомгю, и мгновение ему хочется закричать. Ночью Бомгю впервые режет свою руку не просто так, а для него. Они сидят на расправленной кровати. В ярком свете смотрящей в окно луны кровь кажется чёрной. «Мы оказались в месте, где нет разницы между страхами и мечтами», — понимает Ёнджун, прижимаясь губами к порезу. Вкус соли и металла во рту ощущается как откровение и возвращение домой. Перед мысленным взором отчего-то встают только-только распустившиеся весенние цветы. После трёх маленьких глотков Ёнджун проводит языком по коже Бомгю, и никого из них не удивляет, что порез сразу затягивается. Так и должно быть, — откуда-то знает Ёнджун. Поцелуй со вкусом крови — их первый настоящий поцелуй — ощущается точь-в-точь как в фантазиях Ёнджуна. Нежность его губ. Сладковато-свежий вкус на языке. Короткое сопротивление и за ним — ответное стремление. Когда, тяжело дыша, они отстраняются друг от друга, Бомгю улыбается и говорит невыразимо ужасную вещь: — Это будет вовсе не страшно, если мы уйдём туда вместе. Ёнджун жалеет, что не ушёл один.