Откуда у тебя вообще это старьё?

***

      Весна слишком непостоянна в своих желаниях. Она была с противным и скверным характером, совсем как младшая сестра, и ты никогда не знаешь, что она выкинет в этот раз. А ведь казалось! Выглядит совсем по невинному — какие-нибудь светлые косы в разные стороны, веснушчатое лицо и лукаво улыбающиеся светлые лазурные глаза. Но как часто именно такие глаза оказывались абсолютной ловушкой для растяп! И сразу же приятный эфир превращался в ледяной ураган, и ненавязчивый шлейф цветов начинал уже просто смердить до головокружения и этого ужасного, просто отвратительно-бесящего зуда в носу, а то самое лазурное небо на глазах заходилось неожиданными тучами, и оставалось только гадать — дождь? снег? нет, джекпот! это град! Ну прямо вообще не по-французски.       Наверное поэтому от этого ещё большей неожиданностью оказываются лёгкие французские песни в совершенно затёртом советском плеере, от которых шла пародия на проводные наушники, которые Марк сейчас делил с хозяином этого старья — и он не знает, что именно являлось большим старьём: сам плеер, песни или Денис. Ну а что! Ему в этом году уже восемнадцать исполнилось, и теперь они сидят в полюбившемся им сквере где-то у чёрта на куличиках и распивают очень сомнительный яблочный сидр — вообще-то тут нельзя такое пить, но, кажется, чужое безмятежное лицо не исказится ни единой эмоцией даже если на них прямо сейчас нападут гопники, защитники порядка и вместе с ними заодно их родители, учителя и вдобавок какие-нибудь врачи. Чтобы полное комбо.       А вот чужие глаза совершенно не безмятежны. И даже никогда не были, если Марк сейчас возьмётся вспоминать всё проведенное вместе время, начиная с середины второго класса. Они живые. Настоящие-настоящие. Не похожие ни на драгоценные камни, ни на цветы. Они — самая яркая смесь безоблачного неба и только-только ожившей вишни. Настоящая, желанная весна. В чистом её виде. Такая, какая и должна быть. С манящим своей глубиной атласным куполом небосвода и чем-то более близким, приземистым — проросшим в удивительных узловатых узорах дерево вишни, ещё розовые бутоны не проклевались, только светлая кора древесины пробирает корнями до самых фибр души. Только эта весна где-то далеко. Улыбается, радуется, но всё ещё не тут. Смотрит, чему-то волнуясь, и пытается спрятаться, а Марк что? Марк не торопит. Подождём.       Он не совсем знает, чего именно он ждёт. Время клонит уже к восьми часам — поздно, им пора уже по домам, иначе влетит по шапке, которую они делили одну на двоих — такая глупая, если честно, ярко-красная и с каким-то ненужным никому брендом, хоть и популярным, но изуродованным неумелым дизайнером шрифтом, который будто клеймо позора раскинулось наполовину лба. Но они продолжают сидеть на этой слегка накренившейся вбок лавочке, где-то около небольшого прудика, под нависшей над ними ивой, да толку то от неё, когда ветви голые и не скрывают от чужих глаз. Нет, чужих глаз тут и подавно нет, но всё равно неуютно — вот летом тут сидеть самое то, но, с какой-то тоской осознаёт Марк, это лето они вряд ли проведут так же беззаботно, как предыдущие. Как никак, уже не дети. У него самого на носу сдача экзаменов и поступление в вуз. Ну и конечно же все эти непрекращающиеся олимпиады, не дающие ничего по факту, кроме пару баллов при поступлении. Какой кошмар.       Может, он не просит ни о чём большем, чем вот так сидеть где-нибудь с Денисом и слушать его незадачливый трёп обо всём подряд — как правило, Денис абсолютно неразговорчив. Но Марк как никто другой знает, что у всякого правила есть исключения, иначе, как любили говорить учителя, это не правило вовсе. Его голос хриплый, даже сиплый, и с непривычки для остальных слишком басистый, глубокий, пробирающий аж до мурашек, особенно учитывая внешность Дениса и его безмятежно-хмурое лицо. Его волосы колются, потому что всегда с каким-то странным фанатизмом подстрижены под двоечку, и по длине совершенно непонятно, они действительно сероватые или у них более благородный чёрный оттенок, может быть, даже ближе к каштановому, но что там разберёшь!       Его абсолютно нелепая щетина тоже колется, когда он хватает его за щёки и поворачивает голову на себя, чтобы иметь более хороший ракурс для рассмотрения глаз. Денис выглядит всё так же не потрясенным, чему уж тут потрясаться — они пришли к отношениям ещё в девятом классе — о, вы бы видели ту драму, развернувшеюся на их выпускном! Год бились головой об стену, чтобы понять, что не так, а потом приплыли к тому что есть. Но чужие глаза всё ещё выглядят потрясёнными — они быстро метятся из стороны в сторону, возвращаясь к лицу Марка, опускаясь на губы и обратно взметаясь куда-то вверх, в один глаз, в другой, куда-то в центр переносицы — Марк еле сдерживается, чтобы пересохшие губы не облизнуть, поэтому просто сглатывает, кажется, вместе с Денисом. Что ж он не поступил на актёрское с его умением сохранять угрюмое выражение лица даже когда тот внутри сходит с ума! Каков ужас. — Ты хотя бы знаешь название хоть одной из твоих песен? — Скептически поднимает одну бровь юноша, встряхивая свои бледно-блондинистые волосы. Глаза такие же блеклые, зелёные, но его это не то чтобы волновало. Вот, ему говорят чаще выходить на улицу, принимать солнечные ванные. Принимает. Только всё равно что недоразумение, которое называют солнцем, уже давно село за горизонт. Его персональное Солнце сейчас сидит прямо перед ним, слегка замыленным взглядом скользя и облизывая лицо Марка, как тот самый пресловутый эфир. Денис сидит, словно каменное изваяние, боясь в лишний раз вздохнуть и думая, что это незаметно никому, кроме него самого. — Конечно. Celui qui part. — Не смотря на маленький экран плеера невозмутимо произносит Денис, и это звучит почти что идеально — от этого Марк аж отмирает, глупо хлопая ресницами, уставившись на без пяти минут гопника в прошлом будто впервые видит, и пытается рассмотреть его под новым углом. Несмотря на то что у Дениса были истинно русские и украинские черты во внешности, что-то французское заиграло в нём. Возможно, именно в его глазах. И абсолютно плевать что карий косит влево. Это нисколько не портит чужую внешность. Вот бы ещё до бритой башки это донести однажды. Однако, всякие мысли выветриваются из головы, когда Денис начинает петь. На французском. В абсолютных сумерках. Своим басистым голосом. Ну охуеть теперь, что Марк должен делать с этим?       Ему правда не остаётся ничего другого, как молча сидеть и слушать. Он даже подпеть не может приятно разливающейся чужой речи — учить то он учил второй язык в их лицее, да только он выбирал немецкое направление. Слова совсем какие-то инородные и незнакомые, и совершенно не вериться, что одного урока в неделю французского достаточно для такого произношения! Да Марк даже не знает, насколько оно любительское, он не то чтобы прислушивался раньше к французской речи! Он где-то между тем, чтобы от наслаждения прикрыть глаза и полностью отдаться разливающейся музыке и тем, чтобы ещё усерднее таранить дыру в Денисе, ибо, повторюсь, это блять максимально нелегально, противозаконно, он не верит происходящему, он будто бы попал в глупый сон и не может проснуться на глупый пробник по биологии!       Наверное, его спасением становится пятисекундная тишина в плеере — песня закончилась и теперь доисторический аппарат пытался переключить на следующую мелодию по очереди, известной только ему самому. Этого хватает для передышки — Марк чувствует, как краснеют его блеклые щёки, и на автомате закатывает глаза, будто бы это могло переключить чужое внимание с чего-то откровенного. Ему нужно больше самообладания для такого. Поэтому парень хватает эту алюминиевую банку сидра и притрагивается к ней за сегодняшний вечер, даже не удосуживаясь понюхать — резкий запах был свеж в памяти, хотя он скептически оценивал пойло ещё около часа назад. Залпом он, оказывается, допивает её до самого дна — он не знает, сколько глотков он на это потратил, половину или десять — слишком сосредоточился на игнорировании спиртного вкуса, лишь бы какое-то время не заострять внимание на Денисе. — Фе. Да тут процент абсента вообще не соответствует указанному на упаковке. Как ты вообще пьёшь эту дрянь? — Высунув кончик языка, скорчил кислую мину Марк, недовольно зыркая в сторону улыбающихся глаз. Боже, за что ему это наказание. Как такое счастье могло попасться ему? Он не верит, не верит, не верит. Банка сминается с трудом и улетает неловким броском в урну — попал, удивительно. Странная волна усталости накатывает с головой, и он шмыгает носом, поднимаясь с лавки и потягиваясь всем телом. Надо идти. Уже давно пора. За этим движением Марк забывает про существование наушника, уже сросшегося с его ухом, но, оказывается, не настолько качественно, как мог бы — он вылетает и если бы не провод, то затерялся бы где-то траве.       Денис лениво отлипает своё тело от скамейки, не совсем твёрдо вставая на свои собственные ноги, и просто пожимает плечами. Он убирает плеер куда-то в портфель, и волочиться совсем рядом с Марком, то беря его руку в свою, не встречая никакого сопротивления, то толкая плечом плечо, и становится так хорошо на душе — уже неважно, куда они там торопились, если торопились вообще, кажется, у них ещё вся жизнь впереди, и Марк готов потратить её на выслушивание чужого потока сознания, бессвязного и ленивого, лишь бы это сопровождалось треском костра чужого голоса и вечной весной. Именно такой, какой она и должна быть, а не вот эта, рухнувшая на их головы резким ливнем. Бинго, блять! не хватает для вытрезвления только мятной жевачки. Что ж, обзаведутся в этом магазинчике, пока будут пережидать дождь и получать крики по севшим телефонам, хули.

***