De creatione dei

...и я не закончусь смертью,

просто однажды

за нескончаемой

затухшей жаждой

кончится воздух.

Adria de Lalande

...non lugere, non ridere, sed intelligere.

Spinoza

***

"Octavo die impositum est nomen. Nomen erat..."       Смерть, если бы не имела глаз, взглянула бы сейчас на него, жалко вцепившегося в гранит религии. Тяжелый том о творении бога, добытый им с таким трепетом, оставлял заломы на его кружевных пальцах, жаждущих в чтении перейти черту имманентного. Анаксагор Глупейший пытливо пытался порывом eros схватить воздух написанного, но в силу похвальной Глупости, изменял им выдохом, в отличие же от строк, так и не выдохнувших имя.       Заговорили стены. О чём твоя пустота, профессор? О чём пустота отсутствующей страницы... отсутствующего слова... отсутствия <>..? Но он не был один.       Понимать с неизбежностью — задача Другого. Принимать не-алиби в бытии, прижимать как родного к себе разрушение, прививать привычку зрителя древнегреческой трагедии, приговаривать гения гносеологической гнусности к повешению на глазах у симулякров — сменяющиеся кадры, в опалённых руках режиссёра. Он был рядом — мертворождённое понятие. К чему он придет, рассматривая труп? Не к пониманию смысла жизни — ибо в трупе её нет.       — Devilgod... По-че-му..? — лишь выскрежетал со сцепленных зубов Анакса, прислоняя руку к отсутствующему глазу. Оттуда запульсировало, отдаваясь волнами мягкой боли по всей голове. Книга выпала на пол, шумно захлопнувшись.       Звук насторожил, зажмуренная слеза осторожно потекла по лицу вниз, вдруг нежно подхваченная метким языком, явно привыкшим к охоте за моментом. Прильнувший к аккуратно выверенному лицу несчастного Господин Река — знак во плоти — упёр колено в распластанную истину книги, невольно преклонившись перед Пустотой.       "На вкус черезчур сладковато для столь мучительной боли," — подумал было участливый наблюдатель, несдержанной мыслью обводящий скульптурную скулу Анаксы, ещё не тронутую царапающейся осколочностью. За собственным взглядом багровел внутренний крик.       — Если попытаюсь я сказать тебе слово, не тяжело ли будет тебе? — Даже ему не хватало ксерокопий лексем, чтобы быть касанием Другого. Река провёл кончиком языка по верхней челюсти, выжидающе широко раскрыв маковые глаза. Треугольные зрачки казались ещё острее, чем обычно.       Он знал ответ, но не срываемую им с губ розу вопроса.       — Если что знаешь... — начал приглушённо Анакса, перешагивая собственную боль до культа.       — ...молчи.       Прервал, перебил, завершил. Поставил точку. Река почувствовал как трескаются цепи, треснуло глазное яблоко, трещать будет требовать металл. Разворачивающаяся перед ним мистерия нуждалась в движении, в mors in motu, в соблазняющей конечности. На запястьях розовел след невидимых оков, рука подалась к восхождению, к звёздам, через тернии, через тень, чрезмерно.       Пустота скопилась в точке завершения, словно акт оглядывающейся саморефлексии. В ней нет понятий "близкий", "далёкий", и Река, пользуясь ещё бесформенным, спустил затвор. Сорвался его порыв — и губы их слились. "Prima dies silentio data est".       В щедрости и тщеславии полилась тишина, окутывающая занавесом тайны. Свеча сгорела на столе по воле случая, и глаголы растворились в шифре, увлекая в суету со-бытия тянучую усталость от размыленных иероглифов, кружащихся атомом вокруг пустого смыслового ядра. Искренность загорелась в искре ещё не истлевшей истории и поровну поделила боль. "Altero die, dolor datus est".       Раздор разъединил их дрожащим напряжением. Анакса соскаль(вы)зывающе схватывал Реку, выпрямлялся, глотая воздух навзрыд. Попытка оглушиться, без надежды оглохнуть, заглядывая за грань.       — "Tertio die, tragoedia percussit", — улыбнулся Река, легко скользнув под его маску, которая вмиг спала вниз, и в сне своём не видела цветов. Лёгкие наполнил лёгкий холодок. — Ты ещё не готов умереть, повешенный, и потому... я разделю с тобой воздух...       Поэзия... поэзия кончается. "Quarto die aer datus est".       Заблестели мириады зовов-вызовов самой судьбе сквозь полноту восприятия, обострённого заострёнными гранями, о которые резались его поцелуи до липких алых капель. Тонкой нитью кровь повелась по силуэту верному слову. Фигурная новь — маленькое чудо, точнее быть, фокус. Слизывая с лести, как по лезвию железа, Река одержал одержимость над ним — скульптурой качающейся энтропии. И в бездну со шприца чернеющей крас(н)отой... "Quinto die sanguis datus est".       К повороту бинта. В крупице сжалилось желание в безъязыкий корчащийся страх во имя акта акционизма. Анакса хотел истлеть, стереть источник пошлости в самой сути, расковычивая и ковыряя черноту чужого слова:       — Неужели я настоящий, и действительно смерть придёт?       Заковыляла ковыль в глазах — костыль свершившегося случая. И к ней так навязчиво тянулась десница режиссёра-создателя, постановщика жизнесожжения и поставщика пыла, виртуозности, пыли.       — Никогда нет "вовремя", Анаксагор. Мы хотим большего... Перфоманса, общего переживания. Лишь бы овладеть меоном в ars moriendi, — с придыханием в зеркале вечности.       Но куда же влить безповествовательный расплавленный хрусталик мира берготской жёлтой стены? Куда направиться нам в Комбре? И наконец, Кабре, должна же быть причина "waarom"?       Нехватка гибкой хватки вокруг дескриптора разъедала скобки обще-частного. Анаксе была дарована радость невозможности дать ответ, и потому случился знак: грудной глубокий стук послал первое сообщение в дивном мире. "Die sexto signum datum est".       Заглядываясь назад в застывшее в пошлости прошлое, Анакса проводящей ток рукой позволил Реке переосмыслить символ, отпустить его от пустоты в нарративное небо. Больше не нужна совершенная точность для их отпечатывающего кода троеточий — трангрессивный прыжок уже свершён, и вознеслась их божественность через чёрное человеческое я, которое умирает.       Ослабла тонкость метафизики в завершённом выдохе Анаксагора. Задрожала тьма в его взгляде, в котором отразилось абсолютное Знание.       Господину Реке захотелось плакать. Он упал на колени перед завершающим своё бытие, хватая его руки в попытке удержать их посюсторонними.       — Ах, как несправедливо, профессор..! Я не имею права требовать у вас великой вечной кульминации, но отчего же, скажите, отчего все люди так сильно хотят умереть?       — Человек начинается с плача по умершему, Река.       Отпустил он дух, испустил материю — на грешной Земле родился новый Бог, преодолевший свою обратную сторону. И пришла его любовь в наш мир из кислоты небытия, чтобы человек стихами смог заговорить.       Потускнели чернила на страницах "De creatione dei", и тому, кто владеет её языком, открылась бы великая тайна творения. "Septimo die, lingua data".