запечатлеть сирень в объективе фотокамеры

Щелчок. Вспышка. Вот Даня, которого Руслан заставил сфотографироваться, стоит в черном пуховике, на фоне — Спас на Крови поздним вечером. Корчит мину недовольную, потому что в стиле Руслана фоткаться с религиозной архитектурой; сам Даня к такому симпатию не питает. Руслан говорит, что это всё христианско-каталическое на его снимках — эстетический взгляд. Да и он фотограф, в конце концов, Даня такого никогда не поймет. — Не пойму, ну, конечно, — фыркает рыжий. — А кто тебя в Казанском Соборе тогда фоткал? — Я все еще в хуй не дую, зачем ты это сделал. Даня шмыгнул носом. — Потому что красиво стоял, — больше пробубнил себе под нос, нежели сказал вслух отчетливо. — И еще, ты же любишь... такое, вот и сфоткал. — Сделал одолжение? Руслан ухмыляется, потому что, если Даня признается в моменты, когда он не готов, то становится довольно стесняющимся и от этого милым. Помимо этого что-то непроизвольно щекочет в районе грудной клетки, на что парень не обращает внимания. Еще щелчок, только уже без вспышки. Руслан одной рукой держит фотоаппарат, второй пытается достать до лица Кашина, сделать из его губ уточку, сжимая щеки. Сзади них виднеются фонтаны Петергофа, а лицо Дани на этот раз не такое недовольное, — скорее просто для вида вредничает на камеру, потому что глаза ласково устремлены на фотографа, который смотрит в объектив камеры. — Какой ты педик, — говорит Даня и отводит взгляд. Руслан усмехается, внимательно оглядывая сделанный снимок. Возле сердца начинает колоть. — Пиздец, кто бы говорил, непедик, — и пихается локтем в чужой бок. Даня только смеется заливисто, стараясь перехватить руку и защититься от атаки, но в один момент понимает, как чужие движения ослабевают, а тело напротив начинает понемногу шататься. — Что с тобой? — голос Дани звучит встревоженно. — Все нормально, голова просто закружилась. Щелчок, опять без вспышки. Фотография немного смазанная, так как модель в кадре пытается прикрыть себя ладонью. Фотографировал безусловно Даня, потому что ракурс снимка слегка выше, чем когда фотографирует Руслан, и отсутствует черно-белый фильтр. Руслан однозначно смущен. До готового фото ему насыпали кучу неожиданных комплиментов — Тушенцов в Летнем саду выглядит отчего-то чересчур красиво, эстетично, светло и мягко. "Блять, я тебя ненавижу." Руслан отбирает свою мыльницу из чужих рук под довольный гогот. Смотрит на фотографию, и щеки начинают гореть еще сильнее, — наверное, погода в июне стала жарче, чем обычно. Тушенцов осматривает детали в кадре, для себя что-то подмечая, пока на него заглядывается пара зелено-голубых глаз. Но снимок Руслан, не смотря на свое недовольство и тяжесть в груди, все равно не удаляет. Щелчок. Даня сидит за компьютером, хорошо видно его широкую спину в белой футболке и рыжую лохматую копну волос. На мониторе программа звукозаписи, а парень даже не отвлекается на звук снимка, — настолько тот увлечен своим делом. Руслан точно назовет эту фотографию одной из любимых. — Че ты там делаешь, блять? — спустя минуту доносится от рыжего. — Собираю на тебя компроматы, потом продам на Авито за пятьдесят тысяч рублей, — Руслан плюхается в кресло, отложив выключенную камеру в сторону. — Я так дорого стою? — Даня наконец отвлекается от работы. Смотрит так на Тушенцова... Странно, что ли. Не как обычно. Руслан старается отметать лишние мысли, как эта, в сторону. — Братан, не принижай себя, ты можешь больше, — пока говорит это, Даня встает с места, направляясь к Руслану. "И правда может" — думает Тушенцов, когда другой нападает на Руслана, руки умещая на лопатки, вызывая щекотку. Руслан дергается, от себя руки убрать пытается, но несдержанно и заливисто смеется. — Ты псина ебаная, Дань! — названный после этого руки всё-таки убирает, и Руслан отдышаться не успевает, как его заново щекотят. — Ай-й! Да бля-я, уберись... Даня! Кашин на этот раз серьезно перестает щекотать, перед Тушенцовым стоит, дышит тяжело, запугать своими ладонями пытается до сих пор, а Руслан ведется же, в кресло вжимается, и Даня смеется. — Это тебе за то, что фоткаешь в крысу. Руслан в привычной манере закатывает глаза на данную фразу, но сразу же понимает, что теряет способность умеренно дышать. На грудь будто что-то давит, а лёгкие словно прорезает наждачной бумагой. Даня замечает, когда с кресла доносятся сильные хрипы, а тело другого начинает сильно шевелиться, не зная куда себя деть. Кашин спохватывается, опускаясь коленями на пол перед Русланом. — Русь, тебе дышать тяжело? — волнения в голосе столько, что Даня слышит себя таким, кажется, впервые. Тушенцов постепенно выпрямляется, ловя ртом воздух, когда дыхание возвращается в норму. — Налить воды? У тебя такое часто случается? — уши еще закладывает, поэтому данные реплики рыжего слышны будто бы сквозь толщу воды. Руслан понемногу успокаивается, говорит, что все нормально, и, наверное, какая-то хуйня с давлением, — проверит дома. Уходит с мыльной камерой, ощущая неприятный осадок в легких. В углу горит красным "REC". Начинается запись. Экран аппарата меняет положение секунд десять, пока парень пытается выбрать подходящий ракурс. Заплаканные красноватые глаза, не решающиеся посмотреть в объектив, бегают по углам комнаты и словно готовы заново пролить слёзы. Руслан шмыгает заложенным носом, закатывая рукава толстовки ниже, а капюшон на голову натягивая, стараясь скрыться непонятно от чего в пустой квартире. — Неделю назад лучший друг спросил у меня, часто ли у меня случаются сложности с дыханием, — Тушенцов все также не смотрит в камеру, обдумывая слова. — Я ничего ему не ответил тогда, потому что это происходит каждый раз, как я его вижу, — мысли напряженно спутываются между собой, кричат среди давящей тишины, но парень продолжает: — И когда говорю о нем. Даже когда думаю, — Руслан прокашливается, поднося кулак к губам. На коже — помятые лепестки. — Это длится уже месяц, и с каждым днем мне все хуже. Вчера был на приеме, выписали какую-то хуйню. Придется пить. Не знаю, поможет ли; это вроде бы не лечится. Это вроде бы не лечится, — эхом по пустой комнате. Руслан устало смотрит в камеру, протягивает руку к аппарату, и запись заканчивается. Щелчок. — Руслан, что ты делаешь? Названный слабо усмехается, оценивая получившийся снимок: парень с красноватым лицом на фоне какого-то кладбища, куда притащил их Тушенцов. Парень, кстати, с Тиндера. — Ты еще и фотографировать умеешь? А мне нравится, — совершенно неродным голосом говорит этот парень. Не тем, который хочется услышать, на самом деле. А затем и вовсе придирчиво выдает: — Только фон бы подходящий, место вообще не для съемок. Руслан хмурится, стараясь не закатывать глаза. А Даня бы стерпел. Даня фотографироваться не любит, но гиперфиксацию Тушенцова поддержал бы, — и он бы стерпел. Еще, вдобавок, назвал бы Русей. Дане бы тут понравилось. Ему бы было интересно. Он мину недовольную строит, только когда его Руслан исподтишка фоткает. Фоткал. Но он бы смеялся со всего подряд, по-доброму и искренне. К горлу подходит ком. Другой человек этого не замечает. Щелчок. На фото — девушка с синими волосами и сам Руслан. Их почти не видно, только светодиоды освещают в некоторых местах. Оба не в себе, потому что щелкают себя на камеру без перерывов, дурачась и корча рожицы. Когда их парная фотосессия заканчивается, Лиза снимает с переносицы темные очки и надевает другу, по-пьяному любезно пытаясь уберечь от назойливых вспышек. — Тебе точно, ик, хуево не станет от антибиотиков с Йегермейстером? — наивно, совершенно детским лепетом уточняет подруга. — Другой вопрос: тебе уже не стало хуево от Йегера при месячных? Их пьяный мозг обдумывает смысл предложения секунд пять, после чего сознание накрывает нетрезвой эйфорией от понимания и — одновременно — непонимания, что они говорят и что делают. Руслан бы сейчас это назвал "Все плохо, но все очень хорошо". — Русь? Тушенцов с его довольно пьяной головой перестает смеяться насовсем, даже в этой ситуации узнавая голос того самого человека. Лиза под боком, видимо, внимания на чужое присутствие не обращает, иначе, как объяснить то, что она до сих пор заливается смехом? Друзья у Руслана, всё-таки, отбитые. Парень встречается взглядом с Даней, на котором деловой пиджак поверх белой рубашки и, в принципе, все на нем какое-то официальное. Да, друзья Руслана тот еще необъяснимый пиздец, ну, а предмет воздыхания еще, блять, лучше. Тушенцов, не скрывая, морщится, когда смотрит на Даню, но не потому, что ему не идёт этот говяный дресс-код, — Даня всегда красивый, его внешний вид ничего не испортит. — Кажется, щас будет катапультирование! — громко предупреждает Лиза заплетающимся языком. Она уже собирается уводить Руслана в уборную, подхватив друга под его бок, отдаляясь от нервничающего рыжего, который все это время следил за ними. Решив, что оба, вроде бы, сами удачно справляются, Даня начинает разворачиваться. В тот самый момент, когда издается звук рвоты совместно с грубым "Блять!" от девушки. — Твою мать, Руслан, я на эту сумочку сто лет копила! Кашин наблюдает данную картину несколько секунд: Лиза с заблеванной, но явно какой-то дорогущей маленькой сумкой и Руслан, прикрывая рот рукой, откровенно говоря, хуея от происходящего. — Бля, Баленсиагу реально жалко, — со всей досадой отвечает Руслан, словно та была его сумка, и бережно держит свою камеру, хотя она итак безопасно висит из-за ремня. — Зато фотик целый. — У меня салфетки в сумочке, че теперь делать?! — Со всем сожалением это произношу, — заявляет шатающийся Тушенцов. — Но футболочкой с Ланой я вытирать не буду даже собственную сперму. Лиза раздраженно топает ногой, после чего покачиваясь на месте от потери координации. — Пиздец вы, мужланы! Ничего сделать не можете, только говно после себя оставляете! Кашин подходит к ним, снимая пиджак на ходу, протягивая девушке. — Вот, можешь взять, мне он не нужен. Лиза трындит что-то благодарное-нечленораздельное, пока Руслан осматривает Даню в рубашке. — Ну вот, видишь? Рыцарь нашелся. Щелчок. Здесь, наверное, понадобилась бы вспышка, но иначе Даня бы ослеп. Фотка в совершенной темноте, где-то за кадром лежат полупустые бутылки спиртного, салфетки, еще какая-то чужая хрень, которой двоим было до пизды. Руслан сидит на Дане, руку одну на торс, прикрытый рубашкой, положил, когда ладони рыжего у коленок держат, в дырки джинс пытаясь проникнуть. У Дани взгляд обдолбанный, прямо как у снимающего, от чего фото получилось смазанным, но, не смотря на это, на шее у рыжего все же можно заметить маленькие пятна, продолжающиеся под рубашкой. — Ты, блять, даже тут про свою камеру не забываешь? Руслан улыбается довольно и пьяно одновременно, ошалевшим взглядом по Дане проходясь. Не замечает, как у него ладонь широкая забирает старенькую мыльницу. — Надо же запечатлеть такой охуенный момент. И чувствует, как другая ладонь ложится на его щеку, большим пальцем поглаживая, с нажимом к себе наклоняя, пока другая держит камеру над головой. И Руслан ведь слушается, нагибается к объективу, — несильно близко, но на достаточном расстоянии, чтобы было видно его лицо в тени комнаты, чужую массивную руку на щеке, большой палец, нижнюю губу оттягивающий, и лунный свет из окна. В груди разрастаются новые лепестки из только заживших стеблей, когда Руслан ощущает, как чужая ладонь давит на поясницу, прижимая к себе. Целуются они совсем не нежно, однако медленно: Даня — чтобы всецело почувствовать возбуждённый поцелуй в пьяном угаре, Руслан — чтобы запомнить пронзающую боль в его легких и никогда к Кашину не подходить. Когда они отрываются друг от друга, губы у обоих нещадно горят, только у Тушенцова вместе с этим саднит глубоко в груди. А может, сирени расцвели так сильно, что верхушки их веток выглядывают из самого недра. — Я ведь тебе не нравлюсь даже, — голос Руслана настолько охрип в попытках не выкашлять кровавые лепестки, что парень сам пребывает в недоумении, как он еще держится. Даня смотрит на друга снизу, глупо моргая, пьяным мозгом переваривая информацию. — О чем ты, Русь? Сейчас очень даже нравишься, — Ошибка. — Не пойми меня неправильно, хорошо пососаться и с кентом же можно, — ошибка-ошибка-ошибка. Одна ебучая ошибка. Весь спирт, что Руслан влил в себя за эту ночь, словно впитала блядская сирень в его легких. Грудь жжет в десятикратных размерах, вот-вот, и ветки будто сейчас проломят грудную клетку. Все, на что Руслан способен сейчас, — лишь смеяться, заходясь в истерике, поочередно закрывая рот ладонью, чтобы ненароком не показать свои лепестки. Кашин, очевидно, такой реакции не понимает, а Руслану самому, вообще-то, несмешно, — дыхание заканчивается в буквальном смысле. — Бля, тебе плохо? — ответа не следует, и Даня продолжает сыпать бесполезными пустыми вопросами: — Пошли в толчок, проблюешься. Тушенцов до толчка не доходит, — даже не старался, — сразу же давится своими лепестками, из-за чего горсточка, всё-таки, опадает на пол. Кашин это видит. Кашин видит все, и до сих пор ничего не понимает. Руслан пихает дрожащей рукой камеру рыжему, — показать, из-за чего он годами мучился. Потому что сказать он просто-напросто уже не может. И Даня, наконец, смотрит. Но понимает все слишком поздно.