Не отпускай меня

— Женя Медведева то, Женя Медведева сё, — передразнила она вслух, уткнувшись в экран ноутбука. — Дура, — добавила с раздражением, откидываясь на спинку дивана. Чай в кружке давно остыл. Но она даже не замечала — всё внутри горело. Как будто каждое слово, сказанное Этери Слуцкому, легло ей прямо под кожу. Это было не просто интервью. Это был плевок. Спокойный, холодный, как она умела. Всё в духе Этери Георгиевны: ни одного прямого оскорбления, ни одной фамильярности — но зато столько отравленных намёков, что Жене хотелось выть. Она снова нажала пробел. Фрагмент пошёл по новой. В третий раз. Зачем? Сама не знала. Может, чтобы убедиться, что ей не показалось. А может — чтобы ещё раз убедиться, что это именно про неё. Всё ещё про неё. Женю это выбесило. Сколько можно притворяться, что всё нормально? Она действительно избегала Этери. Изо всех сил. Потому что, как бы ни пыталась, её чувства не угасли. Ни в 2018-м. Ни позже. И если тогда, в те далекие канадские месяцы, хоть какая-то география могла служить щитом, то с пандемией всё изменилось. Коронавирус их не развёл, а наоборот — сблизил. И от этого было только хуже. Ближе — значит больнее. А держать дистанцию пришлось. Потому что спокойно смотреть на эту женщину Медведева так и не научилась. Не смогла. Знала — она никогда не будет её. Она просила Авербуха и менеджера забивать ей расписание до потери сознания: города, шоу, рекламы, съемки, лёд, перелёты. Всё — лишь бы не оставаться на месте. Когда звали из штаба Тутберидзе, она соглашалась, но только на Москву. Иногда — Петербург. Ради приличия. Ради уважения. Ради имиджа бывшего штаба. Но каждый такой выход был как через боль. А потом начались шуточки. Беспалевные, но предельно прозрачные. Загитова, кружащаяся возле неё на каждом мероприятии, как будто нарочно — будто чувствует, куда больнее ткнуть. И Этери, смотрящая на это с ледяным, но довольным лицом, в котором всё равно читалось больше, чем хотелось бы. Интервью стало последней каплей. Было столько яда, сколько Женя не слышала со времён 2018 года. С тех пор Медведева принципиально не комментировала ни одно соревнование, на котором появлялась Этери Георгиевна. Просто отказывалась. А та со временем и вовсе перестала ходить — поручила всё Дудакову и Глейхенгаузу. Интересно, почему?.. Шли месяцы. И вот Лина — бывшая спортсменка, теперь блогер — позвала Женю на подкаст. Формат «пижамной вечеринки» — чай, мягкий свет, разговоры по душам. Говорили обо всём — о шоу, о планах, о жизни после спорта. И вдруг — вопрос про интервью Этери. Женя сначала молчала. Потом поставила чашку. И посмотрела в объектив. Холодно. Очень тихо. Но так, что мурашки побежали. — Какая радость? Какая к чёрту радость? — произнесла она с той самой интонацией, которую знали её фанаты: спокойной, ровной, но убивающей наповал. — Я напомню, где и когда я закончила свою спортивную карьеру. Всё. — добавила она уже тише, но твёрдо. Она продолжала встречаться с Чигиревым. Говорила всем, что он носит её на руках. Так было проще. Так было безопасно. Светилась на всех мероприятиях. Смотрелась уверенно, сдержанно, красиво, хоть и иногда наигранно. И даже когда её позвали хедлайнером «Битвы школ» — именно в центр Этери Тутберидзе — она приехала. С мамой. С Чигиревым. Осталось только собаку взять… Казалось бы, всё — под контролем. Всё — как надо. Но потом — это интервью. И внутренний лёд треснул.

***

— Так ты что, даже комментировать не будешь? — спросила Константинова, когда они сидели вечером у Жени дома, развалившись на ковре с чипсами, вином и попыткой сделать вид, что всё это просто очередная пятничная встреча. — А что я должна комментировать? — отрезала Женя, — Это был спектакль, не интервью. — Ну, просто... она же знала, что ты посмотришь, — Настя осторожно потянулась за бокалом. — Может, специально? — Привлечь внимание? — фыркнула Женя. — Можно было сказать, что я — молодец. Что я выкладывалась. Что я старалась. Но нет. Лучше сказать, что «она не идеально катает» , «одни из её худших прокатов». — Может, она злится, что ты её игнорируешь? — вставила Стася, поедая копчёную колбаску. — Ты же даже на соревнования, где она бывает, не ходишь.  — Потому что не могу! — вспылила Женя. — Потому что, сука, не могу даже рядом стоять с ней! Смотрю — и будто снова 2016-17-й. Я себя опять малолеткой чувствую. Которая всё делает, чтобы заслужить хоть взгляд. Хоть что-нибудь. — Ну так и скажи ей. В лицо. — спокойно сказала Настя. Женя посмотрела на неё, как на сумасшедшую. — Скажи ей? Ты прикалываешься? Я уже лет 10 почти об этом молчу — и вдруг вот так: Здравствуйте, Этери Георгиевна, а вы знали, что я до сих пор не могу на вас спокойно смотреть, потому что вы у меня в голове ночами живёте? — Ну ты не дословно так скажи, — хмыкнула Стася. — Просто... заговори уже с ней, а не с экраном ноутбука. Сколько можно? — Мне каток нужен. Для шоу. — глухо сказала Женя после паузы. — У Авербуха всё забито. Да и в других местах тоже. — Так попроси у неё, — невозмутимо сказала Настя. — У Этери. — Ага. Привет, Этери Георгиевна. Я тебя публично и молча хейтила последние годы, зато теперь очень нужна твоя помощь. — Ну, она тебя тоже в интервью не особо гладила. Ничья ничья, — философски сказала Стася. — Ты ей хотя бы напиши. Женя покачала головой. — Не буду. Ни за что. Лучше на катке в Сокольниках натренируюсь, на открытом льду. Буду под вальс отмораживать ноги. Пока Женя ушла на кухню заваривать свой любимый расслабляющий китайский чай, Стася и Настя переглянулись. — Пиши. — прошипела Скопцова. — Пока она не видит. — Что писать? — шепотом спросила Стася, судорожно листая контакты в телефоне. — От её имени. Этери. Что хочет встретиться.  — Ты с ума сошла? А если она ответит? — Ну, придумаешь что-то. Главное — чтобы встреча состоялась. Остальное Женька сама разрулит. Стася криво улыбнулась и, найдя нужный контакт, набрала:   Женя Медведева [20:23]: Здравствуйте. Я бы хотела обсудить с вами кое-что. У вас будет завтра время? Ответ пришёл через несколько минут, но казалось — вечность:  

Этери Георгиевна [20:26]: Здравствуй. Можешь обсудить и здесь.

— Блин… — прошептала Стася. — Зараза. Женя Медведева [20:26]: Я думаю, нам стоит поговорить лично. Это важно.   

Этери Георгиевна [20:28]: Приходи завтра в ЦФК к часу.

 

Женя Медведева [20:28]: Спасибо. — Йес. — Стася подняла руки в воздух. — Теперь иди сама Женьке говори.

***

На следующее утро Медведева ворчала, материлась, угрожала всем подряд, в том числе и Скопцовой с Константиновой, но… переодевалась. Почему-то особенно тщательно. Перебрала три комплекта, прежде чем остановилась на коричневом оверсайз-костюме. Он был сдержанный. Солидный. Такой, в каком не видно, как у тебя дрожат руки. — Дура. — сказала она себе в зеркало. — И всё равно идёшь. Новый каток был непривычно тихий. Ни смеха, ни детского визга. Ни звука скольжения. Всё как будто застыло. Женя прошла в незнакомый кабинет, дверь была приоткрыта. Другой стол. Но та же лампа. Те же бумажные кипы. И та же спина, прямая и холодная, будто выточенная изо льда. — Здравствуйте, — тихо, но чётко произнесла Женя, закрывая за собой дверь. Этери даже не подняла головы. — Здравствуй, Женя, — ровно, почти безэмоционально. — Всё так же в бумажной волоките… Эх, ничего не меняется, — с нарочитой бодростью проговорила она и шагнула чуть ближе, — бумаги на столе, девочки на первых местах, благодарная Загитова под рукой… Всё по-старому, хорошо ведь? — Ты не права. Кое-что всё-таки изменилось, — Уголок губ Тутберидзе чуть дёрнулся. Она медленно подняла взгляд. — И что же? — бросила с вызовом. — Ты, — просто сказала Этери. Эта фраза пронзила, как лезвие под рёбра. Женя на долю секунды отвела взгляд, но быстро собралась. — Олимпиада меняет людей, — почти процедила. — А я не про Олимпиаду, — тренер наконец отложила ручку и аккуратно собрала бумаги в файл. — Ты пришла, чтобы поругаться? Мы могли бы сделать это по телефону. Думаю, тебя уже дожидаются внизу. — Нет, не дожидаются. Я… — брюнетка выдохнула, заставляя себя говорить, — я устраиваю шоу. В честь 25-летия. Мне нужен лёд. Этери молчала. Взгляд стал тяжелее. Изучающий. — Какая прелесть. А что, у Авербуха каток отобрали? — Нет, он занят. Там по часам расписано. До глубокой ночи. — А ЦСКА, которому ты так благодарна? — Там дети и тесно. — девушка начинала терять терпение. — Даже у Плющенко не нашлось местечка? — с подчеркнутым удивлением спросила Этери. — Я не пошла туда! — вспыхнула Женя. — Но, судя по нашему разговору, зря. Видимо, стоило. Она резко встала, будто собиралась выйти. Ушла бы — если бы не следующее: — Сядь, — спокойно, без повышения тона. Но так, что Медведева замерла. Потом всё же опустилась обратно. — Когда твоё 25-летие? «Ну конечно. Сделай вид, что не помнишь.» – подумала Медведева. — Девятнадцатого. — Девятнадцатого чего? — Хуября, — резко, почти с вызовом. — Дошутишься — и тренироваться будешь на уличном льду, — сказала Этери Георгиевна строго, но не без иронии. — Я не знаю точно, когда у нас бывают свободные часы. Надо поговорить с администрацией. Я дам тебе список. Женя замолчала. Она смотрела на неё. На черты лица, знакомые до боли. На взгляд, в котором столько всего было раньше — и которого теперь будто бы не осталось. — Спасибо, Этери Георгиевна, — тихо, почти искренне. — Не за что, — сухо ответила та. Через пару дней Тутберидзе прислала ей файл. Без лишних слов. В нём были возможные временные окна для льда. Параллельно пришло короткое сообщение:  

Этери Георгиевна [19:47]: Прыгать ничего не вздумай. Даже сальхов. И скажи, нужна ли помощь врачей. Ты слишком похудела.

Женя не ответила. Но прочла. Несколько раз. А потом, в один из вечеров, когда каток был полностью в её распоряжении, она вышла на лёд в платье Карениной. И на удивление не стала катать Каренину. Она катала короткую программу 2017 года. Каждое движение отзывалось в теле, как эхо. Каждая рука, каждый поворот головы — всё жило заново. И в конце, в финальной позе, она замерла… и рухнула прямо на лёд. Не из усталости. Из-за эмоций. Она не сразу поняла, что за ней кто-то наблюдает. Услышала голос только тогда, когда уже лежала на холодной глади. — Ты перепутала платье или программу? Женя не открыла глаз. Улыбнулась устало. — Я перепутала… Думала, что любовь, — тихо пропела она строчку из песни. — Бубнишь что-то, прохлаждаешься… потом по врачам тебя таскать, Медведева, — вздохнула Этери. — Ну да. Я же не такая послушная и правильная, как Алиночка Загитова, — язвительно протянула Женя, не двигаясь. — Господи. Причём тут Загитова? Женя молчала. И лёд казался теплее, чем всё, что стояло между ними. — А при том, что Вы её защищаете каждый раз, будто она святая, – устало бросила Женя, подходя к бортику. – А я у всегда была трудной, капризной, неблагодарной. Удобной никогда не была, да? Тутберидзе молчала, но по глазам было видно — попало. Фигуристка, разогретая своей же злостью, продолжила: — И Вы решили, что в интервью можно наконец сказать всё, что думаете? Чтобы красиво поставить точку? — Это не была точка, – спокойно, без нажима ответила Этери. — Это был вопрос, на который надо было дать ответ. — Я пришла не за этим. Мне нужен каток, а не разговор по душам, – Женя скрестила руки, отстранилась от бортика — Каток ты получишь. Я уже сказала. Тренируйся, делай своё шоу. Остальное меня не интересует, – блондинка повернулась и пошла к выходу, но на ходу добавила, не оборачиваясь: — И платье не меняй. Оно тебе всё ещё идёт. Медведева резко подняла глаза, но Этери уже скрылась за дверью. Она осталась одна на пустом катке, в этом дурацком платье и с сердцем, которое всё ещё умело биться не в тему. — Всё ещё идёт… – передразнила она шёпотом, с усмешкой. — Сама ты идёшь. К чёрту.   Она вернулась в центр льда, сделала глубокий вдох и снова начала прокат. Потому что шоу будет. И потому что теперь это её лёд.

***

До шоу оставалась неделя. Женя волновалась — не из-за того, что недавно рассталась с парнем (ей, по правде, было ни холодно ни жарко), а потому что это было её первое шоу. Собственное. Всё было готово: костюмы, музыка, номера, свет. Осталось только раздать пригласительные. Авербух, Сергей Викторович и Даниил Маркович приняли их с благодарностью. Осталась она. Их коллега. — Этери Георгиевна, вы заняты? — Женя подошла к сидению у бортика, где та сидела, сосредоточенно наблюдая за катанием. — Нет, Медведева, — не отрывая взгляда от блокнота и поправляя очки, ответила женщина. — Всего лишь смотрю, как дети на коньках ездят. — Ладно… тогда я потом подойду, — брюнетка уже хотела развернуться, когда услышала: — Что-то случилось? — Нет… Типа да? Я хотела бы пригласить вас на своё шоу. 15 ноября. — Она протянула конверт. Этери растерялась. Впервые. Впервые за долгие годы ученица приглашала её на что-то своё. И не просто ученица — Женька Медведева. Та самая. Но в голове промелькнули заголовки, камеры, шёпот за спиной. Оно ей надо? И Жене? — Жень, спасибо за приглашение. Правда. Но… Даня и Серёжа уже идут. А у нас тут подготовки. Ты же понимаешь. Мир Жениной мечты рушился не впервые. Первый раз — на Олимпиаде, второй — сейчас. Боль, знакомая, но не притупившаяся со временем, снова вцепилась в грудную клетку. — Угу. Я понимаю, — бросила она, быстро отводя взгляд, чтобы не выдать себя. — Мне в ателье ещё. До свидания. Она ушла, не дождавшись ответа. А Тутберидзе смотрела ей вслед и впервые за долгое время чувствовала — сделала больно. Очень больно. Шоу прошло великолепно. Женя блистала, выход за выходом, номер за номером. В финале, когда наступила минута благодарностей, едва стояла на ногах. Юля буквально затащила её на пресс-конференцию. — А не думали пригласить Этери Тутберидзе? — раздался голос из зала. — Вы серьёзно думаете, что мы не звали Этери Георгиевну? Звали. Просто, видимо, не смогла. По личным причинам, — сказала Медведева, устало выдохнув. — Этери Георгиевна — главный человек в моей… спортивной карьере. Без неё не было бы и этого шоу. Этери смотрела записи, которые скидывали Даня и Сергей, читала посты в соцсетях. Видела и это интервью. И даже сторис выложила: кадр с ребятами на катке и подпись — «Кому-то праздники, а кому-то — работа». Когда все поехали праздновать шоу, Женя увидела эту публикацию и сникла. Подруги сразу поняли, что случилось, обняли, окружили заботой. Но было ощущение: что-то осталось невыносимо незавершённым. А потом пришёл день рождения. Женя ждала. Молча. Только от неё — одного короткого сообщения. И дождалась.

Этери Георгиевна [23:44]: С днём рождения!  

Женя Медведева [23:44]: Оно вот-вот закончится. Спасибо, что вовремя поздравили.

Этери Георгиевна [23:45]: Кто-то без настроения?

Женя Медведева [23:46]: Скорее, кому-то его испортили.

Этери Георгиевна [23:53]: Понятно.

— Да пошла ты на хуй! — бросила Женя, метнув телефон в подушку с такой злостью, будто хотела разбить им и стену, и то, что внутри. После этого, спустя два месяца, они перестали даже притворяться. Никаких репостов, никаких комментариев, никаких «всё хорошо». И оставались бы в этом холодном равновесии, если бы не одно «но». — Жень, умоляю тебя. Мне правда некого больше просить, — Трусова звучала отчаянно. — Анька пересралась с ней, не выйдет точно. А мне врач запретил лёд вообще. — Саша, ты знаешь, как мне тяжело с ней. Мне хватило. — Пожалуйста. Я в долгу не останусь. Хочешь, даже сына в честь тебя назову! — Господи, не надо, — выдохнула Медведева. — Хорошо. Заменю тебя.Но в первую и последний раз. — Спасибо, обожаю тебя! Судьба снова подсовывала ту же карту. Её, упрямую, холодную, невозможную, но до сих пор любимую. Женя Медведева [18:02]: Сашу в шоу заменю я. Ответом послужил простой палец вверх. Это стало последней каплей. И в тот вечер, около десяти часов вечера, Медведева постучалась в дверь квартиры главного тренера страны по фигурному катанию. В груди всё кипело. — Что ты здесь делаешь? — открыла та, удивлённая. — Пропустите, — коротко ответила Женя, не дожидаясь разрешения. — Женя?.. — Так. Слушайте и не перебивайте, — начала она, и голос сорвался на первом же слове. — Меня достало, что в каждом интервью вы упоминаете меня как последнюю дуру. «Стараюсь не приближать, так было с Женей…» и мне не надо сидеть и копаться где-то у себя внутри и знать какую-то правду, потому что я и так её знаю!!! Около 20 раз моё имя звучало в интервью! И нигде в положительном ключе не было произнесено!!! — Водички? — чересчур спокойно предложила Этери. — Нет! — вспыхнула Медведева. — Вы не пришли в шоу. Хотя могли. Хоть на час, хоть на две минуты! Но я это же я предательница, 11 лет променяла на Орсера! — голос начал предательски дрожать, — только Орсер меня со своей семьей не знакомил, и на день рождения ни разу не поздравлял, и Женю в кляре со мной не играл… Она тяжело дышала. Слёзы уже не стояли в глазах, а текли по щекам. — Только Орсер собирал меня по кусочкам… а Вы… Вы… — голос Жени дрогнул. — Вы не просто меня бросили. Вы меня уничтожили. И всё это время, всё это чёртово время делали вид, что ничего не происходит! Она уже не сдерживалась. Слова срывались с языка, как снежные лавины с ледника — необратимо и с разрушительной силой. — Я любила Вас, — прошептала Женя, так тихо, что на мгновение в комнате стало звеняще-глухо. — Чёрт побери, я до сих пор тебя люблю. Этери медленно выпрямилась. Посмотрела на неё поверх очков. Спокойно. Даже чересчур.   — Ты думаешь, я не видела? — голос был ровным, почти убаюкивающим, но за этим тоном чувствовался лёд. — Все эти взгляды. Эти "случайные" прикосновения. Женя… тебе было шестнадцать. У тебя в голове такой ветер гулял, что ты на адреналине запрещённые каскады прыгала.   Женя замерла, сердце колотилось. Но Тутберидзе продолжила: — Это не то, что тебе надо. Я сломала тебе мечту. Я — не решение, не спасение. И уж точно не любовь всей твоей жизни. Ты найдёшь нормального человека. Того, кто тебя не ломал. Кто не старше тебя на двадцать пять лет. Кто не… — Заткнись! — выдохнула Медведева и стиснула кулаки. — Зачем ты всегда всё обесцениваешь?! Зачем ты всегда решаешь за меня, чего мне "надо", а чего — нет? Ты всё знала, и всё равно… — её голос надломился, — всё равно делала вид, что ничего не происходит. Даже сейчас! Слёзы струились по щекам. Она подошла ближе, и, не зная, что делать с этим чувством, с этим горем, с этой невыносимой любовью — слабенько, как обиженный ребёнок, начала стучать кулачками по плечам Этери. Не по-настоящему. Не с болью. С отчаянием. — Ненавижу… — шептала она сквозь слёзы. — Ненавижу тебя за то, что знали… что молчала… что позволяла мне думать, будто это всё — только в моей голове…   И тогда Этери медленно, почти неуверенно, но твёрдо протянула руки. Не оттолкнула. Не отстранилась. Она просто прижала Женьку к себе, заключив в неуклюжее, но крепкое объятие.   — Тише, — сказала она. — Тише, девочка моя. Всё уже. Всё. Женя рыдала у неё на плече, сжав пальцы в ткань её свитера, как будто боялась снова отпустить. Как будто знала — это может быть в первый и в последний раз.   А Этери гладила её по спине, молча. Без слов, без обещаний. Только — была.  Прошло несколько минут. Может, десять. Может, вечность. Женя больше не плакала — только изредка всхлипывала, уткнувшись носом в плечо женщины. Они сидели на диване. Напротив них, как будто чувствуя настроение, молчал телевизор с выключенным экраном. На диване спокойно устроилась Мишель — пушистая, с ласковыми глазами. Женя время от времени проводила пальцами по её шелковистой шерсти, как будто пытаясь вернуть себе ощущение реальности через прикосновения. — Ты всегда была хорошей девочкой, — вдруг сказала Этери. Тихо. Почти шёпотом. — Целеустремлённой. Я бы даже сказала — одержимой. Женя не отвечала. Только чуть крепче прижалась щекой к её плечу. Ей было стыдно за вспышку, за то, как она себя повела… но ещё больше — за то, что в глубине души надеялась на этот момент. Тутберидзе продолжила, словно проговаривая вслух воспоминание: — Мне было… не по себе, когда я впервые это поняла. Знаешь, когда? Ты каталась в Хельсинки. Глаза были какие-то… не по возрасту взрослые. Ты выходила на лёд и смотрела только на меня. Не на судей. Не на родителей. Только — на меня. Женя чуть улыбнулась сквозь остатки слёз. Помнила. Очень хорошо помнила. — А потом ты стала приходить раньше всех. И оставаться дольше всех. Могла просто сидеть на трибуне, якобы слушать музыку в наушниках. Но всё время поглядывала вниз. На меня. Не на лёд, не на девочек… — Этери чуть вздохнула. — Ты думала, я не замечаю. А я всё замечала. — И почему… — хрипло выдавила брюнетка, — почему ты ничего не сказала? — Потому что ты была ребёнком. Потому что я была твоим тренером. Потому что это была любовь… из разряда тех, которые никогда не должны становиться реальностью. Женя молчала. Гладила Мишель, и взгляд её был направлен куда-то в сторону — не на Этери, не на пол. Куда-то вглубь себя. — Мне казалось, ты вырастешь, всё забудешь. Найдёшь кого-то… нормального. Тебе будет легче. А я… просто исчезну из твоей жизни. — Ты не исчезла, — тихо сказала Медведева. — И это и хорошо, и больно одновременно. Этери не ответила. Только положила ладонь ей на плечо. Осторожно, будто боясь спугнуть. — Что теперь будет? — спросила Женя после долгой паузы. Голос её звучал по-детски уязвимо. — Не знаю, — ответила Этери. — Но мы с тобой, кажется, впервые за столько лет говорим честно. Мишель потянулась, зевнула и перевернулась на спину, подставляя пузо под руку Жени. Та рассмеялась сквозь остатки слёз и потянулась её погладить. — Как думаешь… она тоже влюблена? — пошутила она. Этери наконец улыбнулась. Тихо, устало, но по-настоящему. — Скорее, просто умнее нас обеих. Молчит, наблюдает. И всё понимает. — Я, наверное, после этого шоу… уеду, — как бы между делом сказала Женя, не отрывая взгляда от разминки перед зеркалом. — В Дубай. Жить. Буду приезжать только к Илье на шоу и съемки. Тишина. Только скольжение лезвий по льду и далёкие команды в тренировочном зале. — Ну, наконец-то солнце в твоей жизни появится, — хмыкнула Этери, не оборачиваясь. — А то у нас тут как-то серовато. Женя невольно улыбнулась. Слишком по-этериевски. Ни намёка на эмоцию, но внутри — ледяной укол. Разочарование? Грусть? Никогда не признается. — Даня уже что-то напридумывал, — продолжила Этери спустя секунду. — Так что поставим тебе новую программу. Дерзкая. Подойдёт тебе, я чувствую. Женя кивнула. И вдруг стало легче. То ли потому, что впервые сказали друг другу правду. То ли потому, что обе знали — это последний раз. Тур пролетел быстро — как будто всё происходило в каком-то странном сне. Рейсы, отели, ледовые арены, гримёрки, крики за кулисами, смех. А под конец, после шоу в Алматы, на душе у Жени стало особенно тяжело. Она не была сентиментальной, но в номере, лёжа на кровати и глядя в белый потолок, впервые за долгое время не могла понять, чего ей не хватает — свободы или, наоборот, этой привязанности. Решив напомнить себе, что всё — закончено, она встала и направилась к номеру Этери. Странно — но чувствовала, что та будет одна. Она постучала. Через пару секунд дверь отворилась. — Почему ты не на ужине? — спросила Этери, приоткрывая дверь. — Я не ем в это время, — коротко бросила Женя. — Я пройду? — Проходи. Женя вошла. Комната пахла дорогим парфюмом и свежим чаем. На столе лежала раскрытый блокнот с какими-то записями. Всё, как всегда. Всё, как раньше. — Как и договаривались, это моё последнее шоу, — произнесла Женя, облокотившись о спинку дивана. — Мы не договаривались, — спокойно ответила Этери. — Это ты так решила. — Не надо делать из меня виноватую, — хмыкнула Женя. — Ты же сама понимаешь, почему я так поступаю. Этери медленно кивнула. Молчание. Признание без слов. — Спасибо, что выручила, — добавила она. — Я не представляю, кого бы пришлось ставить вместо Сашки. Была бы катастрофа. — Не за что. Это был мой дружеский долг. — Женя улыбнулась, но не сердцем. — У меня рейс уже завтра. Так что… прощай, Этери Георгиевна. Она протянула руку. Холодно. Официально. Отстранённо. — Прощай, Женька, — так же спокойно ответила Этери и пожала руку. Но ни одна из них не отпустила. Их пальцы сжались крепче, чем нужно. Глаза зацепились за глаза. Простое касание вдруг стало пульсирующим. Слишком долгий взгляд. Слишком много в нём — боли, привязанности, прошлого. Этери шагнула ближе. Женя опустила взгляд на её губы. Всё случилось быстро — как воспоминание, которому не дали угаснуть. Их губы слились в поцелуе. Глубоком, болезненном, сдержанном только внешне, но внутри — рвущем на части. Они были рядом. Ближе, чем когда-либо. Женя обняла её за талию, пальцы сжались в ткани футболки, Этери провела рукой по её затылку, удерживая, впитывая, как будто это был воздух. И больше не было «ученицы» и «тренера», «прошлого» и «будущего». Была только эта ночь. Только это решение — впервые быть настоящими. Их тела соприкоснулись почти с треском — как если бы что-то лопнуло внутри. Напряжение, сдерживаемое годами, теперь разряжалось в каждом движении. Женя обхватила ладонями лицо Этери, поцеловала — жадно, с нажимом, с замедлением в конце, когда прикусывала нижнюю губу. Язык нашёл путь сам — знакомый и новый одновременно. Этери стянула с неё футболку и провела рукой от шеи до пупка, медленно, будто запоминала на ощупь. Женя вздрогнула, и её пальцы уже скользили по изгибу талии, ниже, к бедру, мягко обхватывая, а потом — внутрь. Ладонь на животе Этери, пальцы осторожно раздвигают половые губы, находят клитор — и касаются едва, подушечками, замедленно. — Скажи, если… — начала Женя, но Этери перехватила её руку и, направляя движение, сказала тихо: — Продолжай. Она была тёплой, влажной, чувствительной. Женя знала, куда касаться — будто чувствовала тело по реакции: как подрагивают мышцы на внутренней поверхности бёдер, как укорачивается дыхание, как подрагивает живот. Один палец вошёл в неё медленно, глубоко, и Этери тихо выдохнула. Второй — после паузы, и ритм стал чуть быстрее.   Этери обнимала её ногами, ловила губами мочку уха, шептала ей что-то непонятное, бессвязное — имя, полуслова, звуки. Женя касалась её груди — не как объекта, а как места силы: прижимала, целовала, ласкала соски губами, проводя языком, пока те не напряглись под её вниманием. Когда тело Этери задрожало, когда волна нарастала и охватила её, она крепче прижалась к Жене, словно не хотела отпускать. Оргазм прошёл через неё как ток: она вскрикнула, глухо, сжав зубы, а потом выдохнула — долго, будто это был последний воздух на свете. Женя лежала, не двигаясь, её кожа ещё хранила жар только что произошедшего. В голове всё плыло — не от усталости, а от того, как быстро и естественно всё перешло из слов в касания, из сомнений в жажду близости. Она закрыла глаза — и в этот момент почувствовала, как Этери вновь приблизилась, скользнула рядом, её дыхание было горячим, неровным. Тутберидзе не спешила. Она наклонилась, медленно провела поцелуем вдоль ключицы, ниже. Медведева дрожала под этим вниманием — будто вся она состояла из оголённых нервов, будто каждое прикосновение рождалось внутри неё. Этери скользнула губами к её груди, язык коснулся соска — мягко, едва ощутимо, но Женя ахнула, выгибаясь навстречу. Всё тело отзывалось на её ласки. Её пальцы зарылись в кудрявые волосы, и в этом жесте было не только желание, но и отчаянная потребность — быть понятой, услышанной, собранной по частям. Этери словно это чувствовала. Она продолжала — чуть смелее, чуть глубже, опускаясь по животу, оставляя влажную, горячую дорожку поцелуев. Женя прикусила губу, в груди теснилось что-то слишком большое для слов. Когда язык женщины коснулся её самого сокровенного, брюнетка громко выдохнула, её бёдра дрогнули, принимая, позволяя. Это было не спешно, не требовательно — Этери знала её тело, будто учила его всю жизнь. Касания были точными, но бережными. Женя задыхалась, будто каждое движение вытаскивало из неё то, что она так долго держала внутри. — Тери… Тери… — шептала она, почти всхлипывая, и в этих словах было всё — благодарность, любовь, обида, нежность, вечное «почему ты не моя». Этери ответила не словами, а ритмом — ровным, глубоким, без остатка отдаваясь ей. Женя вскрикнула, когда накатила волна — её тело выгнулось, а пальцы вцепились в кудри Тутберидзе, будто только она и могла удержать её в этом реальном мире. Когда всё стихло, Тутберидзе поднялась и легла рядом, всё ещё дыша тяжело. Женя, всё ещё потрясённая, прижалась к ней, проводя пальцами по линии подбородка, словно хотела убедиться, что всё это — не сон. Она лежала, прижавшись лбом к её плечу, и впервые за много лет чувствовала себя не потерянной — а нашедшей. — Не уезжай от меня на этот раз. Женя вздрогнула. Не потому что не ожидала, а потому что слишком сильно этого хотела. — Останься, — повторила Этери, тише. — Мне плевать на возраст, на статус, на то, что подумают. Я не хочу больше делать вид, что ты для меня — просто часть прошлого. — А если я останусь… что дальше? — А дальше — как получится. Мы же с тобой умеем жить в невозможном. Женя улыбнулась сквозь слёзы. Они лежали так, укрытые одним одеялом, прижавшись друг к другу, и в этом было что-то невероятно домашнее.  На следующий день рейс в Дубай вылетел без одной пассажирки. А в московской квартире Этери Тутберидзе, едва заметно и будто само собой, появилось второе полотенце на крючке, рядом в стаканчике — щётка с синей полоской. В гардеробной начали заполняться полки — аккуратно сложенные футболки, парочка уютных свитеров, которые девушка импульсивно покупала и пару пар обуви, каждая вещь словно находила своё место. А на кухне, рядом с её любимой чашкой, стояла ещё одна — с потёртым рисунком их собак с надписью «Женька», и в ней уже остывал утренний кофе, который Этери заваривала специально для своей любимой девочки.