Eat Me Raw

      Джонни не знал точно, куда идет, пока не обнаружил себя стоящим перед до боли знакомой мясной лавкой.       Маленькая табличка «мы закрыты» слегка покачивалась на двери. Уличные фонари тускло освещали мокрый тротуар, отражаясь в мелких лужах, оставшихся после прошедшего ливня. В магазине должно было быть темно и тихо, но мягкое свечение подсветки пробивалось сквозь окно, прорезая тени, как тихое приглашение. Гоуст все еще был внутри, даже в этот нечестивый час.       Улицы были пусты, безмолвны, если не считать редкого отдаленного гула проезжающих машин. Все остальные уже давно скрылись в тепле своих домов.       Это было просто чудо, если верить Джонни, что Гоуст оказался здесь, а не где-нибудь еще. По крайней мере, ему не нужно было позорно возвращаться в свою квартиру. Не то чтобы он вообще был заинтересован в том, чтобы идти домой этой ночью. Или утром, смотря как посмотреть, ведь было уже за полночь.       Он ненадолго задумался, почему Гоуст все еще работает так поздно, но не стал зацикливаться на этом. Он не управлял мясной лавкой, поэтому не мог знать, что заставляет такого человека, как Гоуст, трудиться в такой поздний час. Возможно, это было что-то обыденное — пополнение запасов, уборка, заточка ножей.       Впрочем, сейчас это не имело значения.       Он был просто рад, что Гоуст здесь.       Джонни поднял руку, чтобы постучать, но замешкался, когда волна сомнений захлестнула его, и пальцы зависли прямо над стеклом. Почему он пришел именно сюда? Он не должен быть здесь — особенно посреди чертовой ночи.       Горло сжалось, и он замер в нерешительности. Он прошел весь этот путь, не задумываясь, его тело двигалось по инстинкту, но теперь, оказавшись здесь, прямо под дверью, он не был уверен, чего хочет. Гоуст точно не ждал его.       Он не должен был стоять здесь, на промозглом холоде, возле магазина Гоуста.       Ему следовало бы развернуться и уйти, пока Гоуст не застукал его, как идиота, застывшего у двери, словно потерявшийся пес. Так было бы проще — уйти, пока ему не пришлось объяснять, почему он вообще здесь оказался.       Но он не сдвинулся с места.       Его ноги прилипли к асфальту, тяжелые, как свинец, словно сама земля отказывалась отпускать его. Дыхание сбивалось, неровное и неглубокое, запотевало стекло, когда он вглядывался в тускло освещенный интерьер. В магазине было тихо, лишь изредка гудели холодильные камеры, да свет от подсветки рассыпал длинные тени по прилавкам.       Джонни сжал челюсти, злясь на себя за то, что раньше не сообразил, куда идет, за то, что сомневался, стоит ли ему оставаться или уходить, за то, что вообще попал в эту ситуацию. Он взвешивал все «за» и «против». Если бы он ушел сейчас, то смог бы притвориться, что этого никогда не было. Притвориться, что он вообще сюда не приходил, но тогда ему пришлось бы вернуться домой, а этого ему точно не хотелось. Но если он постучит — если Гоуст откроет дверь и впустит его внутрь, — он не был уверен, что произойдет дальше.       И все же он стоял на месте. Ждал.       Чего именно, он не знал.       Может быть, чтобы набраться смелости и постучать.       Может быть, чтобы Гоуст заметил его первым.       Может быть, чтобы найти причину остаться.       Черт возьми...       Он не должен был бояться. Его сердце не должно биться так, как сейчас. Глубокий, беспорядочный ритм бился о ребра, как будто его собственное тело предавало его — говорило ему что-то, что он не готов был признать.       Что это было? Джонни не знал. Он не мог дать этому название, не мог выразить словами. Но тем не менее это было похоже на признание.       Джонни тяжело сглотнул, заставив себя сделать ровный вдох, но это не помогло успокоить колотящуюся грудь. Пальцы на руках дергались от желания постучать, что-то сделать, а не просто стоять на месте, зажатым между инстинктом бегства и тягой, которая заставляла его застыть.       В магазине царила тишина, тусклый свет подсветки слегка мерцал, отбрасывая на прилавки длинные, неровные тени, от которых у Джонни сводило живот.       Он чувствовал, что ему не следует здесь находиться.       Но ничто не мешало ему постучать. Ничто не мешало ему развернуться, уйти, притвориться, что этого никогда не было.       Но он знал, что не сделает этого.       Не успев уговорить себя, Джонни резко выдохнул и снова поднял руку — только на этот раз постучал.       Если это и было самое страшное решение, которое Джонни когда-либо принимал в своей жизни, то это было только между ним и Богом.       Едва раздалось эхо, как в глубине магазина возникло движение. Сдвинулась тень, затем послышался тяжелый стук ботинок по кафельному полу — сначала медленный, затем более целенаправленный.       Джонни затаил дыхание.       Секунды тянулись в напряженном ожидании, пока Гоуст наконец не появился в поле зрения. Тусклый свет отбрасывал глубокие тени на его лицо, скрытое маской, а поза была жесткой от легкого раздражения по поводу нежданного гостя. Но когда его взгляд остановился на Джонни, раздражение исчезло.       Что-то мелькнуло на лице Гоуста — что-то неразборчивое.       Может быть, удивление?       Джонни не успел додумать эту мысль, как Гоуст уже подошел к двери и резким движением отпер ее.       Когда дверь со скрипом открылась, на него повеяло знакомым запахом сырого мяса, холодной стали и чего-то, характерного для Гоуста, чего-то, что витало в воздухе, словно безмолвное приглашение. Изнутри веяло теплом, что резко контрастировало с холодом, сковавшим кожу Джонни.       Он замешкался — всего на секунду, — прежде чем переступить порог.       С тихим щелчком Гоуст закрыл за ним дверь и снова запер ее на ключ. В груди Джонни поселилась тяжесть, которую он не мог объяснить.       — Спасибо, — пробормотал Джонни, голос его был неровным.       Гоуст ответил не сразу. Он окинул Джонни взглядом: обветренное лицо, напряжение в плечах, судорожно сжатые руки. Он был уверен, что его щеки и нос покраснели от холода, пронизывающего кожу, и что он выглядит как полное дерьмо.       — Черт возьми, Джонни, — пробормотал Гоуст низким голосом. — Что ты здесь делаешь?       Джонни тяжело сглотнул, чувствуя, как слова повисли в воздухе. Он ведь так и не продумал все до конца, верно? Ну, он мог бы солгать о том, почему он здесь, отмахнуться от произошедшего, как будто он не расставался с Грейвзом, как будто не покидал собственный дом, чтобы сбежать к другому мужчине.       От этой мысли у него защемило в груди, но он как мог подавил ее. Он был здесь не для того, чтобы говорить о Грейвзе.       Он просто хотел быть с Гоустом.       — Подумал, что ты не спишь, — наконец сказал Джонни, и его голос прозвучал грубее, чем ожидалось. Он попытался отмахнуться от правды, как будто это не имело значения, как будто смятение, гнев, печаль внутри него не горели под кожей, ожидая, когда он сорвется или сломается.       Но Гоуст на это не купился.       Конечно, не купился.       Острый взгляд Гоуста скользил по нему, читая его так, что Джонни не мог ничего скрыть.       — А ты почему не спишь?       — Решил прогуляться.       Так что технически он не лгал. Он собирался прогуляться. Он просто не уточнил причину этой прогулки, но это уже не важно.       Гоуст позволил молчанию протянуться между ними, тяжелому и понимающему. Его руки по-прежнему были скрещены на широкой груди, а ткань толстовки слегка топорщилась на локтях. Его вес немного сместился, едва заметное изменение позы кричало о неверии.       — Ужасно поздно для прогулки, тебе не кажется? — Гоуст приподнял бровь, на его лице появилось знающее выражение.       Джонни сжал челюсти. Он должен был уйти, когда у него была такая возможность.       Вместо этого он насмешливо хмыкнул, скрестив руки.       — Ой, заткнись, мешок с дерьмом. Вообще-то, сегодня отличная ночь для прогулки!       Гоуст хмыкнул, не впечатлившись.       — Да? И поэтому ты выглядишь как потерявшийся щенок, стоящий под моей дверью?       — Я не щенок! — ответил он, почти защищаясь, и его лицо покраснело еще сильнее.       Глаза Гоуста заблестели от забавы, а его ухмылка стала еще глубже, отчего у Джонни скрутило живот.       — Ладно, успокойся, — пробормотал он, подойдя чуть ближе. Его голос чуть понизился, в нем прозвучало что-то теплое, что-то дразнящее, но не жестокое. — Я просто шучу.       Гоуст на мгновение посмотрел на Джонни, его взгляд задержался дольше обычного, и на долю секунды Джонни показалось, что он увидел в этих глазах что-то большее, что-то более мягкое, но это быстро исчезло.       — Идем, — Гоуст жестом указал на заднюю дверь, его голос был ровным и звучал властно. — У меня еще осталась работа, и я не оставлю тебя здесь одного.       Джонни бросил на него взгляд, скрестив руки в знак неповиновения.       — Я уже много раз справлялся сам, мудак. Мне не нужна твоя роль няньки.       Гоуст бросил на него быстрый взгляд, приподняв бровь:       — Так ты проделал весь этот путь, чтобы стоять здесь в одиночестве?       Ну, когда он так говорит...       Гоуст, должно быть, почувствовал, как изменилась поза Джонни, как пошатнулась его бравада. Напряжение в комнате на мгновение усилилось, но Гоуст не разорвал зрительный контакт. Вместо этого он слегка смягчился, но его тон оставался твердым:       — Пойдем.       Гоуст жестом пригласил Джонни следовать за ним, движение было почти непринужденным.       Джонни последовал за ним, и его снова окутал знакомый запах магазина. В нем было что-то странное: тихий гул этого места и то, как двигался Гоуст — спокойно, методично, словно все было так, как и должно быть.       Первое, что заметил Джонни, — это то, что в задней части магазина было гораздо холоднее, чем в передней, что вполне логично, ведь именно здесь Гоуст хранил и замораживал мясо. Воздух пронизывал до костей, заставляя дрожать, несмотря на тепло, царившее в передней части магазина в нескольких шагах от него. Здесь было так же, как и снаружи, если не холоднее.       Дыхание Джонни вырывалось маленькими струйками тумана, а от влажности воздуха его кожа покрылась мурашками. В углу гудели морозильные камеры — единственный звук в помещении, кроме их шагов.       Гоуст двигался с практической легкостью, регулируя свет и открывая одну из больших морозильных камер, и резкий звон металла отдавался эхом в холодном пространстве. Джонни держался в нескольких шагах позади, наблюдая, как Гоуст роется в полках, его движения были точными и продуманными, а затем он вышел с подносом, на котором лежали куски сырого мяса.       — Я могу под... — начал Джонни, но не успел он договорить, как Гоуст пинком закрыл за собой дверь холодильника.       — Ты что-то сказал? — поддразнил Гоуст, в его голосе слышалось веселье.       Джонни надулся и нахмурился.       — В последний раз предлагаю тебе помощь, дрянь, — пробормотал он, в его словах прозвучала смесь разочарования и чего-то еще, чему он не мог дать названия.       Гоуст ответил не сразу, просто поставил поднос на металлический островок тем же точным, контролируемым движением, за которым Джонни не мог не наблюдать.       — Конечно, — Гоуст закатил глаза, в его голосе прозвучал сарказм. — Просто сиди здесь и выгляди красиво. Мы же не можем допустить, чтобы ты себе все конечности поотрубал.       Глаза Джонни сузились, в них вспыхнуло раздражение, но этого было недостаточно, чтобы оттолкнуть его. Вместо этого он скрестил руки и прислонился к прилавку, наблюдая за тем, как Гоуст с удивительной точностью передвигается по магазину.       — То, что ты так хорошо обращаешься с ножами, не означает, что я не знаю, что делать, — бросил Джонни в ответ, его тон был вызывающим, хотя он и не мог сдержать вспышку веселья, бурлящую в груди.       Гоуст не потрудился оторваться от своей работы.       — О, я знаю, что ты знаешь, что делать. Но это не значит, что я доверю тебе острые предметы.       — Думаешь, я тебя зарежу или что? — Джонни приподнял бровь, прислонившись чуть ближе к прилавку и наблюдая за работой Гоуста с почти нервирующей интенсивностью.       Гоуст поднял глаза и на мгновение встретился с Джонни взглядом.       — Не думаю, что тебе это удастся, Мактавиш. Не выглядишь опасно.       Джонни быстро ответил:       — Тебе стоит проверить глаза. Кажется, ты что-то не то видишь.       Гоуст не дрогнул, его взгляд оставался ровным и острым.       — Со зрением у меня все в порядке.       Джонни закатил глаза, пытаясь скрыть легкий прилив жара, пробежавший по шее.       — Да, конечно. Все, что помогает тебе спать по ночам.       Гоуст ухмыльнулся, не спеша принимаясь за дело, как будто слова Джонни его не задели.       — Я прекрасно сплю, Джонни, — что голос был ровным, непринужденным, но в нем слышались нотки, от которых у Джонни сжался живот.       — С маской?       — Естественно.       Джонни приподнял бровь:       — Ты странный ублюдок.       Ухмылка Гоуста стала еще глубже, его глаза встретились с глазами Джонни.       — Конечно, Джонни. Но, похоже, тебе это нравится.       От того, как Гоуст это произнес — непринужденно, с легким оттенком вызова, — сердце Джонни на секунду замерло. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли, запутавшись где-то между поддразниванием и чем-то еще. Вместо этого он только хмыкнул, глядя куда угодно, только не прямо на Гоуста.       — Не льсти себе, — пробормотал Джонни и бросил быстрый взгляд на Гоуста.       Тот хмыкнул, вроде как усмехнулся, но больше ничего не сказал. Его взгляд остановился на куске мяса, который он взял с подноса, руки были тверды и практичны, когда он начал работать, а лезвие с легкостью разрезало кусок.       Джонни не мог не наблюдать за ним, его охватило странное чувство восхищения.       Он некоторое время наблюдал за работой Гоуста, отмечая сосредоточенность в его движениях, спокойную властность в том, как он со всем справляется. В этом было что-то почти интимное, в том, как Гоуст, казалось, делал каждое движение целенаправленно, даже в тишине.       Каждый срез лезвия, каждое тщательное измерение, то, как уверенно он держал нож, — все это заставляло Джонни чувствовать, что он является свидетелем чего-то личного, того, чем Гоуст не делится ни с кем.       Тихая точность, с которой работал Гоуст, вызывала у Джонни странное чувство, похожее на восхищение, смешанное с неоспоримой тягой, которую он не мог объяснить.       Даже когда Гоуст что-то писал на бумаге, записывая цифры или детали, а затем возвращался к новому куску мяса, в этом была какая-то легкость, плавность, от которой Джонни не мог оторвать глаз. Как будто у Гоуста был ритм в движениях, как будто он делал все это столько раз, что это стало для него второй натурой.       Джонни понимал, почему Гоусту нравится его работа, ведь из-за кулис она была спокойной и медитативной. Это не было похоже на тот хаос, к которому привык Джонни, — суматошные часы работы барменом, сумасшедшие пьяницы, которые не могли принять ответ «нет», когда он их отшивал, постоянный шум звенящих стаканов и крики клиентов.       Это было, по меньшей мере, приятное изменение темпа.       Он мог заснуть, наблюдая за работой Гоуста, но не потому, что это было скучно, а потому, что это вызывало чувство покоя, которого он давно не испытывал.       К сожалению, спокойствие никогда не длилось долго для Джонни.       — Итак... — Голос Гоуста нарушил тишину, низкий и ровный, когда он разрезал толстый кусок мяса. — Ты собираешься рассказать мне, почему ты здесь на самом деле?       Джонни напрягся, застигнутый врасплох вопросом и его прямотой. Его взгляд метнулся к рукам Гоуста, к его уверенным, умелым движениям, когда он с хирургической точностью проводил ножом по мясу.       Упрямый ублюдок, подумал Джонни, и его челюсть сжалась.       Конечно, Гоуст не позволил бы Джонни убежать от своих проблем — не то чтобы Грейвз был проблемой, но это уже не важно. У него были эмоции! Совершенно человеческие эмоции!       Джонни тяжело сглотнул, наполовину испытывая искушение убежать. Одно дело чувствовать свои эмоции — тяжесть в груди, сдавленность в горле, — другое — признаваться в них вслух.       Но это был Гоуст.       Если кто и страдал эмоциональным запором и не мог выразить свои чувства, так это Гоуст. Он мог не моргнув глазом смотреть в лицо самой смерти, но если спросить его о самочувствии, то в лучшем случае можно было получить лишь неопределенное «хорошо».       Даже если Гоуст никогда не говорил о своих чувствах, Джонни научился кое-чему с тех пор, как познакомился с мясником.       Со временем он начал замечать мелочи: как слегка напрягаются плечи Гоуста, когда он воздерживается от ругани с надоедливым клиентом, как крепче сжимает он нож, когда его что-то злит. Более того, Джонни видел, как при виде Грейвза глаза Гоуста напрягаются, как меняется вся его осанка, а движения теряют ту непринужденную плавность, которая обычно присуща ему.       — Ты так и будешь стоять, как испуганный щенок, или расскажешь мне, что творится в твоей голове? — Гоуст оторвал Джонни от его внутреннего монолога.       Джонни нахмурился, скрестив руки на груди.       — Опять меня так называешь!       Гоуст едва удостоил его взглядом, по-прежнему сосредоточившись на своей работе, и тишину заполнял ровный ритм ударов ножа о разделочную доску.       — Ну, если бы ты перестал выглядеть как щенок, может, я бы перестал тебя так называть.       Джонни надулся, прикусив внутреннюю сторону щеки.       — Ты просто заноза в заднице, ты знаешь это?       — А ты уходишь от ответа.       Джонни закатил глаза, откинув голову назад с преувеличенным вздохом.       — Господи, ты неумолим.       Гоуст ничего не ответил, просто продолжал работать, ритмичный звук его ножа заполнял пространство между ними. Затем, не поднимая глаз, он сказал:       — Я научился кое-чему у одного шотландца.       Джонни насмешливо покачал головой.       — Да? И чему же именно ты научился у меня?       — Кто сказал, что ты единственный шотландец, которого я знаю? — Гоуст наконец поднял голову, его глаза были полны веселья.       Ублюдок.       — Как будто ты разговариваешь с людьми, — Джонни ответил сухим тоном. Он прекрасно знал, что Гоуст не из тех, кто общается с людьми — он не раз видел, как тот отмахивался от собеседников, лишь хмыкнув, и исчезал в глубине магазина, не удостоив их и взглядом.       Гоуст тихонько усмехнулся и покачал головой.       — Справедливо.       Джонни ухмыльнулся, в его груди зародилось удовлетворение.       — Я так и думал.       Гоуст вернулся к своей работе, и ровный ритм его ножа снова заполнил тишину.       — Но это не отменяет того факта, что ты увиливаешь от моего вопроса.       Уф-ф-ф!       Джонни провел рукой по волосам, стиснув челюсти. Он чувствовал, как в груди нарастает напряжение, разочарование, нерешительность — все смешалось в тугой узел.       — Ты действительно хочешь знать? — спросил Джонни, его голос стал немного резче.       Глаза Гоуста не отрывались от мяса, пока он работал, и ритмичный звук лезвия, рассекающего плоть, пронизывал воздух.       — Именно поэтому я и спрашиваю, — ответил он, его тон был непринужденным, но в нем чувствовалось что-то более серьезное.       Джонни на секунду замешкался.       Как будто он снова стоял один перед магазином и сомневался в себе. В его голове происходило то же самое, что и раньше: он метался между тем, чтобы сказать Гоусту правду или солгать, отмахнуться от правды, как он делал раньше.       Тогда Гоуст позволил ему скрыть это, но сейчас он явно не собирался с этим мириться. Джонни почти чувствовал это — тихое давление, нарастающее в ожидании Гоуста, который все еще работал с методичной точностью, но все равно ждал.       В позе Гоуста не было ни поддразнивания, ни насмешливых комментариев, только молчание.       Ему это не нравилось. Не нравилось, что в груди становится тесно, что слова, которые он так глубоко запрятал внутри, словно ползут вверх, отчаянно пытаясь вырваться наружу. Но присутствие Гоуста — его спокойное, непоколебимое (и раздражающее) внимание к деталям — вытягивало из него правду, как это всегда и происходило.       Джонни провел рукой по волосам, затем выдохнул через губы.       — Мы расстались.       Руки Гоуста замерли на середине нарезки. Нож, наполовину пройдя через разрез, завис на месте. На мгновение ничто не двигалось — ни лезвие, ни пальцы, ни даже дыхание.       Он прекрасно понимал, о чем говорит Джонни. О нем и Грейвзе.       — Вот как? — Голос Гоуста оставался низким, ровным, без малейших признаков удивления. Затем, как будто паузы и не было, он с тщательной точностью нарезал остатки мяса, звук лезвия, рассекающего плоть, был резким и целенаправленным.       Джонни хмыкнул и кивнул.       — Ты порвал с ним? — Глаза Гоуста замерцали, встретившись с глазами Джонни, и в вопросе чувствовалась невысказанная тяжесть.       Джонни сглотнул, чувствуя, как слова застревают у него в горле, прежде чем он их выдавил.       — Да.       Наступила пауза, тяжелая и густая, и единственным звуком, заполнившим пространство, был ритмичный стук ножа Гоуста о разделочную доску. Лезвие двигалось целенаправленно, прорезая сырую плоть с ровной, неторопливой точностью.       — Хорошо, — наконец сказал Гоуст, его тон был нейтральным, но в нем чувствовалась завершенность.       Джонни моргнул, застигнутый врасплох ответом.       — Хорошо? — повторил он низким голосом, не зная, не ослышался ли он.       Гоуст не поднял глаз, его руки были как всегда тверды, но в его тоне было что-то такое, что не позволило Джонни настаивать дальше.       — Ты меня слышал, — пробормотал Гоуст, его голос был прерывистым, как будто это было все, что он мог сказать.       — И что это значит? — спросил Джонни, напрягая голос.       На этот раз Гоуст не стал тянуть время. Лезвие двигалось длинными, плавными движениями, и тишину заполнял влажный звук разрезаемого мяса. Он работал с расчетливой легкостью, как будто присутствие Джонни и его вопросы почти не замечались.       — То и значит.       Джонни насмешливо хмыкнул, переместив вес с одной ноги на другую.       — Господи, Гоуст, ты можешь быть еще более загадочным?       Гоуст издал тихий выдох — что-то близкое к смеху, но не совсем. Он вытер нож и повертел его в ладони с той же осторожностью и практической легкостью. Затем, наконец, он снова посмотрел на Джонни.       — Это означает, что хорошо, что ты от него избавился, — сказал Гоуст, теперь уже более низким, медленным голосом. — Надо было сделать это раньше.       Челюсть Джонни напряглась.       — О, так теперь ты даешь мне советы по поводу отношений?       Гоуст слегка наклонил голову, темные глаза блеснули в свете лампы.       — Нет. Просто хочу сказать, что такой ублюдок тебя не заслуживал.        У Джонни перехватило дыхание, и он почувствовал, как его грудь сжалась так, что он не мог этого проигнорировать. Он охнул, отводя взгляд и сжимая кулаки. Он не должен был обижаться на прямоту Гоуста. Он не должен быть таким... раздражительным. Не должен быть таким злым.       Нет, к черту. Он должен быть зол.       Он только что расстался со своим парнем — бывшим парнем — не прошло и шести часов. Ему не нужно было притворяться, что все в порядке. Черт, он был далеко не в порядке.       Именно поэтому он и пришел сюда, потому что не хотел сидеть в одиночестве, погрузившись в свои чувства и попивая виски.       — То, что он тебе не нравится, не означает, что ты должен навязывать мне свое мнение! — Джонни огрызнулся, его разочарование выплеснулось наружу.       Гоуст резко выдохнул через нос, крепче сжав рукоятку ножа.       — Дело не в том, что он мне не нравится, Джонни, — голос у него был низкий, ровный, но в нем слышалась явная резкость. — Дело в том, что он обращался с тобой как с дерьмом, а ты все еще стоишь здесь и ведешь себя так, будто он чего-то стоит.       Джонни сжал челюсти, его разочарование выплеснулось на поверхность.       — Я не... — он остановил себя, покачав головой. — Я не говорю, что он был идеален, но...       — Но что? — вмешался Гоуст, наклонившись вперед над стойкой. Теперь его присутствие казалось более тяжелым, словно комната уменьшилась вокруг них. — Но были неприятные моменты? Но он мог быть хорошим, когда хотел?       Джонни почувствовал, как слова застряли у него в горле.       Грейвз был добр к нему.       Иногда.       Как в тот раз, когда Джонни пришел домой, измученный и издерганный, и обнаружил, что кухня залита мягким светом свечей. Букет роз стоял на столе в идеальном положении, их темно-красные лепестки казались слишком яркими под мерцающим пламенем. На тарелке дымилась горячая домашняя еда, а рядом стояла непочатая бутылка его любимого виски, которая ждала только его.       Грейвз улыбнулся ему и с торжеством выдвинул стул.       — Подумал, что хоть раз ты заслужил что-то хорошее, — сказал он с теплотой в голосе.       Джонни хотелось в это верить.       Хотелось верить, что такие моменты что-то значат. Что они перевешивают крики, игнорирование, ночи, когда Грейвз приходил домой, пахнущий виски и чужим одеколоном.       Джонни сжал челюсти, уставившись в точку на столе, как будто текстура дерева могла принести ему какую-то ясность. Его голос стал тише, напряженным.       — Иногда, — пробормотал он. — Иногда он может быть хорошим.       Гоуст наклонил голову вперед:       — Этот взгляд говорит об обратном.       Джонни резко выдохнул через нос.       — Какой взгляд?       Гоуст окинул его пристальным взглядом, не впечатлившись.       — Тот, который говорит, что ты пытаешься убедить себя больше, чем меня.       Джонни сжал челюсти.       — Он заботился обо мне.       Гоуст насмешливо хмыкнул, его голос понизился, в нем прозвучало что-то темное.       — Заботился?       — Да.       Пауза.       — Я не понимаю, как ты до сих пор защищаешь этого ублюдка, — насмешливо произнес Гоуст. — Даже после всего того дерьма, через которое он тебя протащил.       Гоуст не отводил взгляда. Воздух между ними стал густым, накаленным.       — Я не... — начал Джонни, но Гоуст прервал его.       — Ты — да, — нож в руке Гоуста блеснул под верхним светом, когда он слегка стукнул им по разделочной доске. Его следующие слова были более мягкими, но не менее опасными. — Что, думаешь, я этого не видел? То, как он с тобой обращался?       Джонни напрягся, его горло сжалось от этой мысли. Нахлынули воспоминания — те, которые он вытеснил на задворки сознания, потому что думать о них было слишком больно.       Ты такой узкий!       Расслабься для меня, куколка.       Ты действительно тупой.       Ради всего святого, заткнись!       Обида засела глубоко в груди, натянувшись, как колючая проволока.       Может быть, Гоуст видел, как это ранило Джонни, так? Он видел, как тот иногда прихрамывает после тяжелой ночи или как мешки под глазами становятся темнее в некоторые дни. Гоуст это замечал. Всегда.       Даже когда все эти доказательства были прямо перед его лицом, Джонни не мог остановить себя, сжимая челюсти и стараясь, чтобы его голос звучал ровно.       — Все не так просто.       Гоуст медленно выдохнул, слегка покачав головой.       — Просто.       И это была правда.       Джонни ненавидел это. Ненавидел, с какой легкостью Гоуст мог разрезать его, как он мог вскрыть его всего лишь несколькими словами и взглядом, от которого у него сводило живот.       Гоуст на долю секунды крепче сжал нож, а затем медленно и целенаправленно опустил его. Затем, не разрывая зрительного контакта, он уперся руками в стол, чуть наклонившись к Джонни.       — Ты заслуживаешь лучшего, — слова не были мягкими. Они не были добрыми. Это был факт.       Джонни сглотнул, в горле пересохло.       — Кто сказал, что заслуживаю? — пробормотал он, едва слышно.       Грейвз не зря так с ним обращался, возможно, он действительно заслужил это. Если бы он не был таким упрямым. Если бы он просто лучше слушал. Если бы он научился держать язык за зубами в нужные моменты.       Даже когда Грейвз выкрикивал оскорбления и издевался над Джонни, ему всегда удавалось заставить Джонни чувствовать, что это его вина.       — Я.       Голос Гоуста отрезвил его, твердый и непоколебимый. Он двигался медленно, обдуманно, обходя стол, каждый шаг был размеренным, контролируемым. Джонни остался стоять на месте, но его пульс участился, когда Гоуст приблизился к нему.       — Не тебе решать, Гоуст, — голос Джонни стал громче, а тон — оборонительным.       Присутствие Гоуста, казалось, поглотило пространство между ними, и когда он остановился перед Джонни, мир словно перевернулся. Гоуст возвышался над ним, он был выше, шире и этот взгляд в его глазах не поддавался расшифровке. Но нельзя было не заметить, как он напрягся, как заставил Джонни почувствовать себя маленьким, хрупким.       — Почему, Джонни? — голос Гоуста был ровным, опирался на что-то тяжелое, непоколебимое.       — Потому что я ужасный человек, — выплюнул Джонни с горечью в голосе. — Я громкий, несносный и упрямый, как осел. Люди постоянно просят меня заткнуться. Не могу держать свой чертов рот на замке.       Гоуст на мгновение замолчал, его глаза слегка сузились.       — Это он тебе сказал? — голос Гоуста был низким, тихим, но в нем чувствовалась резкость, словно он тщательно взвешивал каждое слово.       Джонни не мог заставить себя встретить его взгляд. Его глаза опустились к полу, внутри него бурлили чувство вины, неуверенность и остатки гнева.       — Посмотри на меня, Джонни, — приказ в голосе Гоуста был мягким, но игнорировать его было невозможно.       Проклятье.       Медленно Джонни поднял взгляд. Когда их глаза наконец встретились, во взгляде Гоуста не было ни гнева, ни осуждения. Это было что-то совершенно новое — что-то похожее на боль и обиду.       — Это он тебе сказал? — повторил Гоуст, теперь его голос был ровным, хотя в нем еще сохранялась нотка боли.       Джонни прикусил губу, отводя взгляд, и стиснул кулаки.       — Это неважно.       Челюсть Гоуста сжалась.       — Это важно.       Джонни резко выдохнул и покачал головой.       — Почему? Что это меняет? — голос его дрогнул, несмотря на всю непоколебимость его позы.       Гоуст резко выдохнул через нос, и в этом звуке прозвучало что-то опасно близкое к разочарованию. Его пальцы дернулись, а затем сжались в кулаки, словно он сдерживался.       — Это все меняет, — сказал Гоуст, его голос стал тише, но не менее напряженным. — Ты позволил ему залезть в твою голову, заставить тебя думать, что ты стоишь меньше, чем на самом деле.       Джонни издал сухой, горький смешок.       — А что, если он был прав?       Гоуст шагнул вперед, не успев остановить себя, и оказался невероятно близко, их тела почти соприкоснулись.       — Он не был прав.       У Джонни перехватило дыхание, но он остался стоять на месте. Он так долго верил в эти слова, позволяя им впитаться в него, закрепиться под кожей как незыблемая истина. Но Гоуст говорил так, словно это не подлежало обсуждению. Как будто это был факт.       — Ты упрям, — продолжал Гоуст, его голос был твердым, но не жестоким. — Но это лишь отражение твоей воли. В тебе есть огонь, Джонни. Люди не могут справиться с ним, потому что они слишком слабы.       Горло Джонни сжалось.       — Гоуст...       — Дай мне закончить, — голос Гоуста прорезал пространство между ними, твердый, но не грубый.       На секунду он замолчал.       — Люди боятся того, что не могут контролировать, — его голос опустился ниже. — А тебя они контролировать не могут.       У Джонни перехватило дыхание. Слова засели глубоко, задев что-то внутри него. Он тяжело сглотнул, пульс застучал в ушах, но в этот раз он был совершенно лишен слов.       Затем голос Гоуста смягчился — совсем чуть-чуть.       — Ты думаешь, что ты ужасный человек? — пауза. — Это не так, — его следующие слова прозвучали с тяжестью, засевшей глубоко в груди Джонни. — Ты один из самых сильных и настоящих людей, которых я когда-либо встречал.       В Джонни поднялся поток эмоций — чувств, с которыми он не позволял себе сталкиваться до сих пор. Он всегда был настоящим с Гоустом, не так ли? Всегда говорил упрямому ублюдку правду, даже когда это было больно. И все же, стоя здесь и слыша, как Гоуст говорит эти вещи, словно это неоспоримые факты, он каким-то образом перевернул мнение Джонни. В груди у него заныло от чего-то острого, чему он не мог дать названия.       И прежде чем он успел подумать — прежде чем в него закралась нерешительность, — он двинулся.       Джонни бросился вперед, сжимая рубашку Гоуста в крепких кулаках, и впился в его губы своими, полными отчаяния и безрассудства, застигнув Гоуста врасплох.       — Джонни... — начал Гоуст, его голос был сиплым от удивления и растерянности, но Джонни прервал его.       — Заткнись и поцелуй меня, — его слова были грубыми, отчаянными, как будто он не мог вынести ничего другого, кроме этого.       На мгновение Гоуст застыл, его тело напряглось, прижавшись к телу Джонни. Но затем напряжение спало, и буря эмоций, которая слишком долго копилась в Джонни, словно взорвалась в этом единственном поцелуе. Руки Гоуста нашли бедра Джонни и притянули его ближе, жар между ними был неоспорим.       Поцелуй не был мягким или нежным. Это было все, что Джонни сдерживал: разочарование, потребность, гнев и тоска — все это было заключено в отчаянном прикосновении их губ.       Руки Гоуста скользили по спине Джонни, его объятия были собственническими, как будто он не мог насытиться им. Его губы прижались к губам Джонни, требуя, утверждая, и Джонни расплавился, теряя себя во всепоглощающем приливе чувств. В этот момент окружающий мир перестал существовать; было только ощущение прижатого к нему тела Гоуста, жар, голод.       И Джонни с готовностью отдался его энергии.       Джонни дышал короткими отчаянными вздохами, сильнее прижимаясь к Гоусту, его руки скользили по его груди, задирая одежду, словно пытаясь заставить пространство между ними полностью исчезнуть. Он больше не хотел ждать. Он не мог больше ждать.       Тело Гоуста прижималось к нему, как огонь, и Джонни чувствовал каждый его дюйм — каждый мускул, каждую линию напряжения, — как будто это было его собственное тело. Его руки слегка дрожали, скользя по груди Гоуста, а желание росло с каждой секундой. Он больше не хотел думать. Не хотел анализировать и сомневаться, правильно ли это. Все, что сейчас имело значение, — это жар тела Гоуста под его руками, учащенное дыхание Гоуста и то, как крепко он обхватил Джонни за талию.       В этот момент мир вокруг них помутнел. Время растянулось, но все, на чем Джонни мог сосредоточиться, — это ощущение Гоуста: как он держит его, как целует, как каждое движение между ними, казалось, пробуждает что-то более глубокое, более первобытное.       Без предупреждения руки Гоуста переместились на талию Джонни и без труда подняли его с пола. Джонни инстинктивно обхватил шею мужчины, и его тело отреагировало раньше, чем разум успел подхватить происходящее. Пульс участился, сердце заколотилось от резкого движения, но страха не было — только ликование.       Такого восторга он не испытывал уже много лет. Даже с Грейвзом и их сексуальной жизнью.       Все было по-другому — более остро, более всепоглощающе. То, как Гоуст держал его, как двигался, заставляло все остальное исчезать. Внезапно ничто не имело значения вне этого момента. Даже Грейвз.       Его ноги обхватили талию Гоуста, тела столкнулись, когда они двигались вместе, а губы снова встретились в неистовом поцелуе.       Джонни смутно различал, что Гоуст идет, но ему было все равно куда.       Пока он не растянулся на металлическом столе, холод металла проникал сквозь рубашку, остро ощущаясь на разгоряченной коже. Ни один из них не успел отдышаться, как губы сцепились в жарком поцелуе, грубом, горячем и всепоглощающем.       Джонни приподнялся, пытаясь впиться в рот Гоуста, но тяжелая рука уперлась ему в грудь, толкнув обратно вниз с такой силой, что стол задребезжал. От Гоуста исходил жар, проникая сквозь ткань, приковывая его к месту.       Руки толкали и тянули ткань и мышцы — хватали, притягивали, не желая отпускать. Джонни пытался сдвинуться с места, найти хоть какую-то опору, но Гоуст уже был рядом, встречая каждое движение, отбирая каждый дюйм пространства.       Держал его прямо там, где нужно.       — Гоуст... — Джонни скулил, его голос метался между нуждой и капитуляцией.       Джонни едва успел отдышаться, как язык Гоуста пробился сквозь его губы, горячий и неумолимый. Все в нем было требовательным, откровенно нуждающимся.       Но этого было недостаточно. Боже, ему нужно было больше.       Пальцы Джонни запутались в мягких прядях блондина и потянули. Звук, который издал Гоуст, — низкий, разрушенный, греховный — был самым прекрасным из всех, что Джонни когда-либо слышал. Он пронзил его насквозь, заставив пульс участиться.       Ему нужно было услышать его снова. Он должен был почувствовать его — вибрации в груди, на губах, каждый дюйм его тела, поглощенного этим звуком.       Внезапно руки Гоуста метнулись в стороны, схватили Джонни за запястья, подняли его руки над головой и прижали к холодной стали.       В комнате раздался громкий звон: что-то металлическое упало со стола на пол — нож? Поднос? Неважно.       Важно было то, что Гоуст только крепче сжимал его, удерживая Джонни абсолютно неподвижным и беспомощным.       — Джонни... — Гоуст выдохнул, голос низкий, пьяный от нужды.       Затем его рот снова оказался на нем — горячий, неумолимый, пожирающий. Зубы царапнули по пульсу на шее Джонни, а затем его язык провел по влажной коже, успокаивая острое жжение. Гоуст снова укусил, на этот раз сильнее, вырвав из горла Джонни сдавленный звук. Тело Джонни дернулось, руки судорожно сжались под хваткой Гоуста, нуждаясь в опоре.       Саймон спускался все ниже, губы и зубы прокладывали путь, ставя клеймо, которое казалось необратимым. Джонни задыхался, его тело содрогалось под каждым поцелуем, под каждым медленным, мучительным втягиванием рта Саймона.       Этого было недостаточно.       Джонни пытался двигаться, но Гоуст крепко держал его одной рукой.       Другая рука Гоуста скользнула по бедру Джонни и вернулась к изгибу его задницы, сжимая мышцы, а затем продолжила процесс заново.       — Пожалуйста... — голос Джонни сорвался, в горле пересохло, но слово вырвалось прежде, чем он успел его остановить. От потребности в нем, сырой и отчаянной, у него закружилась голова. Он никогда в жизни не хотел ничего большего.       Воздух между ними затрещал от напряжения, когда рука Гоуста переместилась вниз по груди Джонни, каждое движение было продуманным, посылая толчки тепла прямо в сердце Джонни. Джонни затаил дыхание, почувствовав прикосновение Гоуста, — смесь интенсивности и отчаяния захлестнула его чувства. Все его тело было настроено на другого мужчину, каждый нерв горел.       — Скажи это еще раз, — прохрипел Призрак, и в его голосе прозвучало обещание. — Скажи это, и я дам тебе все, что ты хочешь.       У Джонни перехватило дыхание. Каждый его дюйм кричал об освобождении, о жаре, давлении, капитуляции. Это было не желание. Это была потребность.       Он нуждался в этом. Нуждался в Гоусте.       Нуждался в Саймоне.       Ему должно было быть стыдно, он должен был чувствовать себя виноватым за правду об этом. Но когда его глаза встретились с глазами Саймона, и интенсивность их связи, казалось, поглотила его целиком, Джонни понял, что в этом нет ничего постыдного. Грейвз никогда не заставлял его чувствовать даже малую толику этого — неоспоримого, жгучего голода, который бурлил глубоко внутри него.       Сделав последний отчаянный вдох, Джонни прошептал дрожащим голосом:       — Пожалуйста, Саймон.       На губах Саймона мелькнула злая ухмылка, и он снова впился в губы Джонни, и поцелуй стал жгучим, отчаянным и голодным.       Пальцы нащупали молнию на джинсах Джонни, движение было неуклюжим, но безумным.       Руки Джонни опустились вниз и встретились с руками Саймона с удивившей его готовностью, помогая Саймону стянуть с себя джинсы, ткань которых с каждым рывком скатывалась по его коже. Не было ни одной мысли, ни одной паузы. Только неослабевающая потребность быть ближе, чувствовать тело Саймона, его жар, прижиматься к нему. Он хотел всего этого. Всего.       Дрожь пробежала по телу Джонни от прикосновения холодного металла под ним. Его спина выгнулась дугой, холод проникал сквозь кожу, отчего жар тела Саймона казался огнем.       Рука Саймона скользнула по торсу Джонни под рубашку, обжигая его кожу, а затем снова опустилась к бедрам. Грудь Джонни вздымалась и опускалась в неглубоких вздохах, каждый из которых был неровным, а тело сгорало от желания. Его руки нащупали брюки Саймона, и ткань заскользила под его пальцами.       Саймон задыхался, борясь с собственным желанием, толкая Джонни обратно вниз, а его руки двигались с безрассудной поспешностью. Он потянул за рубашку Джонни, стаскивая ее, его пальцы дрожали от голода, который не уступал голоду Джонни.       Они оба испытывали жажду, потерянные в одном и том же всепоглощающем желании — каждый пытался завладеть другим, и никто из них не хотел отпускать друг друга.       Джонни потянул за пояс боксеров Саймона, его руки тряслись от нетерпения, когда он стягивал гладкую ткань. Саймон, вторя ему, двигался так же быстро, его пальцы тянули за пояс Джонни с силой, которая соответствовала его собственному отчаянию.       Никто из них не произнес ни слова — им это было и не нужно. Их действия говорили громче, чем все, что они могли бы сказать.       От одного этого зрелища у него перехватило дыхание, а мозг перестал соображать. Твою мать.       Саймон был большим.       Толстый, раскрасневшийся и тяжелый, на кончике члена Саймона, словно искушение, блестела бусинка предэякулята. Живот Джонни скрутило, в глубине зашевелился голод, и его собственный член дернулся в ответ. Он тяжело сглотнул и облизнул губы, даже не успев осознать, что делает это.       И каким бы полным извращенцем он не звучал, но он мог бы смотреть на его член весь день — проследить каждую вену, наблюдать, как он подрагивает под его взглядом, запомнить каждый дюйм, — если бы собственное возбуждение не приводило его в отчаяние. Его член пульсировал, болел, нуждался, но это не мешало его сознанию зацикливаться на одной-единственной мысли.       Это будет во мне.       Саймон едва дал Джонни шанс перевести дыхание, грубые и требовательные руки раздвинули его ноги, прикосновения обжигали кожу, блестящую от пота.       Черт, Джонни это нравилось! То, как Саймон обращался с ним, словно он был чем-то, на что можно претендовать, что можно взять. Разница в размерах только добавляла удовольствия — Саймон возвышался над ним, как будто ему здесь самое место. Как будто он должен был быть под ним.       Из горла Джонни вырвалось жалобное хныканье, когда Саймон изменил хватку, раздвинув его ноги шире.       — Не волнуйся, любимый, — голос Саймона был низким и грубым, а его рука провела по головке члена, собирая смазку. — Я позабочусь о тебе.       Грудь Джонни вздымалась, когда он почувствовал, как пальцы Саймона скользят между его ног, скользкие и теплые, проникают внутрь — один, потом другой, растягивая его.       Господи!       Он уже чувствовал, насколько Саймон больше — чувствовал это по тому, как напряглось его тело, как сокращались мышцы от давления. И, черт возьми, это возбуждало его. Мысль о том, что его заполнят полностью, что Саймон будет в нем, заставляла его пульс учащенно биться.       — Вот так, Джонни, — пробормотал Саймон, в его голосе звучало удовлетворение.       Пальцы Саймона загибались внутри него, ища, неустанно двигаясь.       — Черт... — Джонни задыхался, его тело выгибалось, вжимаясь в руку Саймона, жаждая большего. Его ноги дрожали от прикосновений пальцев Саймона к стенкам внутри.       Джонни дышал неглубокими вздохами, его тело реагировало так, словно обладало собственным разумом. Каждый поворот и изгиб пальцев Саймона заставлял его извиваться в ответ, отчаянно желая большего.       — Еще, — выдохнул Джонни, его голос был густым от потребности, и он даже не заботился о том, насколько отчаянно он звучал. Его руки вцепились в плечи Саймона, ногти впились в плоть, пытаясь притянуть Саймона ближе.       Зрачки Саймона расширились, в его взгляде читался почти первобытный голод, полный привязанности и странного собственничества, от которого в груди Джонни разлилось тепло. Он не просто хотел этого, он нуждался в этом. Нуждался в Джонни не только физически, но и как-то глубоко и неумолимо.       — Ты хочешь большего? — голос Саймона был напряженным, но нежность, скрывавшаяся под ним, заставила сердце Джонни заколотиться. Он наклонился и провел губами по лбу Джонни, прикосновение было нежным, несмотря на всю откровенность происходящего между ними. — Ты идеальный, Джонни.       Идеальный.       От этих слов Джонни пронзила искра, а сердце гулко забилось в груди. Он никогда раньше не слышал ничего подобного — ни в каком виде, чтобы это было по-настоящему, чтобы это было правдой, а не пустой похвалой.       Когда пальцы Саймона отстранились, с губ Джонни сорвался скулеж, и внезапная пустота заставила его вздрогнуть. Но прежде чем он успел запротестовать, он почувствовал, как твердая головка члена Саймона прижимается к нему, настойчиво надавливая на его вход.       Джонни едва успел успокоиться, как Саймон вошел в него, и медленное, неумолимое растяжение вытеснило воздух из его легких, заставив задыхаться. Это ощущалось слишком много и недостаточно одновременно, это была жгучая полнота, которая заставила его пальцы крепко вцепиться в металлический стол под ним. Его тело сжалось, мышцы вздрагивали, пытаясь приспособиться.       Саймон на мгновение затих, чтобы Джонни почувствовал его — действительно почувствовал — каждый дюйм, каждый подавляющий дюйм его проникновения. Это было безумием. Давление, жар, то, как его тело растягивалось, чтобы вместить пульсирующий член Саймона. Он был так полон, что растяжение было почти невыносимым, но этого было недостаточно.       Ему нужно было, чтобы Саймон двигался. Нужно было, чтобы Саймон трахал его и кончал в него, раскрашивая его внутренности в белый цвет, как будто он расписывал холст.       Одна только мысль об этом заставила бедра Джонни дернуться, отчаянная потребность в трении превозмогла попытки тела приспособиться, и его стенки плотно сжались вокруг толстого члена, погруженного в него.       Резкий вздох прошелестел у самого уха, а затем он почувствовал, как ногти Саймона сильнее впиваются в его бедра.       — Тише, — приказ был не более чем грубым рычанием, но от него по позвоночнику Джонни пробежала дрожь.       Но он ничего не мог поделать. Он не мог остановить себя от того, чтобы гнаться за чем-то большим. Мысль о том, как Саймон двигается, как он беспрепятственно входит в него, как Саймон наполняет его до последней капли своего оргазма...       — Блять!       Саймон усмехнулся, медленно отстраняясь настолько, чтобы Джонни почувствовал потерю.       Внезапный толчок бедер Саймона вырвал из горла Джонни резкий хриплый звук, удовольствие и боль сплелись воедино, пока он не смог определить, где кончается одно и начинается другое.       — Этого ты хочешь, милый? — голос Саймона был грубым, он звучал в ушах Джонни, проникая глубоко под кожу, прежде чем новый толчок снова ворвался в него: — Хочешь, чтобы я тебя трахнул?       Да. Боже, да. Еще!       Джонни мог только поспешно кивнуть — голова кружилась, тело дрожало от силы очередного глубокого толчка, от того, как он оставил его открытым, уязвимым, полностью поглощенным. Его нервы были расшатаны, пульс бился под кожей, дыхание было коротким, резким, едва достигавшим легких. Саймон был повсюду — внутри него, вокруг него, над ним — и этого было недостаточно.       Саймон снова толкнулся вперед, и все тело Джонни выгнулось дугой. Ощущения взорвались внутри него, наслаждение столкнулось с томительной болью, подавляющей, всепоглощающей. Его словно разорвало на части, чтобы потом снова собрать воедино, подстроив под ритм, заданный Саймоном, под то, как он прилегал к нему, — словно он был создан для этого, словно Джонни никогда раньше не касались так.       Осознание Джонни того, что никто и никогда не заставлял его чувствовать себя так, должно сильно задеть.       Он полагает, что никто не прикасался к нему так раньше, с таким же желанием и потребностью. Никто не заполнял его так идеально, как два кусочка пазла. Саймон двигался так, словно Джонни принадлежал ему, словно так было всегда. Как будто Джонни ждал этого, ждал его.       — Еще.       Джонни едва смог выговорить это слово, но это не имело значения. Саймон услышал это, почувствовал, как тело Джонни сжалось вокруг него, как его ногти впились в предплечья Саймона, словно он боялся отпустить его.       — Какой жадный, — голос Саймона был низким, в нем слышалось веселье и что-то более темное, что-то опасное.       Темп Саймона внезапно ускорился, и Джонни едва поспевал за ним. Все в том, как его член вонзается в его тугую дырку, было неумолимо, каждый толчок заставлял Джонни издавать очередной отчаянный звук, вытягивая что-то сырое и первобытное из глубины его души, словно он не мог вырваться, даже если бы захотел.       Это только подстегивало Саймона, жестокий темп посылал ударные волны по телу Джонни, заставляя его бедра дрожать там, где они обхватывали талию Саймона. Его бедра поднимались навстречу каждому толчку, стремясь к большему.       — Вот так, — Джонни задыхался: — Не останавливайся.       Саймон и не собирался останавливаться. Не тогда, когда Джонни извивался под ним, дрожал, распадался на части от каждого толчка его бедер. Не тогда, когда он имел его вот так — открытым, отчаянным, полностью принадлежащим ему.       — Думаешь, я сейчас остановлюсь? — голос Саймона был низким рычанием в ухо Джонни, его дыхание было горячим и рваным. Его пальцы сжались вокруг бедер Джонни, удерживая его на месте, когда он врезался в чувствительную точку снова и снова, вырывая из горла Джонни все более жалкие, беспомощные звуки.       Зрение Джонни затуманилось. Его тело горело — наслаждение лизало его позвоночник, как огонь, сжималось в животе, грозя поглотить его. Он впился ногтями в спину Саймона, его дыхание стало резким и прерывистым.       — Думаешь, я брошу тебя на произвол судьбы, как тот ублюдок? — прорычал Саймон, подкрепляя слова грубым толчком, от которого Джонни выгнулся дугой, задыхаясь и захлебываясь стоном.       Он прекрасно понимал, что Саймон имеет в виду.       Он никогда не рассказывал Саймону о своей сексуальной жизни с Грейвзом — о том, каким эгоистичным, небрежным, не дающим удовлетворения он был, как он использовал тело Джонни как средство достижения цели, никогда не давая, а только забирая. Но рассказывать и не нужно. Саймон знал. Он видел это по тому, как Джонни реагировал на него, как его тело цеплялось за каждое движение, отчаянное, голодное, жаждущее чего-то настоящего.       — Грейвз никогда не заставлял тебя чувствовать себя так, не так ли? — в словах Саймона сквозила жестокость, каждый слог был произнесен как вызов. — Он не знал, как о тебе позаботиться. Но я знаю, Джонни. Я точно знаю, как сделать так, чтобы тебе было хорошо, как заставить тебя хотеть большего.       Джонни вздрогнул, и хныканье вырвалось наружу прежде, чем он успел его остановить. Он замотал головой — нет, никто. Его никогда никто не ласкал так, не наполнял так, не заставлял чувствовать такое.       — Черт... — задыхаясь, проговорил Джонни, откидывая голову назад и обнажая горло. Саймон мгновенно набросился на него, царапая зубами пульс, кожу, само его существо, словно хотел пометить его, завладеть им, поглотить его целиком.       — Я знаю, — голос Саймона был темным, уверенным, собственническим. Его темп не ослабевал, а только становился все более отчаянным, все более требовательным, подталкивая Джонни к краю, пока он не смог определить, где кончается он и начинается Саймон.       Джонни не был уверен, что продержится долго, тугая спираль в его нутре наматывалась все туже и туже с каждым неумолимым толчком. Его тело пылало, каждое движение зажигало новую искру удовольствия, которая расплывалась в лихорадочной дымке. Он не мог думать, не мог дышать — он был поглощен, утопая в жаре тела Саймона, прижатого к его телу, в настойчивом давлении, которое подталкивало его все ближе к краю.       — Саймон... — задыхался Джонни, его голос был едва слышным шепотом, хриплым от отчаяния, которое терзало его. Он не мог вымолвить и слова, не тогда, когда он был так близок к тому, чтобы сломаться, развалиться на части. Его руки вцепились в спину Саймона, ногти впились в кожу, притягивая его ближе, требуя большего.       Саймон зарычал в ответ, низко и собственнически, его темп не ослабевал, только усиливался, как будто он знал, как держать Джонни на грани, не позволяя ему упасть, пока Саймон не решит, что готов полностью завладеть им.       — Вот так, ты уже близко, Джонни.       Голос Саймона был мрачным обещанием, низким и ровным, но в нем было что-то опасное, что-то почти жестокое в том, как он дразнил Джонни, задерживая его оргазм.       Джонни откинул голову назад, и с его губ сорвался придушенный стон, когда его тело беспомощно выгнулось под непреклонной хваткой Саймона. Все вокруг было Саймоном. Все было звуком его голоса, давлением его тела, силой его требовательных, совершенных прикосновений. Тело Джонни больше не могло этого выносить — оно разрывалось на части, разрывалось так, что он даже не мог этого осмыслить.       — Пожалуйста, Саймон. Пожалуйста... — его слова сбивались на бессвязные фразы, когда он дергал бедрами в погоне за освобождением, в котором так отчаянно нуждался. — Я сейчас...       В ответ Саймон издал низкий, грохочущий смешок, полный темного удовлетворения, а затем еще одним жестоким толчком вытолкнул Джонни за грань.       В глазах Джонни полыхнуло, когда оргазм захлестнул его тело, а интенсивная волна наслаждения затопила его чувства. Все его тело содрогалось под Саймоном, руки хватались за что попало — за плечи Саймона, за его руки, за скользкую кожу под его пальцами. Казалось, каждый нерв в его теле разом воспламенился — взрыв, от которого он потерял дыхание, ослаб, потерялся в последствиях.       Его тело все еще пульсировало от пережитого, трепеща вокруг Саймона, когда последняя дрожь удовольствия прокатилась по нему. Он чувствовал, как Саймон — все еще мощный, неумолимый — движется внутри него, и его тело продолжало содрогаться.       Бедра Саймона не останавливались, его толчки были непреклонны, заставляя Джонни выжимать из себя остатки разрядки, когда темное удовольствие снова стало расплываться. Грудь Джонни вздымалась и опадала, каждый вздох давался ему с трудом, но он не мог заставить себя остановиться. Даже если его вход был слишком чувствителен от оргазма, ему нужно было больше.       Это затягивало. Джонни никогда еще не кончал так сильно. Его тело содрогалось от переизбытка чувств, но он не мог остановить себя, чтобы не гнаться за жаром, все еще кипящим между ними. Каждый толчок члена Саймона вызывал в нем новую ударную волну: сырое удовольствие, переплетенное с чувствительным перевозбуждением, заставляло его дышать с трудом.       И в довершение всего Саймон еще не кончил.       — Блять, как же хорошо, — голос Саймона был грубым, низким, рычащим на ухо Джонни. Он крепче обхватил бедра Джонни, притягивая его ближе, проталкиваясь глубже. Влажные звуки их движений заполнили комнату, жар между ними стал почти невыносимым.       Джонни едва мог сосредоточиться. Его разум все еще не пришел в себя, но где-то там, в дымке, была грызущая потребность продолжать — до тех пор, пока его тело больше не сможет этого выносить.       Каждый дюйм его тела был заполнен потребностью в Саймоне, но под всем этим Джонни чувствовал, как что-то зарождается в глубине души — нечто большее, чем просто физическая потребность. Это было темное желание, которое привязывало его к Саймону так, что все остальное становилось неважным.       Его ногти впились в кожу Саймона, прикосновение было почти отчаянным, а голос, хриплый, едва слышный шепот, вырвался на свободу.       — Са-...Саймон...       Саймон застонал, низко и глубоко, его сдержанность рассыпалась.       — Ты ведь позволишь мне заполнить твою дырку до отказа, пока из тебя не потечет моя сперма, да? Ты хочешь, чтобы я заполнил тебя, Джонни? — его голос был грубым, дразнящим, но темным от обещания. Его темп замедлился, он задвигал бедрами сильнее, глубже, вырывая из горла Джонни очередной истошный стон.       Джонни был потерян от него — потерян от ощущений, удовольствия, которое, казалось, не заканчивалось, а только снова нарастало.       — Блять, да, — бормотал он, впиваясь ногтями в спину Саймона. — Да, Сай, я хочу почувствовать, как ты кончаешь внутрь.       Саймон выругался под нос, внутри него что-то оборвалось от слов Джонни. Он схватил Джонни за запястья, прижал их над головой, еще глубже вдавливая его в стол.       Все в этой позе отдавало Джонни в распоряжение Саймона — абсолютно уязвимого, абсолютно желанного. И ему это нравилось.       Ощущение тела Саймона, двигающегося над ним, жар, разливающийся между ними, заставляли все остальное терять значение. Были только они - ничто другое не имело значения.       Движения Саймона замедлились, его хватка на мгновение ослабла, а затем он кончил, и его дыхание стало прерывистым. Джонни быстро последовал за ним, его тело задрожало, когда он снова почувствовал, как его захлестнуло сильнейшее чувство.       Саймон рухнул вперед, упираясь лбом в ключицу Джонни, его дыхание было неровным и рваным. Его руки ослабили хватку на запястьях Джонни, и прежняя жесткая хватка теперь ослабла. Комната казалась неподвижной, пространство между ними было заполнено отголосками всего, что они только что разделили между собой.       Последовавший за этим поцелуй был мягче предыдущих, но в нем была та же неистовая любовь и страсть, что всегда кипела между ними. Он был более медленным, более обдуманным, каждое движение было таким, словно они смаковали близость, не желая торопиться в самом сердце момента.       Так они провели некоторое время, пока Саймон не заговорил, его голос был едва выше шепота, но в нем чувствовалось намерение.       — Пойдем со мной домой, Джонни, — пробормотал Саймон, его голос был низким и ровным. — Позволь мне позаботиться о тебе.       Джонни слегка наклонил голову, знакомая ухмылка заиграла в уголках его губ.       — А все это — не забота обо мне? — поддразнил он. Его тело сдвинулось настолько, что это стало явным вызовом. Он покачивал бедрами с почти игривой непокорностью, как будто член Саймона все еще не был в нем.       У Саймона перехватило дыхание, внезапное трение вызвало резкий, восхитительный прилив жара.       — Дерзишь? — Саймон хрипло застонал, на его губах заиграла слабая улыбка, а в глазах зажглась искра веселья.       Ухмылка Джонни расширилась, поддразнивая:       — Тебе это нравится.       — Мне многое в тебе нравится, Джон Мактавиш, — ответил Саймон, в его голосе звучала нежность, слова были окутаны чем-то нежным, чем-то глубоким. — Я хочу узнать тебя всего.       — Да?— голос Джонни смягчился, в его словах промелькнуло любопытство.       Саймон не отвел взгляд, не дрогнул. Его пальцы медленно прочерчивали круги по бедру Джонни.       — Да, — подтвердил он, его голос стал ниже, почти шепотом. — Каждый кусочек тебя.       — Думаю, я не против, — пробормотал Джонни, его голос был низким и жарким, когда он прослеживал очертания челюсти Саймона кончиками пальцев. — Я мог бы привыкнуть к этому.       Губы Саймона искривились в ухмылке:       — Тогда, может быть, в следующий раз я подвешу тебя на одном из моих мясных крюков, —Саймон сказал, его голос был дразнящим, но в то же время в нем слышались нотки серьезности, которые нельзя было игнорировать.       Джонни приподнял бровь, лукавая ухмылка дернулась в уголках его губ. Он слегка откинул голову назад, и его глаза встретились с глазами Саймона.       — Ты настоящий романтик, Саймон, — пробормотал он, в его голосе звучал сарказм, хотя в глазах плясали искорки веселья.       Губы Саймона изогнулись, а его пальцы слегка сжались на бедре Джонни.       — Думаю, тебе нравится эта идея, — пробормотал он, понизив голос, отчего в сердце Джонни вспыхнула искра тепла.       Голос Джонни оставался ровным, в нем слышался намек на неповиновение.       — А что, если и так?       Саймон наклонился, его дыхание обжигало ухо Джонни.       — Тогда в следующий раз, — пробормотал он, — Я не буду торопиться. Медленно, обдуманно... пока ты не сможешь вспомнить свое имя.       Он уже представлял себе это — руки, связанные над головой, холодные ремни, вдавливающиеся в кожу, мягкое напряжение в мышцах от такого положения. Он будет полностью отдан на милость Саймона, полностью обнажен, каждый его дюйм будет открыт для его прикосновений.       Образ вспыхнул в его сознании, как медленно разгорающееся пламя, испепеляющее и всепоглощающее. Он чувствовал на себе руки Саймона — сильные, непреклонные, целенаправленно проводящие по его груди, по животу. Каждое прикосновение было взвешенным, рассчитанным, дразнящим каждый нерв, никогда не дающим достаточно. Дыхание Джонни участилось, предвкушение сжимало его сердце, тело кричало о большем, но в ответ получало лишь терпение. Сдержанность. Отрицание.       Саймон заставлял его ждать.       Он представлял себе эту тихую, знающую ухмылку, от которой по позвоночнику пробегали мурашки, обещающие одновременно мучения и наслаждение. Джонни будет страдать, сгорать от потребности, но Саймон не даст ему облегчения — пока не даст.       Он оставил бы Джонни в подвешенном состоянии, на грани, нервы и предвкушение сжимались бы с каждым мгновением все сильнее, зная, что вся власть в этой ситуации принадлежит Саймону.       А потом, когда Саймон наконец решится, когда напряжение затянется, Джонни получит то, чего жаждал, — но не раньше, чем Саймон заставит его умолять об этом.       И, да поможет ему Бог, он так и сделает.       И он будет наслаждаться каждой мучительной, пьянящей секундой.       Губы Джонни скривились в медленной, знающей улыбке.       — Тогда приглашаю на свидание.