Letters to the one who remains silent.

Бомгю пишет первое письмо ночью. Он сидит на полу своей комнаты, закутавшись в одеяло, и в голове пульсирует одна-единственная мысль. я не могу сказать тебе это вслух, но если ты прочтёшь может, почувствуешь. “Ты улыбаешься по-особенному, когда не знаешь, что на тебя смотрят. Мне страшно, но я начинаю надеяться. Это неправильно?” Он аккуратно складывает лист, без подписи, без лишних слов, и утром, уходя на репетицию, оставляет его на столе в комнате Енджуна. Енджун не говорит ничего. Но на следующий день письмо пропадает. тогда Бомгю пишет второе, третье. “Иногда мне кажется, что я вижу в тебе не только друга, я глупый верно?” “Ты обнимаешь меня, и мне становится оак спокойно внутри. Это — моё любимое место.” Каждое письмо — как шёпот. Как попытка дотронуться до него не словами, а ощущениями. & Он не знает, догадывается ли Енджун. Тот читает молча, не высказывается, не меняется. Всё как всегда. И от этого сердце Бомгю медленно тонет. Но на пятнадцатое письмо ответа нет. Ни взгляда, ни случайного касания. Только тишина.  Бомгю решает остановиться. На последнем листке он пишет:  “Если ты знаешь приди. Если не знаешь я прощаю. Я просто устал молчать.” Он оставляет его на том же месте и уходит. Закрывает за собой дверь и впервые за всё это время не оборачивается. & Вечером в его комнату кто-то входит. Тихо. Осторожно. Енджун. В руках все письма. На лице что-то между растерянностью и чем-то таким, что Бомгю никогда раньше не видел. — Я знал, — говорит он. — Просто боялся сказать что-то не так. А потом понял — ты всё уже сказал. И мне больше нечего бояться. В комнате тихо, но между ними воздух звенит от напряжения, как будто каждое письмо, каждый взгляд, каждый не сказанный вслух «я скучал» всё слилось в этот момент. Бомгю садится на кровать, ноги поджаты, руки дрожат. Он не может смотреть Енджуну в глаза, хотя тот стоит совсем рядом. Как будто, если их взгляды встретятся всё станет слишком реальным. — Ты злишься? — тихо спрашивает Бомгю. — За то, что я… — Нет, — перебивает Енджун и делает шаг ближе. — Я злюсь на себя. За то, что понял слишком поздно, что каждое твоё слово — это то, чего я сам не мог сказать. Он кладёт письма на кровать между ними. Один из них раскрывается тот, где Бомгю написал: «Ты — самое тихое “останься”, которое я когда-либо слышал.» Енджун касается пальцами этого листа, а потом ладони Бомгю. Осторожно, будто боясь, что тот исчезнет. — Я не знаю, как это правильно сказать, — говорит он. — Но я чувствовал. И чувствую. Всё, что в этих письмах. Только теперь я хочу говорить об этом вслух. Бомгю всё ещё молчит. Но сжимает его руку в ответ. Крепко. Они остаются в комнате, вдвоём, наедине со своими страхами, с недосказанными словами и новой тишиной, не гнетущей, а тёплой. Такой, в которой хочется остаться. — Можешь написать мне ещё одно письмо?— шепчет Енджун. — Зачем? — улыбается Бомгю. — Ты же здесь. — Просто. Мне нравится, как ты меня чувствуешь на бумаге. Бомгю смеётся. И впервые за долгое время искренне, легко, без напряжения. Потому что теперь всё по-настоящему.