Lover; Please, Stay

Приятный французский говор одного из работников местного супермаркета чуть ли не вытягивает Джереми из собственных мыслей как бы напоминая о том, что он хотел сделать. Да, точно. Он снова пытается объяснить то, что ему нужен багет. Обычный, мать его, французский багет. Разве он не продается тут везде? Вот только уже как пару минут на него смотрят непонимающим взглядом и пытаются что-то объяснить на беглом французском, который, упаси господи, Джереми даже с замедленной съёмкой не разобрать. Черт бы побрал этот языковой барьер. С протяжным вздохом Джереми оборачивается в поисках чего-то. Попытки найти глазами нужные стеллажи в этом огромном помещении заканчиваются неожиданно: вместо полок и длинных рядов он натыкается на бледную руку, что протягивает ему багет из собственной корзинки. Пальцы Жана едва задевают его ладонь — горячо, быстро, уверенно — и у Джереми внутри груди почему-то всё сжимается. Жан смотрит на него с каким-то укором, а потом, ни слова не говоря в его сторону, бросает пару фраз на французском продавцу, берёт Джереми за локоть — не грубо, но твёрдо — и помогает собрать остальное в его плетёную сумку для покупок. Жан снова его спас. Не впервые. И от этого факта становится ещё более неловко и стыдно. Он переехал во Францию месяц назад. С плохим знанием языка, зато с помощником в лице своего соседа — Жана. Тот, судя по вечно хмурому взгляду и ворчанию, явно не рад этому «титулу». Но что это меняет, верно? А вот Нокс, честно сказать, понятия не имеет, от чего ему помогают, при этом бурча под нос — но он и не против. Совсем. Наоборот даже, слишком уж рад. Так он думает и последующие дни. А после, устроившись на своём крохотном балконе с чашкой кофе, снова прокручивает в голове этот момент у прилавка — руку Жана, уверенные слова, быстрые движения. Как будто он делает это по сто раз в день. Хотя, может, и делает? Может, он не первый, кому Моро помогает. Может быть, Джереми просто повезло? Может быть, это и вовсе ничего не значит. От того, что это может быть правдой, Джереми хочется упасть с балкона прямо сейчас. Он всё ещё путается в словах, в звуках, в выражениях лиц. И в Жане тоже. Но хмурые тучи с заголовками не самых лучших тем для рассуждений буквально улетучиваются, стоит Джереми завидеть Жана на соседнем балконе справа, буквально в одном шаге от своего. Моро стоял на своём балконе с керамической чашкой в руках, укутанный в серый кардиган и вечную хмурость на лице. На соседнем — Джереми, в растянутой футболке с ярко красной надписью “Southern California”, а в руках у него французский разговорник, который до этого он с особым усердием изучал так, как будто от этого багет сам прыгнет к нему в руки в магазине и дело с концом. Хотелось бы конечно, чтобы все так и было, но увы. — Bonjour, — попытался бодро сказать он и компенсировать свое ужасное произношение лучезарной улыбкой, которая помогала увидеть ямочки на щеках. — Ты каждый день произносишь это так, будто проверяешь, звучит ли оно по-прежнему фальшиво, — отозвался Жан на английском, не отрываясь от кружки с горячим кофе. — Это мой ежедневный вклад в культурный обмен, — попытался протестовать Нокс. Но вышло, судя по всему, не слишком убедительно. Жан вскинул бровь. — Ты путаешь baguette и baïonnette уже третью неделю. Если ты ещё раз попросишь в магазине штык вместо хлеба — боюсь признать, нас обоих больше не впустят и просто закроют дверь прямо перед носом. На это Джереми фыркает, но уголки губ всё-таки дрогнули. Он допивает кофе и, прежде чем уйти внутрь, бросает: — Но тебе ведь не надоело, раз уж ты всё равно пошёл со мной вчера. Жан ничего не отвечает. Только отворачивается, будто утренний свет вдруг стал слишком ярким и до безумия мозолил глаза.

***

Позже, в дни, когда не получалось выспаться из-за кошмаров, а французская речь казалась сплошным белым шумом, Джереми всё чаще начинал замечать — Жан рядом. Непрошено, без предупреждения, но… слишком вовремя. От этого в груди приятно разливается теплом. Теплым и сладким, но в меру — прямо-таки вылитый Жан. Например, в тот раз, когда Джереми случайно захлопнул дверь, совсем позабыв, что ключи внутри. В тапках и с телефоном, севшим в ноль, он уже всерьёз подумывал, не сесть ли ему на лестнице и просто не двигаться до самого утра? Правда мысль он тогда даже закончить не успел, дверь Жана открылась ещё до того, как он сел и совсем уж отчаялся. — У тебя лицо человека, который сделал глупость, — прокомментировал тот с сопровождающимся холодком. — Я оставил ключи в квартире, — слегка вздохнув пожал плечами Нокс и уже готовился к сарказму от соседа. — И тапки на тебе, как я понимаю, тоже не твои лучшие союзники, — сказал француз и тут же продолжил. — Подожди тут. Жан скрылся внутри квартиры, а вернулся уже с отмычкой. Просьба молчать и не спрашивать была немой, но очень даже ясной. И Джереми её выполнил. Правда потом три дня терзал себя догадками откуда она у него и самое главное — зачем, но вынуждено молчал.

***

Через еще пару месяцев Джереми узнает, что у Жана есть кошка. И, как бы странно это ни звучало, в тот же день она незаметно и по чистой случайности забегает прямиком в квартиру Нокса, который снова оставил дверь приоткрытой. — Скажи ей на французском, может, выйдет, — кидает Жан через порог, когда видит, что его питомец забрался в самое неприступное место — под диван. И Джереми, боже упаси, чуть не бросает смешки в присутствии Моро. Ни сколько от сложившейся ситуации, сколько от вида соседа. Весь растрепанный Жан, в привычном глазу сером кардигане, у которого один рукав свисает с плеч. Руки его заметно влажные, а выражение лица — хмурое. И если последнее ни сколько неудивительно, то вот остальное сначала привело в недоумение. А как только пазл наконец сложился, даже смешило. И Джереми честно, правда-правда, пытался сдержаться и не начать смеяться на всю лестничную клетку, пугая и будя других соседей. С того дня Джереми стал заучивать слова на подобии «viens ici» и «calme-toi, mademoiselle». Правда, Жан уже через пару дней не выдержал и назвал его полнейшим идиотом, когда Джереми в очередной раз перепутал спряжение и случайно назвал кошку Моро «великолепным мужем». — Mon idiot préféré, — пробормотал Жан почти с нежностью и тут же отвёл глаза, будто сам не заметил, что сказал. И Джереми тоже промолчал. Но это «мой любимый идиот» он потом повторил про себя ещё много раз, особенно в те вечера, когда один и под пледом, а сердце ноет так, как будто кто-то смотрит на него чуть дольше, чем должен.

***

Через еще пару недель Джереми решает, что уже хватит. Пора тоже помогать. Хоть как-то. Хоть чем-то Просто в качестве благодарности за то, что сделал для него Жан. Так он встаёт пораньше и покупает кофе в любимом киоске Жана (где уже сам умеет заказывать, пусть и с ужасным акцентом), подкладывает к стакану бумажку с надписью: «Pour le voisin grincheux» и аккуратно оставляет всё это на балконе соседа. Жан выходит позже — лохматый, в том же кардигане, с чуть прищуренными глазами. Он замечает кофе, забирает и принимается внимательно рассматривать бумажку, при этом обязательно бурча себе под нос: — Он холодный. — Он от сердца, — отзывается Джереми. Жан фыркает. Но чашку не возвращает.

***

Однажды у Моро на балконе заело створку окна. Джереми сразу полез в ящик с инструментами и принёс что-то странное — отвёртку, американский многопрофильный нож и липкую ленту. Чинил как умел, с перекошенной спиной, грязными руками, и страшным грохотом. — Это не починка, а акт вандализма, — сухо замечает Жан, но лицо у него как будто мягче. Губы едва заметно тронула тень улыбки. — Это американская инженерия, — гордо сообщает Джереми. — У нас так принято. С душой, но через жопу. — Очень похоже на твой французский, — бросает Жан. Но потом добавляет тише: — Merci. И Джереми снова чувствует, как у него внутри всё замирает, а сердце делает кульбит и проходит весь маршрут американских горок.

***

В другой день Джереми с подобием грозовых туч на лице прийдет с письмом от коммунальной службы и долго будет сидеть на балконе со справочником, пытаясь все-таки понять смысл написанного. Жан тогда, опираясь на перила, выхватил бумажку и быстро пробежавшись по письму глазами, ответил: — Это не штраф. Это предупреждение. Не забудь убрать велосипед с общего балкона, они уже все злятся. И Моро не спешит возвращать письмо обратно. Уходит к себе, а возвращается уже с ручкой и дописывает ответ за него — не дождавшись просьбы. И так было еще несколько раз. Моро постоянно помогал исправить грубые ошибки, при этом, разумеется, не упуская едких комментарием по поводу Американцев и ужасного французского Джереми.

***

Спустя еще пару месяцев в Париже начинается сезон дождей. Джереми, совершенно не удосужившись посмотреть прогноз погоды, попадает под ливень без зонта и пытается кое-как скрыться под навесом ближайшего магазинчика. Не сказать, что это ему помогло, ведь дождь все не прекращался, а идти до дома все-таки нужно было. Поэтому вернулся он весь мокрый и продрогший. В тот момент Джереми готов поклясться, он был похож на какую-то бродячую собаку после сильного ливня. А данную догадку с легкостью подтвердило столкновение с Жаном, который, стоя у порога собственной квартиры и окидывая его взглядом, возвращается к себе и уже через пару секунд вручает Ноксу сухое полотенце, добавляя при этом: — Будешь простужен — сам виноват. И только посмей чихать у меня на лестничной клетке. Позже Джереми найдёт на своём балконе банку с мёдом и тёплый чай. Он съест всё до последней ложки и потом, поколебавшись, оставит на балконе Моро уже помытую чашку с запиской:

« Merci pour le thé ! »

Смешной почерк, немного кривой французский. Но написано-то с душой, а это главное. И если на следующее утро он увидит, а он точно увидит, на своём подоконнике свежий круассан и рядом — бумажку с припиской “Pour le réparateur”, то будет улыбаться весь день.

***

Позднее Джереми снова застревает в магазине. Правда, уже не из-за багета. С ним он, к счастью, разобрался. Причина состояла совсем в другом. Он собирался купить что-то простое — ну, условно говоря, что-то, что можно съесть без особых приготовлений. Но, как назло, в голове пустота. Джереми стоит перед полками, смотрит на витрины, но не может решить, чего хочет. Проблема была не только в том, что он не особо умел готовить. Хоть это и было первым звонком, что пригласить своего соседа на ужин — гиблое дело. Но вопрос также заключался в том, что его последняя попытка что-то испечь закончилась тем, что духовка чуть не сгорела к чертям. Впрочем, как и только приобретенная тогда квартира. С позорным воспоминанием рука все-таки тянется к упаковке макарон, но уже словно по расписанию, позади раздаётся знакомый голос: — Даже не думай. Джереми оборачивается. Жан стоит чуть в стороне, в корзинке у него бутылка вина, несколько продуктов, а сам он смотрит на Нокса с легким прищуром. Не то раздражённо, не то с интересом. — Выглядишь, как человек, который вот-вот совершит преступление против кулинарии. — Ну извини, что не родился французом с врождённым умением готовить. — возмущенно бурчит Джереми, но при этом ощущает, как губы сами поднимаются в улыбке. — Да, ну и славно, — Жан кивнул в сторону двери. — Пойдём ко мне. — Что? — Ужин. Пока ты не спалил всю свою квартиру и заодно дом. Тебе стоит повторить ещё на каком-то языке? — Жан приподнимает одну бровь и пристально смотрит на Нокса, который до сих пор пытается обработать информацию. — Французский ты вряд-ли осмыслишь. Джереми чувствует, как в груди что-то ёкнуло. Он бы мог отказаться, найти тысячу причин, чтобы отшутиться, сказать, что ему не стоит беспокоить соседа, но что-то в этом взгляде заставляет его молчать. Он просто кивает и следует за Жаном.

***

На кухне Жан двигался с привычной лёгкостью, нарезая овощи и скидывая их в сковороду. Джереми сидел на высоком стуле, подставив локти на стол и внимательно наблюдая за соседом, чувствуя, как уютный домашний свет и тёплый аромат заполняют пространство. — Неужели ты сам готовишь? — протянул Джереми, не в силах скрыть удивление. Жан бросает быстрый взгляд через плечо, а его лицо остается неизменным, но и не отдает чем-то холодным или выражением, отражающим неприятность. — А кто, по-твоему, это делает? Фея кулинарии? — Да я просто… Ну, ты не производишь впечатления человека, который любит возиться у плиты. Жан отворачивается, чтобы продолжить готовить, но на его лице теперь читалась едва заметная улыбка. — Потому что тебе не повезло увидеть меня в нужный момент. Джереми усмехается, пока взгляд его задерживается на Жане чуть дольше, чем нужно. Он ощущает, как нарастает тепло в груди, и в какой-то момент понимает, что это не просто благодарность за помощь или соседская вежливость. Это совсем не она. Но разве осмелился бы Джереми назвать это чем-то большим? Чем-то, что до сих пор не удавалось получить ни от одной связи, заканчивающейся одинаково? Разумеется нет. Язык бы не повернулся сказать, но что-то внутри жжет его изнутри, будто бы подталкивая признать вслух, а не только у себя в голове. Жан все еще продолжает готовить, но Джереми чувствует, как тишина становится почти осязаемой. И вот тогда, когда всё готово, когда перед ними стоят тарелки с горячим рагу, а в воздухе витает запах свежеприготовленного, Джереми решается. Нокс держит вилку, но не ест. Смотрит на Жанa. Взгляд у него — будто с чего-то прыгает, как с крыши на крышу: сначала на тарелку, потом на Жанa, потом снова вниз. А после все-таки мысленно спрыгивает с самого высокого каньона и говорит: — Я, наверное, не очень хорошо это умею, — сухо усмехается он и качает головой. — Признавать, что чувствую. Жан не спрашивает, просто ждет. Он не двигается, лишь смотрит и в этом взгляде тоже совсем ничего не давит. Наоборот — будто в нём есть место, чтобы не бояться. — Ты ведь понял? — Джереми говорит это без нажима, почти шёпотом. — Раньше меня. — С того вечера, когда ты спросил, останусь ли я, если всё станет хуже. Ты тогда не посмотрел на меня, пока говорил. Джереми закатывает глаза, но это больше жест смущения, чем недовольства. Чему тут кривиться? Нокс даже злиться на Моро никоим образом не способен. — Ты мог бы… я не знаю. Как-то намекнуть? Жан опирается локтем о стол и чуть подаётся вперёд. — А ты бы понял? — Вопрос задан почти неслышно. Не в упрёк. Скорее так, будто бы он говорит это самому себе, проверяя догадку. — Возможно. Но я скорее бы испугался. — признается Джереми с легкой усмешкой, которая адресована его тупости. — Нет, не так. Я испугался, даже поняв это сам, но не сбежал. Француз лишь кивает, будто это всё, что он и хотел услышать. Странно. Никаких пафосных признаний, никаких громких слов. Ничего. Джереми остается только коснуться его руки — слегка, неуверенно. Жан в свою очередь не убирает её. Наоборот — переворачивает ладонь и отвечает тем же прикосновением, тёплым и сдержанным. Вполне себе в его стиле. — Тебе со мной не сложно? — почти шёпотом. — Не поверишь, — Жан улыбается чуть-чуть, почти невидимо. — Но я и не ищу простого. В ответ лишь тишина. Та самая — которая не пугает. Та, в которой можно остаться и совсем не бояться. Правда и длиться она не сказать, чтобы долго. Ее прерывает звон столовых приборов и две пустые тарелки, которые Жан забирает с собой на кухню. — Пойдём, — говорит Моро, смотря из-за своего плеча. — Тебе нужно отдохнуть. — Звучит как «пора спать». — Чуть насмешливо вскидывает бровь Джереми. — А ты подумал, что я романтик? Джереми смеётся и незамедлительно следует за ним. Теперь ощущение того, что все на своих местах действительно присутствует и разливается по телу чем-то приятным, тягучим.

***

В гостиной приглушён свет. Лампа в углу отбрасывает тёплое пятно на край дивана, где сидит Джереми — нога на ногу, а взгляд устремлён в пол. Рядом остывает полупустая чашка чая, но, кажется, он о ней давно забыл. Жан выходит из кухни, бросает короткий взгляд на его профиль. Джереми будто весь в себе — зажатый, напряжённый, но в этой замкнутости чувствуется не отказ, а почти молчаливая просьба: подойди. Обними. Побудь рядом. Жан садится рядом. Не слишком близко, но и не на другом конце. Так, чтобы не нарушать границ, но и не оставлять сомнений в намерении остаться. Они молчат. Слышно лишь тихое, ровное дыхание — то ли друг друга, то ли тишины. Её можно слушать долго, но и она когда-то нарушается. Первым двигается Джереми — поворачивается чуть ближе и, не глядя в упор, спрашивает: — Ты часто так молчишь? — Le silence se présente également sous différentes formes, — отвечает Жан, спокойно, но достаточно отчётливо, чтобы он услышал. Джереми смотрит на него чуть дольше. Засматривается — на кудри, родинки, горбинку на носу. Почти совершенство, будто случайно зашедшее в этот вечер. Он двигается ближе, будто невзначай касается руки. Жан не отстраняется. Наоборот — мягко сжимает пальцы. На секунду. Но этого достаточно, чтобы зацепиться за реальность. Джереми поворачивается всем телом, приближается. Жан поднимает взгляд — и они оказываются ближе, чем планировали. — Можно? — спрашивает Джереми. Не уточняя, о чём. Жан слегка кивает. — Да. И этого достаточно. Джереми, легко, будто бы это происходило уже раньше, устраивается у него на коленях. Его руки пока никуда не торопятся — как будто боится спугнуть или стать тяжёлым. Жан осторожно кладёт ладони ему на бёдра. Скользит вверх до талии — медленно, будто ничего другого в этом мире и не существует. Затем целует: в висок, в скулу, в нос, в мочку уха. И снова — по тому же маршруту, задерживаясь у губ. Джереми замирает и прикрывает глаза, буквально растекаясь от удовольствия. Не от страха — а от того, что его держат. Мягко, не требуя ничего взамен. Жан целует дальше — подбородок, линию челюсти, губы почти соприкасаются, но он всё ещё ждёт. Вместо этого проводит большим пальцем по щеке. — У тебя веснушки можно сложить в созвездия, — шепчет. — Целое небо. Джереми тихо смеётся. В этом смехе что-то ломается — будто сходит напряжение, накопленное годами. Он прижимается лбом к плечу Жана и долго не двигается. — Не знаю, что ты со мной делаешь, — признаётся, с лёгкой, почти смущённой улыбкой. — Но это... что-то хорошее. Жан не отвечает словами. Обнимает крепче, укрывая собой. — Я с тобой не играю, — говорит тихо, в самое ухо. — Просто... оставайся. Мир сужается до дыхания, тепла рук и линии веснушек. Джереми всё ещё прижимается к его плечу. Жан не торопит. Его пальцы продолжают медленно чертить круги по талии — будто убаюкивают. В какой-то момент Джереми отстраняется. В его взгляде появляется что-то серьёзное. — Если я… если я не захочу, ты остановишься? — Всегда, — отвечает Жан без колебаний или заминки. Джереми кивает. Прижимается лбом к щеке, и тогда Жан целует его снова — дольше, чуть глубже, но и сейчас будто спрашивая. Джереми отвечает сам. Его пальцы тянутся к вороту рубашки Жана, дыхание сбивается. Он хочет быть рядом. Хочет быть ближе и больше. Жан осторожно поднимается с ним и переносит в другую комнату — не спеша, чтобы не спугнуть. Спальня встречает их полутемнотой и ароматом лаванды с древесными нотами. Он укладывает Джереми на простыни, ложится рядом, не отпуская. Его прикосновения мягкие, изучающие, как если бы он запоминал каждую деталь и откладывал в самый охраняемый ящик архива. Пальцы касаются груди, потом медленно опускаются ниже. Между ними — согласие. Без слов. Без лишнего давления. Они раздеваются медленно, будто снимают усталость вместе с одеждой, освобождаясь от всего, что душит. Соприкосновение кожи не пугает — оно говорит: «ты в безопасности». Жан выцеловывает каждую линию — ключицы, изгиб рёбер, кончики веснушек. Он будто астроном, исследующий небо, которое давно хотел разглядеть ближе. Джереми всё чаще сбивается в дыхании. Губы приоткрыты, взгляд — расфокусирован, но доверчив. Жан замирает: — Ты всё ещё хочешь? — Хочу тебя рядом. Полностью, — отвечает Джереми. И звучит это, как клятва. Дальше всё происходит медленно. Ночь как будто растянута специально для них. Свет от уличного фонаря падает на простыню, дыхание сбивается в унисон, а тепло между ними невозможно подделать.

***

Джереми не помнит, когда в последний раз просыпался от запаха чая. Он открывает глаза, медленно, боясь как бы нарушить что-то хрупкое — и первое, что видит, — темный свитер Жана. Тот сидит у окна, с излюбленной керамической кружкой в руках, и лениво поглядывает на улицу, которая сейчас только оживает в субботнее утро. На краешке кровати Джереми видит идеально сложенную одежду. От этого улыбка сама ползет по лицу. Джереми улыбается самому себе, но так тепло, что в груди что-то щемит. Слишком заботливо для человека, который всю ночь целовал тебя до веснушек, очерчивая каждую и на ходу вспоминая созвездия из детских и не совсем книжек. — Ты всегда так — чай в постель и моральное разоружение? — Только если это ты, — не оборачиваясь, отвечает Жан. И этого вполне себе достаточно.