Нежность вместо слов

Небольшой уютный бар, скрывшийся где-то на окраине города, с тягучей атмосферой старых придорожных пабов, давно уже омывает противно моросящий дождик. Мягкий тёплый свет, струящийся из низко расположенных лампочек, задевает две фигуры сидящих за стойкой молодых мужчин. Они здесь нечастые гости, но всё равно уже успели стать постоянниками. Приходят всегда только вдвоём, и заказывают всегда одно и то же. А ещё, — вот парадокс — после их приходов, в городе всегда происходят какие-то неприятности. Поэтому бармен, пожилой мужчина с проседью в зачёсанных смоляных волосах, про себя зовёт их “Предвестниками”. А учитывая, что заговорили они только спустя полчаса после прихода, быть большой беде в Йокогаме. *** Дазай с самого начала не собирался вдаваться в подробности. Просто ставил перед фактом, как и всегда. Только он мог так спокойно говорить о том, что завтра его задержит государственная служба сверхсильных эсперов, после чего, без суда и следствия, его посадят в одну тюрьму с Достоевским. Почему? Надолго? Что с этим делать? Никогда он не раскрывал своих планов до нужного момента. До нужного Ему момента. И то, лишь раздавал некоторые указания, а там уж додумывай сам как хочешь. Но за столько лет совместной работы Чуя смог изучить некоторые повадки своего горе-напарника. Поэтому понимал, что будущее их — далеко не безоблачное. А тон Осаму, печальный и весёлый одновременно, подразумевал, что оно может и вовсе не наступить. Не понятно только, для него самого или для мира в целом. И неясно, чего стоило бы бояться больше. Накахара тоже предчувствовал надвигающуюся угрозу спокойствию. За годы знакомства с суицидальным напарником, у него развилось своё чутьё. Он не то, чтобы боялся смерти. Работая в мафии, он привык, что костлявая всегда ходит по пятам, стоит за спиной и в любой момент может прийти и по его душу. Но умирать в расцвете лет всё же не хотелось. К тому же он слишком привык к своему месту. Работа в мафии давно уже стала неотъемлемой частью его жизни. Может, поначалу он и злился на напыщенного пятнадцатилетнего придурка Дазая, заставившего его работать на мафию. Но потом достаточно быстро освоился и неожиданно для себя испытал благодарность за то, что встретил Рандо, Мори, сестрицу Коё и всех остальных. Они успели стать ему своеобразной семьёй. Даже Осаму глубоко пустил в его очерствевшем сердце свои корни. И, что более важно, это был страх не его смерти. Иногда он думал, что зря волнуется. Ведь сколько бы попыток, серьёзных и не очень, не предпринимал Осаму, Она ему так ни разу и не улыбнулась. Но в то же время, порой он ходил по столь тонкому лезвию, что казалось, Ей однажды может и надоесть наблюдать за ним со стороны. А он всё равно продолжал играть с огнём так, словно пламя лишь холодило его пальцы, а запас удачи оставался неисчерпаем. Однако какими бы уверенными не выглядели Дазай и люди вокруг, Чуе порой думалось, что любой миг может оборвать его хрупкое дыхание. И не удивился бы, если этого придурка однажды насмерть пришиб соскочивший с крыши Агентства кирпич. Но вот он сидит рядом и улыбается так довольно, словно в лотерею выиграл самый приятный способ покончить с жизнью. Пусть он и не уточняет, что конкретно произойдёт в скором времени, в его взгляде плещется что-то судорожно-зловещее. А его мозг уже лихорадочно продумывает действия на множество ходов вперёд. И как бы умиротворённо он ни улыбался, Чуя знает, что Осаму не сможет нормально отдохнуть в ближайшее время. (И не станет, даже если подвернётся самая удачная возможность.) Мозг Дазая похож на мощнейший компьютер, обрабатывающий информацию менее чем за долю секунды. Такое у большинства складывается впечатление. Ведь всем после завершения любой его партии начинает казаться, что всё произошедшее было продумано им в самом начале, а противник лишь следовал по единственному предложенному пути. Такого человека, пожалуй, и правда следует бояться больше смерти. Кажется, что он не верит никому и ничему, в то же время оставаясь добродушным со всеми. Лжёт всем вокруг и себе в том числе. Но в действительности и ему не чужды чувства. На самом деле, он предан людям, которые доверились ему. И даже словно бы даёт им действовать самостоятельно. Но это не совсем так, он просто знает. Как он знает и то, что человеку, сидящему рядом, не нужно ничего объяснять. Чуя — прямолинейнее рельсы. Упрям как баран, верен, словно пёс и такой же понимающий. В его ответном взгляде Дазай читает "Что бы ты не задумал, я это исполню". И это каждый раз повторяется. Сначала бывший предводитель Овец с неохотой признавал правоту своего нового напарника. Действовал так же, как и все — следовал, оставленным Дазаем приманкам и безумно бесился с того, что всё всегда шло по его задумке. Позже Осаму стал немного посвящать его в свои планы, и они вместе, с боем и руганью, разрабатывали стратегии. В такие моменты Чуя восхищённо думал, что его напарник невероятен. Настолько, что даже пугает. Однако его это, напротив, только больше привлекало, хоть он и пытался отгонять от себя подобные чувства. Но однажды к нему всё же пришла одна сумасбродная мысль. Если такой удивительный человек, как Дазай, этот демон мысли, отводит в своих партиях такую значимую роль такой посредственной пешке, как он, не значит ли это, что на него он действительно полагается. А иногда и вовсе полностью вверяя Чуе свою жизнь? Не значит ли это, что он полагается на него, порой, даже больше, чем на остальных. Будто уверен, что его план исполнят с точностью до запятой. Разве знание не может являть собой абсолютное доверие? Мысль, что Дазай полагается на него, неплохо потешила Чуе самолюбие. Но также она сильно изменила образ самого Дазая в глазах Чуи. Поначалу, ему только показалось, что он стал видеть во взгляде Осаму больше, чем холодный расчёт. Но потом точно разглядел некоторые его мысли. Так, постепенно, он смог понять и его чувства. И после стольких совместных сражений, миссий, ранений, драк и стычек, пьяных вечеров и кровавых ночей, он ясно видел. Под толщей тьмы и бесчувственной логики, Чуя смог чётко рассмотреть "Верь мне". Просьба, почти мольба, но для Чуи — приказ, не подлежащий оспариванию. Потому что кто, если не он. Маска Дазая не позволяет ему раскрыться никому, она уже приросла к его лицу. Она не позволяет похвалить напарника без колкостей, не завязать безобидную перепалку, хотя бы одну. Она твердит, что Чуя прост, и даже глуп. Сам же Дазай не считает так уже давно. Люди вообще создания сложные. А если Накахара смог его понять, и без слов и сомнений продолжает бросаться с головой в любую, устроенную Дазаем заварушку, насколько же он непрост. На такое способен либо гений, просчитавший тот же план с завидной точностью, либо безоговорочно верящий дурак. И неясно, чего стоило бы бояться больше. *** Дазай, прикончив последним глотком свой виски, чуть устало улыбается, косясь на Чую. Тот ловит взгляд напарника и чуть сжимает ножку своего бокала. Пора идти. Оставлять такой алкоголь — расточительство. Поэтому он за раз осушает оставшиеся пол бокала вина, а затем кладёт на стол несколько крупных купюр, кивком прощаясь с барменом. До дома Чуи далековато, но и общежитие Агентства не вариант. Бедолага Куникида чуть сердечный приступ не словил, когда вышел с утра из дома и увидел у порога своего суицидального соседа спокойненько покуривающего портового пса. Дазая потом ещё долго разрывало от выражения его лица. А Чуя больше даже носа не казал у порога общежития детективов. В квартире Чуи хозяином почти не пахнет. Это не удивительно, учитывая, какие в мафии все трудоголики. Только от кровати исходит терпкий аромат его привычных шампуня и одеколона. Не сказать, что спустя столько времени, Осаму это сильно возбуждает. Напротив, последнее время, и сейчас в особенности, для него запах Чуи — сродни успокоительному. Он ассоциируется с чем-то далёким, ностальгическим. С временами, когда единственное, что угрожало этому городу — они сами. На этой мысли он тихо себе усмехается. Да, не раз они посреди миссии или в пылу разборок разносили улицы Йокогамы сверх меры. Много времени на душ Чуе не требуется. Волнения, чтобы медлить, он не испытывает, а все действия проделывал уже далеко не единожды. Из ванной он выходит в одном халате, да и тот почти на нараспашку. И пока Дазай поднимается с подушек и придвигается чуть ближе к краю, не отрывая взгляда от вышедшего, Чуя скоро преодолевает расстояние до кровати, медленно на неё заползая. Они долго смотрят друг другу в глаза. Чуя убирает растрепавшиеся тёмные пряди с глаз Дазая и, наклоняясь, легко касается губами края его брови. Непривычно нежное касание для такого грубого любовника как Чуя. Осаму не удивлён. Почти. На его губах расцветает мягкая улыбка. Он кладёт руку Чуе на шею, путаясь в волосах, и притягивает к себе для ответной нежности. Ведёт губами от прикрывшегося века до виска, а затем трётся щекой, целуя в скулу. Дазай притягивает Чую ещё ближе, помогая тому усесться на его бёдра, а затем укладывает голову ему на плечо, приобнимая за спину. Накахара отвечает ему слегка влажными пальцами в мягких волосах и поглаживаниями по спине. — Ты всё ещё думаешь, что у нас что-то сейчас получится — слышится за спиной Осаму. Но ни на вопрос, ни на утверждение сказанное не похоже. Дазай мягко усмехается. — Ещё как. — говорит он с улыбкой, проводя рукой от плеч до поясницы. Чуя чуть зажмуривается. А потом мир словно в мгновение ока переворачивается. Так странно теряться в пространстве, когда твоя способность — это управление гравитацией. Чуе всегда было не по себе от штучек Дазая. Теперь он смотрит на него снизу вверх, он должен чувствовать себя открытым и уязвимым, но ему почему-то так смешно. Хочется расхохотаться Осаму прямо в лицо. У его партнёра очаровательно шкодливое выражение, а в глазах скачут такие же смешинки, как у него самого. Только он ещё и лыбится так ярко и победоносно, словно это он сам завалил Чую, а не Чуя ему поддался. Накахара чуть выгибается, подставляя шею, и прищуривает глаза, хитро улыбаясь. Дазаю повторять дважды не нужно. Он приникает к тёплой коже так, словно это последний глоток воды в пустыне. Проходится языком от ложбинки меж ключицами до самого края подбородка. У Чуи, кажется, поднимается температура. А электрические импульсы от прикосновений превращаются в тепло, разливаясь по телу. Дазай тем же путём, в этот раз язык заменяя множеством поцелуев, спускается обратно к ключицам. Затем повторяет, на этот раз заканчивая вереницу поцелуев у любовника за ухом, аккуратно прикусывая и оттягивая края мочки. Чуя тоже времени не теряет зря. Пока Дазай мучает его шею, он снимает с него брошь и ловко расправляется со всеми пуговицами на рубашке. Заметив это, Дазай чуть тянет бёдра Чуи на себя, упираясь своим бедром меж его ног. Он подкладывает подушку ему под поясницу и прижимается всем телом, имитируя фрикцию. Чуя, приняв позу поудобнее, выгибается на встречу, тоже с силой вжимаясь в Дазая, и закидывает одну ногу тому за спину. Осаму откровенно ведёт от такой искренней нежности. Одной рукой он скользит по оставшемуся на кровати бедру под полы и так задравшегося халата. Второй тянется к выключателю ночника. Но его останавливают у самого переключателя. Чуя "говорит", что хочет его видеть, а затем прикасается другой рукой к левой стороне груди Осаму. Переводит взгляд на глаза Дазая и второй рукой тянет на себе для первого за весь вечер поцелуя. Ему тут же отвечают резко сократившимся расстоянием, мягким прикосновением к щеке и горячей рукой на талии. Дазай, не разрывая поцелуя, развязвает пояс на халате, пока Чуя стягивает мешающую рубашку, полностью оголяя плечи, торс и рёбра. Спортивным телосложением Осаму никогда не отличался, учитывая то, как он не любит напрягаться физически. Чего не сказать о его партнёре. Мягкие перекаты на прессе Чуи порой даже в мыслях заставляли Дазая почувствовать, как скатывается напряжение в низу живота, что уж говорить про реальную жизнь. Он облизывается, в нетерпении припадая к груди Накахары. Чуе, в свою очередь, тоже безумно нравится телосложение партнёра. Дазая без сомнений можно назвать стройным и даже подтянутым. Единственное на что сетует пес мафии, так это ленты бинтов, которыми сокрыта большая часть тела Осаму. Но и их он уже давно научился стягивать с их обладателя. Правда сейчас не самое подходящее время. Поэтому он лишь обнимает Дазая за спину, в немой мольбе притираясь пахом к его бедру. Когда возбуждение становится ещё более невыносимым, Чуя приближается к макушке Дазая и ощутимо прикусывает того за край уха. "Можно уже и продолжать". Дазай последний раз проходится языком по одной из выпускных бусин на груди, а затем дорожкой из поцелуев возвращается к приоткрытым губам. Он облизывает их языком вдоль, проходится по ровному ряду зубов и перекрывает доступ к воздуху, вступая с чуеным языком в ленивое подобие борьбы. Он чуть поддевает нижнюю губу, нежно оттягивая, из раза в раз возвращаясь к горячему податливому языку, пока его рука опускается всё ниже к паху. Такими нарочито медленными и поглаживающими движениями, в край раздразнивая напряжённое тело. Но вскоре Чуя всё-таки судорожно выдыхает через нос, роняя стон облегчения, блаженно мыча прямо в поцелуй. Однако. Как бы ни терпелось приступить к делу Чуе, как бы обречённо тот ни притирался к паху Дазая своим, провоцируя его в ответ на поддразнивания, как бы сильно ни был заведён сам Дазай, он никогда не начинал активных действий без должной подготовки партнёра. Даже если точно знал, что Чуя уже сделал это сам. И дело не в том, что он был такого “большого” о себе мнения. Просто нежность — одна из немногих вещей, которая безраздельно принадлежала этому рыжему демону, жадно кусающему его в поцелуй. Ей он извинялся, за грубость и колкость, за опрометчивые поступки и ссоры, ей благодарил, за доверие и неожиданные мелочи, вроде нового галстука на Новый год и аккуратно замотанных бинтов, ей он раскрывался, показывал то, что никому не дозволено видеть — его самую главную слабость, ей он просил и умолял — умолял отдаваться ему без остатка раз за разом, и дальше ему во всем доверяя, и... не оставлять его. Он вкладывал все свои невысказанные чувства в эти чувственные, нежные касания, трепетные поцелуи на светлых бёдрах, мучительно долгие ласки ртом и истязающе-медленные длинные пальцы едва касающиеся простаты. Чуя никогда не должен кричать от резкой боли и плакать от страха. Пусть слёзы стекают из глаз только от невыносимого блаженства, а стоны срываются с губ исключительно для слов “Ещё” и “Пожалуйста”. Ему хватает неприятностей, разочарования и боли на работе, а после ночей с Дазаем он должен крепко спать, позабыв обо всех проблемах. И пусть только он знает, какой Осаму настоящий, пусть только его так отчаянно желает, пусть только с ним будет таким открытым, искренним и капризным. Пусть они редко видятся и меж ними всё совсем не просто, но только друг с другом они могут быть самими собой, только друг другу доверяться в самые сложные свои времена. Они никогда не признаются друг другу в своих проблемах и уж тем более никогда не произнесут те заветные слова, о которых так мечтают все парочки, — ведь это слабость. Но о каких признаниях вообще может идти речь, если, чтобы Дазай сделал уже хоть что-нибудь, блять, наконец, Чуе надо лишь глубоко вдохнуть и на выдохе устало-возбуждённо позвать его по имени. Так проходит каждая их близость, если сверху Осаму. Потому что у Чуи к телу его партнёра совершенно иной подход. Но об этом как-нибудь в другой раз. Самое забавное это то, что Чуя знает, как долго будут длиться прелюдии, раздражается, что нельзя их ускорить, раньше даже пытался уломать Дазая их опустить или хотя бы ускорить, но каждый раз, получая ласки любовника, боится, что они закончатся слишком рано. Одновременно и ненавидит Осаму за его “упрямую нерасторопность”, и с упоением его поддразнивания принимает. Каждый раз наслаждается процессом, как в самый первый. Они оба хотят, чтобы эта ночь длилась как можно дольше, чтобы чёртово время к хренам остановилось, потому что с каждой минутой, каждым поцелуем им хватает всё меньше и меньше. И вот они уже оба на взводе, тронь — взорвутся, как после одной по-глупому выкуренной сигареты на пороховом складе. А упрямый мерзавец Осаму всё рано не желает ускоряться. Первое, что он делает — нависает сверху, согнутыми в локтях руками упираясь по обе стороны от разметавшихся по простыням рыжих локонов. Вдыхает глубоко, судорожно выдыхая через приоткрытый рот, глаза мутные, слегка влажные, но блуждают и тонут они исключительно в омутах напротив. Он нервно сглатывает, прижимаясь ко лбу Чуи своим, потирается покрывшимся испариной виском, вдыхая его запах. Чуя снова тянет его к себе, прижимая вплотную, смыкает крепкие руки на широкой, взмокшей спине. Осаму тянется, наконец, к пряжке ремня изрядно поднадоевших, тесных брюк. Следом слышится звук расстёгивающейся молнии. Накахара помогает ему освободиться от ненужной резинки трусов. С его губ слетает удовлетворённое шипение от ощущения горячей плоти в руках, с губ Осаму - высокий скулящий стон ему в плечо. Чуя только беззвучно усмехается в тёмную макушку. Сам виноват. Но времени на споры уже нет. Они действительно больше не могут. Ещё пара-тройка мгновений и их обоих сначала пробивает сильнейшим импульсом, после чего они с облегчёнными стонами выдыхают, жадно впиваясь друг другу в губы. Ощущения после долгих мучительных ласк такие, что от нескольких ритмичных длинных толчков пальцы на ногах поджимаются у обоих. И в своих чувствах они тоже оба не сдерживаются. Чуя с нервным вздохом впивается в перебинтованное плечо, роняя слёзы на подушку, пока Дазай, медленно наращивая темп, одной рукой сжимает узкое бедро, а другой подтягивает Чую за талию всё ближе. Дальше всё как туманной дымкой окутывает: чьи на ком руки (или это ноги?), чьи стоны громче, а просьбы настойчивее. Бинты ли это Дазая запутались у Чуи в руках, или руки Чуи запутали Дазая в его же бинтах, а может сам Осаму в процессе решил их снять или для чего-то использовать и запутался (Всё-таки надо было их стянуть к херам). Ведь в действительности главное, что им обоим до этого нет абсолютно никакого дела, потому что дыхание у них одно на двоих, а сердце в груди заходится в такой гонке, что кровь в ушах заглушает любые звуки, кроме этого самого неровного дыхание в губы, на ухо, в шею. И в память со сладкой горечью и болью врезается только один момент. Рука, ещё секунду назад с силой сжимавшая простынь над головой, касается раскалённой кожи, неровно скользя и останавливаясь слева от середины груди, ровно в том месте, где с отчаянием пойманной в клетку птицы трепещет потрёпанное жизнью сердце самого дорого для Чуи человека. Чуя не дурак, не сентиментальный дурак тем более. Они оба знают, зачем сегодня сюда пришли. Но от одной мысли, что плоть под его рукой затихнет и остынет, кровь в жилах застывает, а мозг в страхе перестаёт обрабатывать информацию, посылая вполне очевидные запросы к слёзным железам. И только этот сбивчивый ритм способен в полной мере успокоить его собственный. Пусть и не на долго. Дазаю такая неприкрытая искренность льстит, но он полностью понимает и разделяет чувства партнёра. Потому что вдали друг от друга они будут отвечать за себя сами. Он может быть частично уверен в себе, но не в том, какие неприятности могут возникнуть здесь и сможет ли он на них вовремя повлиять. Поэтому, не глядя, опускает голову Чуе на грудь, притираясь ухом к оголённой коже. Прислушивается к взволнованному ритму и сбивчивому дыханию. Сейчас ведь можно. Только сейчас, на самом деле, и можно. Поэтому они сегодня здесь. Для них это далеко не первый и, хочется думать, не последний раз. Однако слова для них излишни, они только испортят всю значимость момента. И после этого они не проронят больше ни одного. В уютной тишине комнаты уснут, прижавшись друг к другу вплотную. В такой же звенящей тишине от укатившегося куда-то за кровать тепла проснуться. В молчаливом согласии посмотрят последний раз друг другу в лица, открытым скучающим взглядом, неловко улыбнуться и с неуёмной тоской в груди покинут нутро остывшей квартиры каждый в своё время и в свою сторону. А через несколько часов один из сотрудников разведки портовой мафии доложит о “неожиданном известие”, которое свидетельствует о том, что бывший исполнитель Портовой мафии, ныне числящийся сотрудником Вооружённого Детективного агентства, Дазай Осаму, был арестован государственными ищейками, как подозреваемый в длинном списке преступлений. Чуя на это лишь чуть услало вздохнет и вымученно улыбнётся. Ну что ж, вот и началась его игра.